Золотые нити

      Пальцы касаются чёткого следа от копыт. Мягкая разрыхлённость кажется раскалённой, как меч, который успевают облизать огненные языки. Они тянутся чуть неровной дорожкой дальше, ведут в густоту леса, залитого тёплым летним солнцем, будто злыми духами манят на верную гибель. Ловушка для охотника — чтобы тот обернулся пугливой дичью; заплутавшей, испуганной, но ищущей, как спастись.       Он медленно вытягивается по весь рост. Прислушивается к окружающим звукам, мягкими руками обнимающими за могучие плечи. Шёпот дриад, прячущихся за стволы своих деревьев, превращается в шелест листьев — подрагивают на тёплом-тёплом ветру, играют музыку, как самые умелые музыканты, а им вторит почти фантомное шуршание в траве. Жизнь, куда не брось взор, так и пышет. Где-то вдалеке, впереди, слышно, как свежестью журчит ручей. Совсем небольшой, спускающийся с горы тонкой водяной полоской, но её достаточно, чтобы вдоволь напиться.       Мидей крепче сжимает в руке лук, чья деревянная поверхность успевает нагреться под жаром ладони. Глядит точно прямо, будто видит картины прошлого, приходящие перед глазами в движение; блёклые силуэты толкают в спину, хохочут птичьим криком — велят наконец пойти дальше. Макушкой он ощущает испытывающий взор богов свысока — с недосягаемых для человека вершин; следят неустанно, готовые покарать или протянуть руку помощи.       Лесная зелень играет красками. То выцветает до слепящей яркости под лучами солнца, то темнеет загадкой. Двигаться без тяжёлого обмундирования непривычно; на плечо не давит золото наплечника, а пояс не оттягивает родная неподъёмность меча. Всё оставлено в небольшом лагере в нескольких минутах отсюда: слишком громоздкое и тихо позвякивающее, чтобы так просто брать на охоту.       Оленья поступь плотно впечатывается в почву. Свежая совсем, будто зверь только-только здесь неторопливо прошёл тут, вальяжно перекатываясь с копыта на копыто. Обострённое чутьё уверенно тянет точно вперёд, прямо по этим самым следам, не сходя с тонкой тропки; ведёт, натянув золотую нить, не дающую сбиться с пути.       Мидей искренне надеется, за время его отсутствия в лагере никто не рискнёт позариться на оставленное там добро — хорошо припрятанное, но пираты и разбойники — малаки ушлые, только глаза отведи, как оберут до нитки — хорошо, если вообще в исподнем останешься, некоторые тащат всё до последнего и носа не воротят. Он уже достаточно долго странствует, повидать смог многое — однажды не повезло в пылу битвы потерять серьгу, резной диковинкой покачивающуюся в ухе. Так один небогатый торговец нашёл тем же вечером, но вместо того, чтобы добросовестно найти владельца и вернуть, — сразу на прилавок положил, выдавая за древний-древний артефакт. Сами боги нашептали Мидею, что перед уходом из того городка нужно пройтись по рынку, закупиться едой, если повезёт; и он не забудет, как мужичок съёжился весь под огненным взглядом и о прощении молил — говорил, Гермес совсем попутал.       Длинная, но лёгкая стрела ложится в руку. Скользнув ближе к густому кусту, Мидей слегка пригибается, цепко оглядывая кристальную чистоту ручья. Вода поднимает из тёмных глубин желание тоже склониться, напившись вдоволь — чтоб живот распёрло, а по подбородку потекли холодные капли. Но, не поддаваясь самому себе, безошибочно находит цель на противоположной стороне. Довольно жирный и откормившийся дарами леса олень беспечно пьёт, спрятав нос — только ушами подёргивает на какофонию окружающих звуков.       На такую тушу точно ни раз охоту открывали — уж больно сытно выглядит, проезжающие мимо охотники не могли не заметить, какой олень водится в этом не самом большом лесу. Удача точно благоволит животине. И Мидей, наводя лук, готов бросить им двоим вызов. Чем труднее достаётся победа в битве, тем она заслуженнее и интереснее.       