Золотые нити

      Мидей в который уже раз за эти дни пытается убедить себя, что всё затеяно лишь ради денег. Не из-за призрачного интереса, паразитом прогрызающего путь наружу из путанных мыслей, не из-за шёпота богов на ухо — имеют значение только золотые драхмы, которые скоро приятной тяжестью оттянут кошель. И тогда наконец можно будет обновить износившееся снаряжение и хотя бы на какое-то время забыть о том, где же взять новую работу. Отдохнуть. Расслабиться.       Не терпится наконец посмотреть, откуда же Фаенон возьмёт монеты. С тем, сколько всего он недоговаривает и умалчивает, Мидей совсем не удивится, если платой станет награбленное из не менее загадочной гробницы, куда они теперь держат путь. Длинный, изматывающий — солнце в эти дни будто совсем звереет, иссушая даже самое крохотное облако. Найти спасительную тень получается только или в небольших лесках, встречающихся по дороге, или глубокой ночью, когда взошедшее дитя Селены позволяет земле немного остыть. Наверное, Фаенон всё же прогневал Аполлона своими богохульными речами. Только ему, кажется, невыносимая жара совсем нипочём — и за чужой острый язык огребает один лишь Мидей.       Фаенон — грозовые дожди; грешник, посмевший пролить на священной земле кровь жреца. Пленник, готовый пойти на всё, чтобы вырвать свою свободу, даже если предстоит своим же зубами грызть глотки. Невольно это вызывает дрожь уважения — бурную, как горная река, трепещущую.       Но только ли дар прорицания стал причиной, чтобы запереть его где-то в холодных стенах храма, как сторожевого пса или как диковинного лебедя? И есть ли этот самый дар в действительности — течёт ли он в жилах, как Фаенон говорит? Мидей, увы, проверить не может. Или попросту не горит желанием, закрывая свой разум ещё сильнее.       Так или иначе, хороши они оба, тщательно оберегающие свои собственные секреты. Царь без короны и любимец богов.       Буйство злости затухает, оставляя после себя тлеющие угли. Возможно, отчасти Мидей даже готов признать, что немного вспылил. Всё же, считает по-прежнему он, тайны — это важно. Особенно такие, какие не доверить иногда даже человеку близкому. Но Фаенон всё же мог как-нибудь извернуться — он же хитрый! — и что-нибудь иносказательно выдумать, чтобы только предупредить: «на меня может идти охота».       Приходится стать подозрительнее. Неизвестно, был ли тот убийца один. Может, за ним следом явятся и другие головорезы.       Фаенон становится немного молчаливее, словно замыкается в себе, уходит вглубь и плутает в вехах своей же души. Задумчивый. Колкий, как ледяная пика, но в то же время мягкий, как редкое облако, появляющееся на лазурных небесах. Минует почти двое суток с момента, как клинок Мидея чуть не испивает его крови, и они почти не разговаривали. Надо бы — как минимум для того, чтобы более точно прояснить дальнейшие действия. Загадочная безделушка-артефакт и не менее загадочная гробница... Кроется и в этом что-то куда более глубокое, чем кажется на первый взгляд.       (— Если спасёшь Элладу от гнева богов, — пару часов назад говорит вдруг Фаенон, поправляя золото лаврового венка в волосах, — разве это не станет великим подвигом, о котором будут петь рапсоды, а народ — слагать легенды даже эпохи спустя?       — Меня не интересует слава, — с воинской гордостью отвечает Мидей. — Моё место на поле брани — спина к спине с моим народом, с моими товарищами. Но никак не на устах у рапсодов и народа.       Фаенон забавно склоняет голову к плечу. Удивительно, как он может быть наивнее малого ребёнка, но одновременно настолько проницательным и цепким, как древний-древний мудрец.       — С щитом или на щите?       Мидей кивает.       — С щитом или на щите.)       Он не спрашивает, почему прогневаны боги. А стоит, наверное. Из головы никак не выходит разговор в заброшенном святилище Гелиоса, но как связать первых титанов с богами, ныне восседающими на Олимпе? Как вообще связать наконец каждое слово, произнесённое Фаеноном, с действительностью? Как расплести плотный ком запутавшихся нитей — или придётся только резать, только без капли жалости кромсать?       И, что самое главное, насколько фаеноновы россказни правда? Могут ли они быть плодом больного разума, может ли он быть карающей тенью Тартара, прикрывающейся теплом солнца?       Слишком много вопросов.       Слишком много всего, что Мидею знать не положено, но хочется.       