Острый кончик стрелы смотрит в оленью грудную клетку. Шуршит трава; ветер слабо треплет волосы, играется с косичкой, напоминающей о родном доме, который пришлось покинуть. Мидей дышит реже, тише, будто бы сливаясь с лесом и становясь его неотъемлемой частью — сатиром, играющим на лире, окроплённой в крови. Медленно натягивается тетива, а пальцы уже готовы отпустить стрелу — и пусть мчится, пронзая самое сердце, нанизывая его на себя, ещё истошно колотящееся.       Громкий крик землетрясением сотрясает округу:       — В сторону!       Мидей по привычке — по воинской подготовке, въевшейся в кости — дёргается влево, перекатывается, а там, где он сидел буквально мгновением назад, со свистом рвёт пространство ещё одна стрела. Быстрая, сверкнувшая молния, будто треском своим поёт о победе, а затем беспощадно вгрызается в плоть. Из пышных кустов позади слышится пронзительный визг, но так и не переходит в жалобный скулёж — обрывается.       Олень, напуганный шумом, резво скрывается из виду.       А через ручей ловко перепрыгивает мужчина, держащий в руке резной лук; он грациозно прыгает по скользким камням, совсем не боясь оплошать и свалиться задом в горную воду. Мидей хмурит брови, вздёрнув голову; врезается потяжелевшим взглядом в чужой, а там — мягкие облака, плывущие по небу; там — камень скал и бурлящая хитрость, разливающаяся довольной улыбкой на губах.       Время будто бы останавливается. Замерзает, такое нежное и уязвимое; тормозит и голос леса, шепчущий что-то на неизвестном языке богов — на забытом ныне, — только сердце, обросшее непробиваемой бронёй, в груди бухает. Выдох — и всё возвращается, обрушивается на плечи лавиной до назойливого звона в ушах. Мидей трясёт головой, как гривой, и наконец поднимается на ноги.       — Из-за тебя, — гудит его голос, — сбежала моя еда.       Незнакомый мужчина, сделав виноватое лицо, пожимает плечами:       — Вот так благодарность! А ведь если бы не я и не моя душевная доброта, — колокольчиками звенит смех, — то едой уже был бы ты.       Фамильярничает, будто они давние друзья.       — Не говорили, — Мидей щурится, — что смотреть в пасть льву — опасно?       Улыбка. Мягкая, как то же облако, что и в глазах отражается; небесная лазурь — яркая, летняя. Он ничего не отвечает, только поворачивается спиной и приближается к тем кустам, куда угодила выпущенная стрела. Интерес — и толика едкого раздражения — кусает за пятки. Под сандалиями хрустят мелкие веточки, иссушённые жаром, разламываются, когда Мидей подходит ближе и, скрестив руки на груди, заглядывает через чужое плечо.       Волчья туша не шевелится. Мёртвый — милосердно убитый одним лихим выстрелом. В груди жарко пульсирует, отзывается уважением, а солоноватый аромат щекочет ноздри. Пальцы этого Спасителя, так и не назвавшего своего имени, шарят по серой шкуре, утопая в мягком меху, и умело дёргают за древко.       Какая глупость — разве Мидей мог так просто не заметить хищника, крадущегося за спиной? Быть может, он тоже охотился на удачливого оленя, вновь разминувшегося с удушливыми объятиями Танатоса. Или всё же человек показался куда более лёгкой добычей, чем быстроногий зверь?       От одного худоватого волка отбиться вполне возможно, главное сразу выставить вперёд руку, на которой золотым браслетом сияет наруч, чтобы острые зубы впились в холодный металл, а не в сжимающееся горло. Мидей недовольно пыхтит, прикусывая нижнюю губу. Новые шрамы — не беда, они только показывают стать и украшают, но воспитание так и подбирается к глотке простой благодарностью за помощь. Пусть в ходе неё проблем появилось куда больше — во всяком случае, как воевать с ранами Мидей хорошо знает, а как с пустым, воющим животом — не очень.       — Я бы и сам справился, — вздыхает громко. — Но благодарю.       — Самоуверенность — казнь многих, слышал когда-нибудь? — кряхтит спаситель, вытаскивая волка на короткую траву, неровными островками всплывающую на земляной поверхности. Мидей мрачнеет с каждым словом. — Но приятно слышать, что не упрямишься ослом, — и, подхватив тушу крепкими руками, ловко закидывает на своё плечо. Смотрит — пристально, изучающе, гипнотизирующе. — А согласишься ли ты, воин, — улыбается с сочащейся загадочностью, протягивая костлявую лапу вечного забвения, — разделить со мной сегодняшний улов? Шкуру-то можно продать, а вот мясо я один не осилю. Тем более, — склоняет голову вбок, позволив коротким прядям леденящим поцелуем мазнуть по щеке, — это я оставил тебя без добычи. Не могу теперь просто закрыть на это глаза.       — И не боишься, — басит вопросом на вопрос Мидей, — что я окажусь головорезом, который приберёт твои цацки к рукам, а башку насадит на кол? — кивком указывает на тонко перезвякивающие украшения — на наручи, защищающие руки, на тонкое переплетение нитей браслета, обнимающего рельефные мышцы плеча; на округлую фибулу, держащую белый хитон, и на лавровый венок, закатным солнцем сияющий в серебре волос. Тело спасителя — белоснежный мрамор; гладкий, нетронутый, только-только вышедший из-под руки искусного скульптора. Лишь у шеи выгравировано солнце: длинные, тонкие лучи спускаются к острой ключице, лижут её светом. Дрожь проходит по прямому позвоночнику.       — Так у тебя, смотрю, тоже есть, что выкрасть можно, — не теряется, не тушуется. Даёт равный отпор — и словно кружит вокруг, оценивает. — С одного только ожерелья можно получить драхм в несколько раз больше, чем за всё моё золото и волчью шкуру вместе взятые. Но ты выглядишь человеком чести, — он делает шаг вперёд, будто желает коснуться, — зачем тебе мои цацки, если своих полно?       На чужое счастье у Мидея действительно есть стальные моральные принципы — Олимп развалить проще, чем заставить потрескаться его чувство чести. И золота у него тоже достаточно — что на теле сияет, что остаётся проложенной на небесах судьбой. Только откуда незнакомцу знать это? Уж точно: самоуверенность — казнь многих. Он так просто готов пойти с первым встречным, положившись на его добросовестность — глупость, какой не сыскать.       Но этот взгляд пронизывает, смотрит будто бы не на Мидея вовсе, не на его внешнюю оболочку, а туда, где нутро скрыто.       Дуростью, видимо, несёт от них обоих.       — А ты, спаситель, не так уж прост, — наконец позволяет расцвести усмешке на своём лице. — И на глупца ты совсем не похож, — недоверчиво щурится. Волчья рана пачкает белую кожу, оставляет на плече видимый красный развод, а затем стирает лохматой шерстью. Мидей сглатывает. — Набиваешься в компанию лишь по причине проснувшейся совести? Или попросту видишь во мне слабака?       Спаситель отрицательно покачивает головой. Кажется он слишком лёгким, воздушным, но в то же время одной лишь рукой удерживает на себе тушу и не гнётся под её весом тростинкой.       — Правду желаешь? — хитрит снова, приближается ещё ближе, но Мидей принимает немой вызов. Не дёргается, не отступает — остаётся неподвижной горой. — Вижу в тебе могучего воина, не знающего, что такое слабость. Ты прошёл множество дорог и бывал в стольких битвах, но... — голос становится тише, хрипотцой забираясь под кожу. Спаситель открывает рот, чтобы произнести ещё что-то, но почему-то обрывает сам себя, проглатывает рвущиеся наружу звуки. И, прикрыв глаза, наконец сам увеличивает между ними расстояние, меняя тон звенящего голоса на былую игривость. — Неужели ты так просто бросишь человека в беде?       