Под ногами хрустят мелкие камушки. Отскакивают в стороны глашатаями, несущими весть о чужаках — и вторит в ответ не гул людских голосов, а всё тот же вездесущий ветер. Треплет волосы, оглаживает кожу и ведёт невидимыми пальцами по острому лезвию меча. Руины Микен встречают молчаливым радушием. Порушенные стены — сколотые блоки и зияющие дыры на мощёной поверхности; закручивающийся лабиринт, укрытый рукой забвения.       Ещё шаг вперёд — и они будто проваливаются в пропасть времён. Воздух тут такой же тёплый, но совсем иной. Более густой, более грустный, словно вездесущий ветер — единственный, кто остаётся здесь. Он денно и нощно бродит по одним и тем же улочкам, неся в сердце бесконечность тоски.       Фаенон принюхивается и вертит по сторонам головой, натыкаясь на выцветшие рисунки, линиями покрывающие одну из стен. Чёрные, как змеи, тянущиеся в неизвестность и ныряющие в одну из широких трещин. Поныне крепкая стена вереницей каменных блоков расползается в стороны, убегает наверх — на самую вершину холма, словно смотря на приходящих людей с громадной высоты.       Пустоши старого города, быстро понимает Мидей. Забытое и кинутое, оставленное голодному времени. Благодатное место, чтобы тут жить — отстроить заново и укрепить рассыпающиеся крепости, но почему-то оно остаётся по сей день совершенно ничейным и опустевшим. Обычно на руинах далёкого прошлого достаточно быстро возводят что-то новое, обосновываются и пускают корни, тем более, если идёт речь о целых городах. Это куда проще, чем строить новое на голой земле. Отсюда же будто люди исчезли разом — разбежались, расселились и обратились в пыль, осевшую вокруг.       Внезапно Мидей чует что-то странное. Оно пляшет с ветром, задевая невидимым подолом платья округу, горячительной едкостью забирается в нос. Царапается, вызывая желание наморщиться, а затем — потереть переносицу, чтобы только не чихнуть. Дым вертится в ногах пушистым котом и самую малость туманит взгляд; укол тревоги врезается в грудь. Он переглядывается с Фаеноном, растерянно пожавшим плечами, а затем поворачивает наконец голову налево. Тонкая сизая нить вуалью серебрит пространство, потянувшись высоко к небу.       — Будь тише, — хмурым полушёпотом просит Мидей. — Кажется, мы тут не одни.       Фаенон тихо хмыкает.       — Уверен?       Взгляд Мидея остротой ударяется о высокую стену ближайшего дома.       — Да, — соглашается. — Надо посмотреть, кто тут сидит. Может, это твои головорезы.       — Обходить не выход, — заключает Фаенон, пожевав в задумчивости нижнюю губу. Мидей вопросительно вскидывает брови. — Гляди, — пальцем тыкает на вершину зелёного холма, словно заботливо укрытого богатым заморским ковром. — Очень логично соорудить там что-то вроде смотрового пункта.       Мидей тихо цыкает. Отрицать чужую правоту глупо: с высоты как раз будет просматриваться весь город. Может, будь тут народ, их, слившихся с толпой, и не заметили бы. Но остаться невидимками буквально на пустыре? Ни за что.       Неуютно. Мидей передёргивает плечами от вязкого ощущения, что они как на ладони.       — Нападать не спешат, — щурится, покрутившись в разные стороны. На глаза удачно попадается небольшой закоулок, по боку которого высятся людские постройки. Зоркий глаз часового должен был неминуемо их заметить, но пока нет никаких действий — лучше держаться в тени. Если спать на посту, то можно запросто лишиться головы, а за порушенными глыбами очень удобно спрятаться. — Иди за мной. И не высовывайся, если не хочешь, чтобы твоя башка стала яблоком для стрелка.       — Она слишком для этого симпатичная.       — Или гнев Аполлона наконец доберётся до тебя, — мрачно фыркает Мидей.       Фаенон строит недовольную рожицу, глаза закатывает, но против ничего не говорит. Крадущиеся шаги — как вор, укрытый ночью; не идёт — плывёт. Ну точно лебедь, опустившийся на водную гладь.       Ещё бы несколько дней назад Мидей, вероятно, сказал бы: как жаль, что беспечным птицам слишком просто свернуть шею. Только у Фаенона когти способны в одно мгновение обернуться разящими лезвиями.       Со стороны разожжённого костра подозрительно тихо — можно подумать, будто там никого и нет, но чутьё упорно вопит обратное. Разведённый огонь никто без причины не бросит — затушат, потом только уйдут. Мидей, привыкший доверять самому себе, невольно напрягается. Или на людей, тут засевших, действительно напали, оставив только мёртвые тела, или они готовят засаду, а он сам и Фаенон — идут аккурат в ловушку. Меч, вечно голодный до крови, будто бы вибрирует на поясе.       