Что-то ворочается под ложечкой. Мидей окатывает его удивлённым взглядом. Опасная хитреца сменяется по-настоящему щенячьим взглядом — таким глядят преданные псы на своих горячо любимых хозяев, стоит тем только собраться выйти за порог дома.       — Каким-каким, — Мидей прочищает горло, — а бедным точно не кажешься.       Спаситель чуть подпрыгивает, удобнее перехватывая волчью тушу, так и норовящую сползти вниз.       — А я, понимаешь ли, в лесу заплутал, — рассказывает. — Уж думал, что придётся искать ночлег под вольным небом и под сенью дриадского дома. А ещё, как видишь, колчан совсем пустой. Одна стрела была — и та на волка потрачена.       Мидей слушает его речь, льющуюся так же ладно, как и ручей за спинами. Говорит, как и поёт рапсод, трогая дрожащие струны лиры.       — Что за дурак пойдёт в лес без оружия? — дёргает бровью в удивлении. — И это ты мне пытаешься сказать про самоуверенность?       — Я, — охотно кивает. — Дальше носа не видишь потому, что живот пуст. И вот сам посуди: моё последнее средство защиты потрачено, чтобы спасти твою жизнь, — бьёт точно в цель, — и я же оставил тебя без ужина. Выведешь из чащи, разделив со мной еду и огонь — и, считай, расплатишься.       Мидей скрипит зубами. Раздражение — едкая горечь, собирающаяся на языке, как у змеи, готовой плюнуть ядом. Что за бесстрашие — пытаться взять его на слабо! Так и следует оставить бедолагу здесь в назидание, что за языком нужно следить, но какая-то часть проснувшейся совести бьёт наотмашь по лицу. Наверное, та, что китовьей песней завывает изнутри.       — Шагай за мной, — морщится, круто развернувшись на пятках. — Отстанешь, — предупреждает, — возвращаться не стану.       Мидей не видит, но уверен: спаситель терпеливо улыбается — и мягкость эта ощущается обнажённой кожей спины. Как солнечные лучи, капающие вниз дождём; как само солнце, греющее в немой благодарности.       Быстро наступившая ночь приятно холодит уставшие за день мышцы. Гладит их, напряжённые, расслабляет медленно появляющейся сонливостью, а очередной зевок проглатывается вместе с вкусным мясом. Зверь явно не самый молодой — это видно по будто бы мудрой морде, навсегда застывшей в сладости небытия, по шерсти, стоящей неровными клочками. Мидей косится на голову и стянутую шкуру, прикрывая глаза в благодарности за эту жертву — за её пролитую кровь, чтобы послужить во благо и напитать тело живительной энергией.       А мясо нежное; мелкие волокна рассыпаются прямо во рту, тают, как снег в горячих руках. В меру жирное — и ничем не отличается от упитанного барана, но в разы приятнее. И с костей, прожаренное на огне до похрустывающей корочки, слезает так же легко, как скользит по оливковому маслу.       Взгляд снова прирастает к спасителю, вальяжно рассевшемуся рядом. Уплетает сытный ужин за обе щёки, жмурится довольно — и едва хвостом в разные стороны не машет. Будь он у него, Мидей уверен, так бы всё и было.       — Диву даюсь, — хмыкает, неожиданностью разрезав полотно тишины, — собака ест собаку.       — Гав, — невнятно отвечает, отрывая ещё один кусочек. — Может, сразу и кличку мне дашь?       Не обижается совсем, не бросается с кулаками в бой. Скажи кто-то подобное Мидею — и уже лежал бы с побитой и опухшей мордой (если вообще живой).       — Нет. Будешь просто собакой.       — Не буду, — смеётся. — Предпочту, если будешь называть меня Фаенон.       — Я не спрашивал твоего имени.       — Нет? А по-моему очень даже. Мне показалось, что ты так и жаждешь узнать имя того, кто тебя спас.       — Я не нуждался в помощи, — Мидей дёргает ногой.       