Ладонью Мидей опирается на шероховатый блок стены. Грязь времени остаётся серостью на подушечках пальцев, стирается под прикосновением, становясь новым рисунком — неровными полосами, перечёркивающими единое полотно. Выходит как-то до тоскливого красиво. Простые формы, начерченные поверх стены хаотичным и немного смазанным узором, обретают своё очарование.       Фаенон аккуратно опускается на одно колено рядом, совсем не боясь испачкать белый хитон, а кончик серебряного клинка с призрачным лязгом трогает дорогу, вымощенную камнем.       Тишина оглушает. Становится плотным пузырём, надутым вокруг, как непроницаемый щит — только, увы, не защитит совсем. Обманет, подводя прямиком к Танатосу. Всё кажется странным. Неестественным. Люди не могут сидеть настолько тихо, и он бы подумал, что там просто все мертвы, но и запаха пролитой ржавчины тоже нет.       Напряжение металлом впаивается в позвоночник, ложится на губы мрачным отпечатком. Фаенон медленно высовывается за преграду, глядит с пристальным вниманием, но вместо того, чтобы быстро нырнуть обратно — растерянно поворачивается к Мидею.       Раздражение колется под кожей. Выйти бы прямо так — и будь, что будет; позволить клинку радостно петь, терзая мягкую, тёплую плоть и терпкостью обагрять землю. Уж точно не прятаться, не таиться, выслеживая, сколько же там противников. К счастью, здравый смысл оказывается сильнее сердца, требующего войны. Мидей умелый воин, но отнюдь не бессмертный — и не хотел бы он по глупой спешке получить стрелу промеж лопаток.       Он неспеша выглядывает следом. К веткам деревьев крепкими узлами привязаны верёвки, держащие на себе покоцанные ткани, как Атлант держит на своих могучих плечах весь небесный свод. Натянутые тряпки бросают тень на землю, изнеможденную палящим солнцем, создают иллюзорный уголок прохлады. Чуть поодаль, у самой стены, стоят несколько небольших сундуков — Мидей прищуривается, вглядываясь, и замечает налёт плесени на явно старом дереве. Вряд ли там прячут огромные богатства или сокровища, откопанные на руинах древности. Слишком хлипенькие замки — такие едва выдержат удар кулаком. Ржавые.       Разбойничий лагерь, довольно быстро понимает Мидей. Увидели благодатное место, на которое больше никто и не засматривается, осели здесь, натаскав драного старья. Где такое откопали — настоящая загадка. Возможно, обокрали какой-нибудь разбившийся корабль. Малаки — тащат всё, что криво лежит.       А костёр и правда горит. Мерно потрескивает, затухающий, но проворные мандариновые язычки столпами вырываются наверх. Пламя лижет воздух — разогревает его сильнее, хотя — для чего? Сейчас яркий день, полный невыносимой жары — такой, что одежда неприятно липнет к влажному телу, а от виска катится капля пота. Блестит, как жемчуг, и, дрогнув, ползёт ниже — по скуле, по щеке.       Людские фигуры Мидей замечает не сразу. А они сидят почти неподвижно, как затаившиеся в траве змеи, и будто бы не видят ничего перед своими глазами. Несколько мужчин разных возрастов — чумазые, словно извалялись в углях, сгорбленные. Одежды тоже не блещут роскошью — изрядно поношенные, запачканные грязью и потом, зияющие мелкими дырками. Такое впору выбросить поскорее, но никак не носить на себе.       Взгляд цепляется за разбойника слева. Останавливается на нём, прикипает жидким янтарём; Мидей склоняет голову вбок. Человек обнимает себя за колени, покачивается туда-сюда, как тростинка на лёгком ветру. Растерянность сползает с лица Фаенона — он широко распахивает глаза, а там, в лазурном море, плещется нечто такое, от чего по спине ползёт призрачный холод. Не страх даже — истинный ужас, вынуждающий сердце бешено колотиться, а ноги — уносить как можно дальше. В безопасность.       Во рту пересыхает.       Но Фаенон, вопреки той необъятной дрожи, что застилает его взор, не пускается в бега. Стоит, как вкопанный — застывший, точно увидавший саму Медузу и обращённый за мгновение в камень. Не моргая, он сжимает руки в кулаки до побелевших костяшек и до алых полумесяцев на ладони; тупая боль даёт отрезвляющую пощёчину. Судорожный вздох, будто Фаенону не хватает воздуха — будто он сейчас упадёт прямо здесь замертво, сморённый непонятным проклятием.       — Фаенон? — с тихим перезвоном напряжения в голосе зовёт Мидей. — Ты что, призрака увидел?       На мраморном лице прорезается горькая усмешка.       — Я... — начинает говорить он севшим голосом. Прокашливается, судорожно хватает ртом воздух. — Нормально.       Мидей скептично дёргает бровью. Чужое лицо бледное — белое, как холст; того и гляди — действительно сейчас упадёт. Стрельнув взглядом по разбойникам, так и продолжающим сидеть на своих местах, он вновь глядит на Фаенона.       — Если сиганёшь сейчас обратно в Дельфы, то держи исподнее крепче, а то ещё потеряешь по дороге.       — Не дождёшься, — незамедлительно звучит ответ. Лазурь темнеет, поблёскивает в солнечных лучах скрытыми клинками — сталью, пронизывающей несгибаемый позвоночник. Чёрная округлость зрачка сужается до крохотной точки, потонувшей в небесном массиве летнего зноя. Фаенон машет головой, как собака, зажмуривается до рези в глазах; золотой венок сползает набок и забавно топорщит серебряные локоны. — Но если ты так жаждешь увидеть меня без одежды, — в его голос вдруг вновь возвращается былая игривость, — то просто скажи.       Фальшивые эмоции. Напускные до тошноты, вставшей поперёк горла — маска, быстро натянутая на лицо, лишь бы поскорее скрыть истинность. Фаенон пытается улыбнуться, но там — острые грани льдов и никак не облачная мягкость. Оно прорезается наружу, показывается морщинкой, пролёгшей меж нахмуренными бровями.       Но Мидей подхватывает игру:       — Я видел тебя без неё, — хмыкает, наконец оборачиваясь вновь к костру, а Фаенон вопросительно мычит. — Тогда, в купальнях. Ничего интересного и впечатляющего для себя не увидел.       Лукавит.       — Так ты же говорил, — натянуто посмеивается, — что на закат глазел?       Мидей раздражённо дёргает уголком губ.       — Трепать языком попусту завязывай.       Разбойники, как и любое другое живое существо, должны были хотя бы поднять головы как на звук шагов, так и на посторонние голоса. Но они продолжают сидеть в прежних позах — обнимают себя за колени, покачиваются в стороны и что-то неслышно лепечут под нос. Тихий шёпот сливается друг с другом; Мидей осторожно присаживается на корточки перед одним из мужчин. Слова, вылетающие из чужого рта, не выходит разобрать, словно произнесены они на другом языке — совсем схожим, но всё равно непонятным. Звуки становятся заунывной песней-заклинанием, от которого шею фантомно сжимает. Мидей касается пальцами своего горла, проверяя, нет ли на нём в самом деле какой-нибудь удавки. И чувствует только горячую кожу, покрытую алыми шрамами от взора богов.       Что-то тут не так.       Глаза разбойника подёрнуты белёсой пеленой, а появившиеся синяки наливаются яркой синевой, будто человек давно хорошо не спал.       Сколько они уже провели в этом непонятном трансе?       Тусклый запах крови трогает обоняние. Рядом валяется небольшой кинжал, серое лезвие которого вымазано в подсыхающей багровости. Она остаётся застывшими и уродливыми разводами, въедается каплями в землю — впитывается, оставаясь лишь тенью прежней насыщенности. Тонкая дорожка тянется прямиком к неаккуратным ладоням разбойника. Так ничего не разглядеть — только испачканную, посмуглевшую от солнца кожу.       Мидей протягивает руку. Касание обжигает, но разбойник, увы, не реагирует даже на это. Вся его ладонь оказывается изрезана, искромсана, но высеченные линии сливаются во что-то. Замыкаются, перетекая одна в другую. Они образуют неровный круг, от которого отходит множество троп-лучей — залезают на пальцы, расползаются к исхудавшим запястьям.       Солнце. Только не яркая и слепящая живость Аполлона, а осквернённая. Неправильная. Мидей хмурится сильнее: уж слишком что-то много в последнее время связано с дневным светилом и он уверен: это не просто так. Начинается всё с Фаенона — с того, кто точно такой же знак носит на своей шее. Разница лишь в том, что тут — неаккуратно, наспех порезанная плоть, а у него — вплавленное в кожу золото.       — Отец небесный... — поражённо выдыхает Фаенон, не моргая смотря аккурат на вырезанную в плоти фигуру.       Наверное, всё же было огромной ошибкой, что Мидей решил не вытрясать из него абсолютно все ответы. За это ему, в конце концов, не платят — только за сопровождение. Но интерес жжётся в груди, распаляется сильнее, а пытливый ум так и силится найти хоть один ответ, чтобы залатать чернеющие дыры неизвестности. Совершенно точно ясно, что дело набирает обороты.       Так может, Фаенон — тоже из подобной шайки?       