Месяц, наконец выглянувший из-под вуали мелких туч, серебрит небо. Висит серпом, любящим рубить головы, начинает наливаться круглолицей луной. Тусклый холод света падает на светлые волосы, выбеливает их ещё сильнее и будто бы подсвечивает божественной каймой, играясь отскакивающими бликами в острых лавровых листах. Фаенон — имя оседает освежающим послевкусием на губах, и Мидей не замечает, как коротко облизывается.       — Увы, — пожимает плечами, — мойры бы с тобой поспорили. Я тоже выслеживал дичь, — делится наконец, — а затем увидел, как за твоей спиной волчьи глаза голодом наливаются. Стало быть, тот олень — посланник Лахесис, не иначе.       Тяжёлый вздох сам собой рвётся из груди, опустошая лёгкие до слабой боли.       — Или это просто случайность. Совпадение.       Улыбка, — а на мраморной щеке остаётся жирный след. Сидит, весь из себя таинственный и загадочный, речи пытается высокопарные толкнуть, а сам — вывозился, как свинья на выгуле.       — Лицо вытри.       — М? — Фаенон забавно округляет глаза. — А что там? Твой взгляд?       Раздражение взрывается в венах жгучим огнём, растекается по жилам; Мидей морщит нос и закатывает глаза. Фаенон кажется слишком беспечным, слишком бесстрашным, будто уверен, что ледяное дыхание смерти его не коснётся, а обойдёт стороной, не заметив. Это же будоражит закипевшую кровь, подогревает в киновари плещущийся интерес, злостью полыхающий в грудной клетке. Хорошая выдержка и терпение никогда не были сильной стороной Мидея, а Фаенон специально подначивает сильнее: то ли сам ведётся на провокацию, то ли ловко забирает бразды в свои руки. Испытывает.       Сухие деревяшки, кинутые в голодный огонь, приятно потрескивают — медленно чернеют, обугливаются и просыпаются обсидиановой пыльностью. Языки пламени покачиваются из стороны в сторону, словно танцуют, как тонкие девы на пирах, и размашисто лижут бездну небосвода. Вокруг — окружение всё того же леса, зияющего дырой за спинами. Слышатся шорохи и шелест богатой листвы, слышится лесное дыхание — не то дикие звери снуют туда-сюда, не то духи наконец сбрасывают с себя оковы сна.       Лагерь — громкое название; мелкая стоянка на небольшом холме, где можно прохладной ночью погреться у костра, а затем, завалившись на жёсткую землю, забыться крепким сном.       Мидей снова тяжело выдыхает. Сидеть с кем-то у огня и делить пищу... непривычно. Он не помнит, когда такое было в последний раз. Быть может, полгода назад? Или вовсе в позапрошлом гекатомбеоне? Время долгих странствий закаляет тело и дух воина, но напрочь смывает некогда яркие воспоминания о близких сердцу товарищах.       И правда, не может не усмехнуться, давно это было. Когда-то они — безымянный отряд — собирались за чашами с дурманящим вином, смеялись, забывая тягость, взваленную на плечи. Верные соратники, щитом прикрывающие уязвимый тыл друг друга.       Иногда Мидею кажется, что они рядом: что нос забивают лекарства Пертикаса, а ветер поднимается от быстрых ног Леона; что окружающие звуки складываются в тихую мелодию лиры Певкеста, а Птолемей шепчет красивые песни в такт. И что, стоит только оказаться в пылу битвы, рядом стоит Гефастион, всегда в мгновение ока способный сокрушить даже самого мощного врага. Сейчас все они — красивые воспоминания, похороненные внутри.       Злость рассеивается. Становится только до неотвратимого тоскливо.       Яркие драгоценные звёзды сияют в поражающей недосягаемости, прожигают дыры на полупрозрачном дымном полотне. Учёные умы сказали бы, что там — путеводные дороги, проложенные богами для людей, там — начало и конец их судеб, спрятанные в чудных картинках.       — Они смотрят на нас, — Фаенон успевает подсесть ближе. Бледной рукой тянется ввысь, словно желает схватить одну из сияющих точек, сорвать её длинными пальцами, а потом — спрятать в ладони, жаркую и пульсирующую. — Видишь, мерцают? На Олимпе уже разожгли жаровни.       Мидей неодобрительно на него косится; плечом соприкасается с чужим, кожа к коже — высеченные искры. Смотрит на его тоже задумчивое лицо, на всё ещё поблёскивающее пятно жира — и, словно все мысли успевают вылететь из головы, сделав её невозможно пустой, протягивает руку. Подушечка большого пальца мажет по живому, тёплому мрамору, наконец стирая мешающий след. Глаза Фаенона снова по щенячьему округляются, но улыбка — дрогнувший уголок губ.       Оттолкнуть бы.       Или вообще ничего не делать — и пусть ходит, умазанный волчьим жиром.       — А разве это не просто звёзды? — переводит тему.       — А может и просто звёзды, — Фаенон пожимает плечами. — Не веришь, что боги смотрят за тобой?       Мидей морщится.       — Ты слишком набожен.       — Я же жрец, — с голубого дна всплывают искры лукавства. — Мне положено.       Мидей вытягивается в лице от удивления, кольнувшего в грудь, но прячет искренность эмоций за хриплым кашлем. В округе — дикая природа; здесь нет ни деревушек, ни городов, ни храмов. Ближайшей населённой точкой были Дельфы, но и те ныне остаются позади в нескольких пеших днях.       — И что же жрец делает вдали от своего святилища? Зубы заговорить пытаешься?       — А я странствую, — и подставляет лицо ласкающемуся, как пушистый кот, ветру. Жмурится довольно, пока Мидей хватко и придирчиво разглядывает его профиль — видит маленькую родинку на кончике уха, небольшой шрам-полоску у виска.       Ночь и сытость что-то меняют, сглаживая выпущенные иглы. Или вовсе обламывая их, чтобы к утру отрасли новые, более острые и более разящие. Огненная рыжина пролившейся краской отражается в светлых волосах, окрашивает их в розоватую призрачность. Как гранатовое вино, щедро разбавленное козьим молоком.       Слова — фасад. Крепость. Мидей нутром чует, что есть у Фаенона за пазухой ещё что-то, что он не стремится раскрывать. Быть может, оно и правильно: куда страннее было бы, выложи он всё человеку, которого знает от силы несколько часов. Не глупец, но в то же время полный дурак.       От Фаенона пахнет камышами. И чем-то ещё. Чем-то совсем тонким и неуловимым.       Больше похож на беглого аристократа, чем на жреца-кочевника.       Просыпается Мидей от звуков возни рядом. Ещё сонный разум вместе с телом пробуждает и горячую злость; он держит глаза закрытыми, наслаждаясь неизвестностью темноты, но рука уже медленно ползёт вверх, прячась под алой накидкой, подложенной под голову. Дыхание у него по-прежнему такое же тихое и размеренное, но ладонь кольцом обхватывает рукоять кинжала.       Чуткий слух улавливает шорох тканей и лёгкую поступь, порхающую вокруг костра, отгоревшего за длинную и прохладную ночь. Земля едва слышно поскрипывает под чужими сандалиями, выскакивают мелкие камушки, пугливыми лягушками отпрыгивая в стороны. Желание посмотреть, что происходит, зудит под веками, но Мидей, собрав всё своё терпение, ждёт.       Слева, немного поодаль, раздаётся фырканье. В голове оживает картина, как лошади наклоняют головы вниз, губами прихватывая молодую сочность травы; как они моргают, размахивая жёсткими хвостами. Одна беда: Мидей путешествовал пешим ходом, а единственная кобыла, которая была, погибла от шального копья год назад.       Ругательства так и просятся на язык.       Вертящийся вокруг человек, как муравей, чей дом разрушили, наконец подходит ближе. Опускается рядом, судя по звуку, на одно колено, замирает. Глухо друг о друга ударяются деревяшки, валяющиеся в кострище, словно одну из них берут в руку. А затем холодная тень падает на лицо.       