Один из вырезанных лучей будто бы проникает под смуглую кожу разбойника, сливаясь с тонкой паутиной виднеющихся вен-сосудов. Только они не привычно синие, а чёрные — налитые глубокой тьмой, уходящей вглубь тела и сливающиеся с сердцем. Фаенон в омерзении и проклёвывающейся наружу злости поджимает губы. Эмоции бурной рекой трогают его точёное лицо, сменяются одна за другой, не позволяя даже приблизительно прикинуть, о чём же думает.       Молчание, как и тишина, затягивается. Неуютное. Колючее. Фаенон гулко сглатывает, поднимая к шее руку; вскользь прикасается к своему клейму — накрывает его, фантомно жгущееся, а затем подцепляет чёрную повязку на шее. Оттягивает слегка, словно полоска потрёпанной ткани начинает его душить. Но не снимает — только задерживает касание.       — Чума уже здесь, — спустя долгую тягу времени произносит Фаенон.       Мидей оборачивается на него через плечо.       — Ты что-то знаешь, — недобро щурится он, делая простой и быстрый вывод. Пытаться вытрясти из чужого рта абсолютно всю информацию — задача, заранее обречённая на провал. Но, быть может, если выцеживать хотя бы по крупицам, то получится составить более-менее единую картину. Во всяком случае, вытягивать клещами правду до тех пор, пока терпение Мидея в очередной раз не лопнет, а Фаенон — не окажется с мечом у горла. — Объяснись.       Но Фаенон снова замолкает, бездумно смотря в одну и ту же точку. Отрешённо, но в то же время невероятно участливо. Его спутанный взгляд падает точно на ладонь, где вырезано солнце, на кровавые лучи и на черноту, виднеющуюся сквозь будто совсем тонкую, как лист, кожу.       Неужели это какая-то страшная хворь, ниспосланная богами за грехи их глупых детей? Новое испытание, которое суждено пройти? Однажды Мидей читал медицинский справочник от скуки, когда забрёл в библиотеку при Фивах. Огромные фолианты трудов, описывающие всё, с чем пришлось столкнуться человечеству, но не было даже отдалённо похожего на то, что сейчас находится прямо перед глазами. Или Мидей что-то упускает. В целом, он явно что-то упускает — истина скользит перед глазами, но ухватиться за неё по-прежнему не получается.       — Я уже видел такое, — нехотя выдавливает из себя Фаенон. — Очень и очень давно. Ещё в детстве.       — Видел?       — Ага, — он присаживается на корточки рядом. — Эта дрянь... — он морщится, вспоминая нечто, что по сей день страшными муками терзает душу, — эта дрянь однажды пожрала мою деревню. Видишь чёрные вены? — голос его снова тускнеет, становясь с каждым новым словом всё более выцветшим. — Оно зовётся чёрным течением. Уж не знаю, проклятие ли богов это или нечто иное, но люди... теряют себя. От них не остаётся ничего, кроме земной оболочки.       Скорбь. Яркая, как проклятое солнце, душащая. Она сочится сквозь щели в идеальной броне-маске, вытекает через кривые трещины, неспособные более удерживать смердящую болью жижу.       — А лекари? — спрашивает Мидей. — Что говорили лекари?       Фаенон неопределённо дёргает плечом, словно пытается сбросить с себя ломающий позвоночник груз. Невидимый, но продолжающий медленно притягивать к земле.       — Лекари не в силах справиться, — и, наморщив прямой нос, поднимается на ноги. Отряхивает руки, будто они страшно запачканы в скверне; в ониксовых зрачках всплывает презрение — сильное, как разгорающийся внутри огонь ярости. — Они не знают, что это. И не знают, как бороться.       Разбойник снова открывает рот, срываясь на неясное уму бормотание. Мидей наклоняется ближе, совсем не боясь, что безумец очнётся в любое мгновение и вцепится зубами прямо ему в шею. Непонятный говор трогает слух, ластится певучими звуками — тоже смутно-смутно знакомыми, но всё ещё совсем непонятными. Изначально Мидею казалось, что это — не больше, чем набор звуков, но сейчас твёрдо уверен: слова. Он не может сказать, из-за чего появилась такая несгибаемая уверенность, но она есть — и Мидей вновь решает довериться самому себе. Чутьё ещё не подводило, сердце знает куда больше, чем даже самый холодный ум.       — Никогда о подобной хвори не слышал.       — И оно к лучшему.       Почему все странности начинают появляться только с момента, как он знакомится с Фаеноном? Почему всё это продолжает раз за разом преследовать, нагонять и добавлять масло в пламя? Даже эта странная хворь по-своему с ним связана.       Огромная загадка, а в центре — Фаенон, в чьих глазах — озёра тоски. Все нити, ныне спутанные без возможности аккуратно их расплести, ведут именно к нему. Тянутся, завязываются на его длинных пальцах, опутывают.       Вопросы продолжают множиться.       Проронив громкий вздох, Мидей вытягивается во весь рост.       — Они что-то говорят, — задумчиво говорит он, потерев пальцами подбородок. — И я уверен, что это слова. Но всё равно не могу ни слова разобрать.       — Их разум слишком повреждён, — качает головой Фаенон. — Вряд ли там что-то действительно осмысленное.       — Любое слово может стать ответом или же подсказкой.       — Не знаю, правда это или нет, — выдыхает Фаенон, когда они немого отходят от разбойников в сторону, — но я слышал, это чёрное течение — болезнь богов. Оно берёт истоки из глубокой древности — такой, что мы с тобой даже представить не можем. Поэтому, — кадык на его шее нервно дёргается, — ходят слухи, что этот шёпот на языке первых титанов.       В спину смотрят заплывшие глаза — не на поверхность, а глубоко внутрь, в саму суть.       Мидей глухо хмыкает, внимательно слушая неторопливость обесцвеченных слов Фаенона. Но на единой материи мира появляются лишь новые бреши-разрывы, зияющие пустотой — ледяной чернотой Тартара. Понятнее ничего не становится, нити путаются сильнее, связываясь друг с другом в чудовищно крепкие узелки. Видимо, всеведущие сёстры смеются над Мидеем, вышивая полотно его судьбы.       Отступиться бы. Не вмешиваться ни в чужие дебри разума, ни в чужие проблемы — и боги с обещанной платой. Мидей, в конце концов, человек рукастый. Дойдёт до Аргоса — до города уже рукой подать — и найдёт работёнку, лишённую горы тайн, от которых по спине расползается неприятная дрожь. Пусть Фаенон расхлёбывает свою кашу сам или найдёт ещё какого-нибудь наёмника, который будет безропотно сопровождать его и верить в любую чушь, которую ему пытаются скормить. Благо, в мире ещё полно сильных дураков — отыскать себе нового сопровождающего проблемы точно не составит.       Так и надо поступить, пока ещё не поздно. Пока Мидей не погряз в этом, как в болоте, из которого только один путь — к вязкому дну.       Он повторяет себе это уже который день подряд, но продолжает идти рядом; предлагает обыскать разбойничий лагерь, может, удастся найти что-то ещё, кроме догорающего костра и кучки бедняг, чей разум превращён в осколки разбитого сосуда?       Всё идёт нескончаемым круговоротом: солнце, первые титаны, Фаенон. Он говорил, что обладает даром предвидения, а затем позволял богохульствовать прямо в святилище — за такое Аполлон должен был немедленно прогневаться, ниспослать на голову страшную кару, чтобы впредь было неповадно толкать такие шальные речи. Так может ли быть так, что Фаенон — жрец первородной силы? Да, титаны давным-давно уступили свои места новым богам, но ведь остаются ещё люди, искренне чтящие изначальность. И, насколько известно Мидею, в нынешнее время они ведут достаточно непримечательный и скрытный образ жизни, чтобы спастись от разных фанатиков — только несколько лет назад на всю Элладу гремела новость, что последователи Зевса вырезали один из последних храмов, возведённых первым титанам.       В лагере не оказывается ничего полезного. Ржавая утварь, которая того и гляди развалится прямо в руках, осыпаясь рыжеватой пылью; изношенные тряпки, пахнущие морской солью и плесенью; подпорченное мясо какого-то зверя, оставшееся с охоты.       Мидей бездумно крутит в руках простенькую амфору, на горлышке которой виднеется крупный скол. Глиняные стенки хранят призрачный аромат вина — сладкого, пряного, дурманящего. Освежающего. Сейчас бы сделать глоток, посмаковать терпкость на языке. Выглядит вещица по-настоящему старой — простенький рисунок успевает выцвести и истереться. Удаётся различить только блёклые силуэты единого повествования, а геометрия узора рвётся, как мост, соединяющий один край с другим. Почему-то Мидей засматривается, хотя впору отбросить подальше, как и весь другой храм.       Эти разбойники — всего лишь мелкая шайка, каких по всей Элладе бродит тьма тьмущая; наверняка хотели толкнуть какому-нибудь наивному проходимцу за баснословные деньги. Встречал Мидей уже таких. Только выглядят побитыми псами, а языки настолько длинные, что порой кажется: могут до самого Олимпа довести. Придумают глупую байку, навесят сверху чудодейственных свойств — колени вашей матушки перестанут хрустеть, спина вашего папеньки будет гнуться так же, как и ветвь ивы, а вы сами обретёте мудрость самой Метиды. И ведь находятся дураки, которые этому верят, а потом остаются буквально ни с чем.       И боги с ними, хмурится Мидей, на плечах голова дана не только, чтобы в неё есть.       