Мидей резко подрывается с места, прыгает вперёд пещерным львом, которого дёргают за усы. Гнев велит крепко — до слабого отголоска боли — сжать зубы; Фаенон падает на спину, примятый немалым весом и неожиданной атакой, ударяется затылком о землю — морщится, тихо шипит, будто успевает хлебнуть невозможно кислого вина.       Ноздри раздуваются от частого дыхания; коленями сдавливает чужие бока, запирает в немного неуклюжей, но ловушке, а остриё кинжала, опасно сверкнув, голодно прижимается к горлу Фаенона. Упирается прямо в молочную кожу, одно неловкое движение — вспорет. Только вместо лица вора, пойманного с поличным, Мидей видит, как Фаенон ошалело хлопает глазами.       — Хоть кол, — хрипит его голос, — выбери красивый, когда мою башку насаживать будешь.       — Решил-таки обобрать меня, пока сплю? — рычит Мидей.       На лице Фаенона застывает по-настоящему дурацкое выражение.       — Да ты во сне ёрзаешь, как уж на раскалённом камне! — возмущается. — Всё кострище разворотил и чуть глазом на палку не напоролся! Может, конечно, на свидание с циклопом собираешься, но я-то с благими намерениями.       Мидей хмурится, как грозовая туча. Ищет намёк на ложь, но всё, что удаётся уловить — недовольный взгляд обиженного щенка. Фаенон не пытается вырваться, ещё больше усугубляя своё положение, хоть что-то подсказывает: вполне себе может. Лезвие кинжала тупо скользит ниже — скатывается к золоту солнца, клеймом сидящего у основания шеи, прослеживает царапучим остриём длинные лучи, перетекая на выпирающие ключицы. Но не режет, оставляет только белый горящий хвост, быстро исчезающий из поля зрения. Одной рукой Мидей упирается Фаенону в крепкую, сильную грудь, придавливая его к земле ещё сильнее.       Звуки вновь кажутся приглушёнными.       Под ладонью бесстрашно бьётся сердце.       Во рту пересыхает.       Фаенон медленно поднимает руку ладонью вверх, показывает все пять пальцев — и что он безоружен, и что не собирается делать глупостей. Мидей отчего-то готов поспорить с последним (и с первым, в принципе, тоже), но молчит, с горящим интересом смотря, как чужая ладонь крадётся к его — как накрывает мягким облаком, отводя наконец в сторону. Не выхватывает, но убирает подальше от своего тела.       — Я, конечно, понимаю, что тебе нравится сидеть на мне, — лазурь окрашивается солнечным блеском, — но, быть может, всё же слезешь?       Завораживающая тишина — её магия — рассыпается, как битое стекло. Мидей скалится, будто выныривает из-под водной толщи, головой трясёт, в случайности хлестанув себя же по щеке густой косой.       — Прирежу, — угрожающе цедит он, но всё же скатывается на землю.       — Не прирежешь, — поднимается он на ноги, поправляя съехавший венок в волосах.       Мидей подхватывает с земли свою накидку, отряхивает громкими хлопками, от которых призрачное эхо спешит зайцем побежать в лес. Кинжал ловко прячется за пояс; звенят тонкие ремешки-крепления под весом пристёгиваемых ножен.       — Самоуверенный глупец, — снова морщит нос. — Что у тебя в голове — труха?       Фаенон гордо упирает руки в бока:       — А вдруг я будущее вижу? — щурится. — Однако же никто не тронет жреца, — разводит руками, — если не хочет навлечь на свою голову божью кару. Даже ты.       Мидей фыркает: как же, будущее он видит. На Оракула, сидящего в Дельфийском храме, не похож; на ещё какого предсказателя — тоже. А вот на гордого и потерявшегося щенка — очень даже.       Руки сжимаются в крепкие, крушащие кулаки. Взгляд оценивающе скользит по рельефным мышцам, какие бывают у тех, кто зарабатывает на жизнь физическим трудом и у воинов, испачкавшихся по локоть в чужой крови. Фаенон — никак не работяга за гроши или за зачерствелый ячменный хлеб, и не солдат, живущий сражением и войной. Даже если допустить мысль, что он действительно странствующий жрец, то уповать на свою неприкосновенность — даже не столько самоуверенность, сколько откровенная глупость. Плоть по-прежнему остаётся мягкой и людской.       