Он снова вертит амфору в руках, стараясь всеми силами игнорировать пронзительность пустых взглядов, впивающихся ему прямо в полуобнажённую спину. Липкие — Мидей передёргивает плечами в попытке сбросить неприятные ощущения, но они снова ползут вверх — лижут поясницу, карабкаются по позвонкам, ощупывая каждый, словно ищут слабое место в идеальной броне.       Всё же, печальная это судьба — вот так вот потерять себя и остаться лишь безмолвным телом, что медленно сгорает под яростью солнца и умирает от обезвоживания.       — Выглядит богато, — раздаётся голос Фаенона над головой.       — Мы в гнезде воров и бесчестных убийц, — хмыкает ему в ответ Мидей. — Неудивительно, если тут и золото где-нибудь припрятано.       — Возможно, но я пока только вижу один, уж прости, мусор. Даже в твоих руках — на что же она сгодится, разломанная и треснутая? Даже воды не набрать.       Мидей замечает тонкую нить трещины, кривой изломанностью ползущую вверх от днища. Незаметно залатать не получится даже у искусного мастера. Новая черта непременно залезет на старую роспись, перечеркнёт её и привлечёт ненужное внимание.       — Сбагрят кому-нибудь втридорога, — пожимает Мидей плечами. — Из этого кувшина пил сам Зевс, сосуд хранит частичку его мощи — выпьешь воды отсюда, и обретёшь могущество, какое смертным не снилось.       Фаенон забавно хлопает глазами и выдыхает удивлённое «о».       — Ещё немного — и я бы купился.       Мидей коротко ухмыляется:       — Дурак на то и дурак.       — Эй! — деланно оскорбляется, но в глазах у него зажигаются смеющиеся искры. — Я просто не ожидал, что ты обладаешь таким даром рыночного торгаша.       Лакедемон — не изящество Афин, но, к сожалению Мидея, как будущему наследнику пришлось обучаться совершенно разному. Пусть в основе всего лежало искусство войны, заставляющее кровь кипеть, но матушка всегда говорила: «хороший царь должен уметь всё; как ты, Мидеймос, разрешишь торговый спор, если ничего в этом не смыслишь?»       Всё же, она была удивительной.       Руки сами норовят сжаться в кулаки. Погибнуть на поле кровавой брани — честь, но отец, напуганный россказнями Оракула, пал до простого убийцы. Перерезать ей горло во сне — трусость, какой их славное государство ещё не видело.       Мидей мотает головой; густая коса, заплетённая в память о матери, кончиком хлещет по щеке, впервые за долгие минуты вызывая у Фаенона улыбку на лице. Мягкость белоснежным облаком касается его лица.       — У меня много талантов.       Фаенон кивает:       — Один из которых — скромность?       Выходит только закатить глаза, промолчав. Ему бы лишний раз за собой смотреть, а потом уже браться осуждать других — уж что-что, а в хвастовстве Фаенону нет равных. Если на Олимпийских играх было бы такое соревнование, он в пух и прах разгромил бы своих соперников.       Мидей опускает амфору обратно в ворох мусора. И правда, такая вещица — в лучшие её годы — весьма дорого стоила. Наверняка нашли или на каком-нибудь разбитом корабле, или где-нибудь здесь, в широко раскинувшихся Микенах. Чем боги не шутят — дома, пусть и частично, но всё ещё стоят на своих местах. В целом городе разбойники точно отыщут, чем поживиться.       Фаенон протягивает руку, замечая, что Мидей хочет наконец подняться. Солнечные лучи капают светом на запястье, где видна тонкая паутина вен, лозами поднимающаяся к локтю. Не долго думая, он хватается за протянутую ладонь, чувствуя крепкую хватку, способную, кажется, крушить не только кости, но и камни. Огрубевшие из-за мозолей подушечки пальцев одурительно медленно скользят вдоль, рассекая плоть, как острым кинжалом — только мраморная кожа не расходится, не наливается спелыми гранатовыми плодами. Чистая. Белая. Тёплая.       Мидей встречается с Фаеноном взглядом, не спешит прервать касание. Немая борьба; чернота его зрачков на долю секунды бликует расплавленным золотом — сверкающим, как самые дорогие сокровища богов, — а затем быстро растворяется во мгле.       Ладонь будто бы покалывает.       Снова мотнув головой, Мидей наконец отмирает, зашевелившись. Нечего просто так время прожигать. Он отходит немного в сторону, принявшись заново осматривать лагерь, словно за эти несколько минут в нём что-то кардинально меняется. Всё остаётся на своих прежних местах — зелёная трава, вырывающаяся сквозь каменную кладку, трепещущие кроны деревьев и нагретая, сухая почва; множество безумцев, так и продолжающих тихонько покачиваться взад-вперёд, шепча себе под нос полную околесицу.       — Ты уверен, — Мидей смахивает каплю пота со лба, — что твоя эта гробница находится здесь?       Фаенон задумчиво кусает внутреннюю сторону щеки, почесав в затылке.       — Должна быть, если я не ошибся.       — Если ты не ошибся?       — Я же тоже человек! — раздосадовано разводит руками.       Мидей закатывает глаза:       — Ты — беда, свалившаяся на мою голову.       — Брось, — отмахивается Фаенон, — зато я делаю твои однообразные дни красочнее, — Мидей скептично дёргает бровью. И этот человек что-то говорит о скромности, подумать только. — Не смотри на меня так, будто уже насаживаешь мою голову на кол. Я знаю, что гробница должна быть в окрестностях Аргоса.       Мидей упрямо скрещивает руки на груди.       — В окрестностях Аргоса — нам носиться по всей Арголиде? Ты хоть представить можешь, сколько здесь разных захоронений и гробниц?       — Я знаю, — спорит Фаенон. — Нам нужно место, забытое людьми, место, где пересекается прошлое и будущее. Под описание подходят лишь Микены. Я достаточно долго над этим... А? — он осекается, резко крутанувшись на пятках. — Ты слышал?       Мидей удивлённо вытягивается в лице. Вокруг — только шум слабого ветерка, снующего тут и там, но Фаенон выглядит по-настоящему обеспокоенно. Взволнованно. Неужели кто-то из разбойников не пал жертвой чумы и сейчас сидит в засаде, выжидая момент, чтобы на них напасть? Или головорезы, отправленные по фаенонову следу, сумели их здесь отыскать?       — Слышал что? — с осторожностью уточняет Мидей.       — Голос.       Ничего не было слышно — или, во всяком случае, так Мидей считает. Быть может, Фаенон бредит, боги его знают. За последние дни происходит слишком много странностей. И они продолжают бесконечно множиться, терзая всегда крепкое сердце.       Мидей прикасается к эфесу меча, а у самого уха раздаётся шёпот — тихий, но в то же время невероятно звучный и пробирающий до костей; он отдёргивает руку от клинка, словно ошпаренный, и вопросительно переглядывается с Фаеноном. Не страшно, но тело всё равно охватывает прохладная дрожь, полившаяся по мышцам небесной влагой; трепет пред неизведанным — пред более могущественным, чем можно даже представить.       Мидей хочет сказать, то ему всего лишь показалось. Под таким палящим солнцем, припекающим голову, чего только не привидится и не прислышится. Боги, видно, точно с ним играют и испытывают, раз сначала скидывают на плечи Фаенона, а затем — и его непонятные, мутные, как загрязнённая вода, дела. Но стоит сделать шаг, как бормотание повторяется. Тихое, невнятное — всего лишь затухающий отголосок, тратящий последние крохи сил. Слова по-прежнему остаются смутно знакомыми, но непонятными, вторящими спутанному шёпоту разбойников.       — Тоже язык первых титанов? — догадывается он, выталкивая слова из пересохшего рта. Утраченное, первобытное.       Фаенон неспеша кивает.       — Должно быть, я всё же был прав. Нужно идти на звук.       Глупость, какой не сыскать. Обычно именно после таких скорых и необдуманных решений случается беда — и Мидей, разом окунутый в мир, до этого мгновения чужой и неизведанный, не уверен, что сумеет с ней справиться. Попытается — конечно, он попытается; вцепится врагу в глотку, если нужно — разорвёт голыми руками, перекусит, как взбешённый лев, но.       Но всегда есть вот это самое неприятно зудящее «но».       Мидей — всего лишь самый обычный человек. И уж точно не ему драться с божественными силами.       Ощущение, что ему здесь совсем не место.       Фаенон нетерпеливо переминается с ноги на ногу, кусает уже раскрасневшиеся, будто измазанные алыми ягодами, губы. Что же на самом деле скрывается под невзрачной оболочкой из «безделушки»?       — Считаешь, пойти прямиком на звук — хорошая мысль? А что, если там ловушка?       Чужое лицо становится задумчивым. Серьёзным.       — Возможно, — честно признаётся Фаенон. — Но не узнаем, пока не проверим. Чёрное течение неспроста появилось там же, где и голос. Всё закономернее, чем кажется.       Конечно, хмыкает глухо Мидей, он знает куда больше, чем продолжает говорить — подкармливает крохами, как сердобольный прохожий оголодавшую птицу. Только забывает в своей облачной беспечности, что у Мидея медные когти и бронзовые перья — и они разят точно в сердце, вспарывая недружескую грудь.       Горло несильно сжимается. А голос кружит вокруг, ложится лёгкими тканями на плечи, мягко — мягко ли? - обнимая; и зовёт — зовёт дальше, в самую глубь мёртвого города.