Лошадь снова громко фыркает, недовольно ведёт головой, будто чует сгустившееся между ними напряжение. Мидей разжимает кулаки, дивясь в который раз за это утро: она настоящая, запряжённая. Не морок сознания, опутанного последними каплями сонливости.       — И откуда, Зевс тебя раздери, здесь лошадь?       — А, это, — улыбается вдруг Фаенон, подходя к животине ближе. — В нашем храме было принято вставать с первыми лучами солнца. Старая привычка, как видишь, пригодилась: пошёл размяться, нужду справить, а по дороге торговец проезжал. Вот я и купил у него эту красавицу, — похлопывает кобылу по мощному, жилистому телу.       Мидей гулко хмыкает. Звучит так, будто Фаенон выдумывает небылицы прямо на ходу и, что самое забавное, в них полностью верит, если судить по серьёзности, отражающейся на его лице. Мидей же считает, что байка хороша, но верит в это всё с большим трудом. Да, во многих храмах строгая дисциплина, а к югу от леса есть длинная змея тропы, уходящая в несколько разных сторон, как ветвящийся лабиринт. Но чтоб какие-то торговцы проезжали ни свет, ни заря? Мидей больше поверит в то, что Фаенон просто убил проходящего мимо бедолагу, а лошадь прибрал к рукам.       — Что, боги поведали тебе о его появлении? Или сам заблаговременно в видениях увидел?       — Выбери тот вариант, что больше по душе, — уклоняется. — Неужели завидуешь дару? Вот богов почитай лучше, может, и тебя мудростью одарят. Мороз по коже от твоих богохульств, — и смеётся, смеётся снова!       — Сомнительный совет, — угрожающе щурится Мидей, — тебя-то даже с молитвами обделили.       Оскорблённым Фаенон не выглядит. Толстокожий, будто немейский лев, от шкуры которого отскакивают даже самые острые стрелы-слова. Складывает волчий мех в пустующую до этого поклажу, закрепляет крепко, а затем говорит, как ни в чём не бывало:       — Зато мы на ней домчим куда быстрее, чем пешком.       Мидей замирает. Тяжёлый наплечник привычно давит, позволяя накидке вольной кровавой рекой заструиться по спине. Как щит, пользоваться которыми совсем не по нраву: неудобные, массивные, забирающие необходимую скорость в сражениях не на жизнь, а на смерть.       Слух, должно быть, его просто обманывает.       — Мы?       Фаенон снова хлопает глазами. На его лице живыми красками расцветает удивление, будто это Мидей только что ляпнул самую настоящую чушь.       — Ну да, мы, — кивает в полной уверенности. Непоколебимой, а в его голове они успевают условиться, договориться, что пойдут дальше одной дорогой, как близкие друзья, готовые броситься грудью на защиту друг друга. Но Мидей помнит точно: не было такого. Ночью, ещё немного поболтав обо всём сразу и ни о чём одновременно, оба завалились спать, ощущая, как веки с каждой минутой становились тяжелее и тяжелее.       Уж не знает Мидей, что Фаенону успевает то ли привидеться (если на долю поверить в его жрецовый дар), то ли присниться — и он принимает грёзы за чистую монету, но разбираться в дуростях чужого путанного разума — задача лекаря.       Ночная магия, как и ожидалось, рассеивается. Остаются только невнятные отголоски, оседающие невидимым блеском на коже. Они, впитываясь внутрь, дёргают что-то — велят задуматься и не уходить. Остаться. Но Мидей — твердолобость, какую ещё мир не видел. И голос, несмотря на крохотную заминку, которую прекрасно улавливает Фаенон, остаётся твёрдым.       — Нет никаких мы, — мрачно отрезает. — И не будет. С этого момента, — он поднимает с земли свой лук, — наши пути расходятся, спаситель. Не думаю, что когда-либо ещё пересекутся вновь.