Золотые нити

      В Коринфе приходится задержаться. Несколько дней пролетают мимо совсем незамеченными — остаётся только усталость, проникающая в каждую клетку ноющего тела. Когда Мидей брался за работу, удачно выпавшую прямо перед самым носом, то совсем не думал, что останется без сил. Нужно было всего лишь постеречь товар, выгруженный с только пришвартовавшегося к порту корабля. Слова «всего лишь приглядеть за ящиками, пока не обустроимся», вылетевшие из уст сморщенного и усохшего старика, звучали совсем безобидно. На долю Мидея выпадали и более сложные задачи разных мастей — от охраны вельмож, которым хочется взмахом меча укоротить острый язык, до опасных миссий по чьему-нибудь убийству.       Посидеть рядом с ящиками, чтобы те не растащили по щепкам, плёвое дело. Во всяком случае, так и считал он, когда брался за дело. Работа же не пыльная, огромных неудобств не доставит, а заканчивающиеся монеты в кармане прибавит. Одна-две драхмы — уже что-то, на что можно купить или вина, или хлеба, а целых десять — невиданная роскошь и богатство.       Уж не знает Мидей, что же такое ценное привезли господа торговцы из-за морей, но оно определённо успело приглянуться местной пиратской шайке, высадившейся с прохудившегося корабля в небольшой бухте южнее от города. Судя по той спешке, в которой старик искал защитников, и по цене, которую он заплатил, даже не торгуясь, на торговый корабль успели напасть ещё в море. И задача, набирающая обороты, начала подозрительно попахивать жареным. Вмешиваться в разборки с целым кораблём, уж не знает Мидей были ли среди пиратов потери или нет, желания не возникало.       Если днём, когда Аполлон ласковым взором освещал землю, было всё относительно тихо, то с наступлением ночи крысы полезли из щелей. Фаенон, разбивающий надежду на одиночество и покой, умно заметил, что сейчас они лишь приглядываются и, может, выстраивают планы. Сгустившееся у небольшой палатки напряжение не позволяло толком прикрыть глаз и уснуть. Только вместе с первыми тёплыми лучами Мидею в голову пришла мысль: никто, кто хочет скрыться, не будет специально попадаться на глаза. Его пытались приманить, чтобы другие в этот момент ловко воспользовались отсутствием охраны и умыкнули груз.       Второй день, когда к обеду Мидей начал постепенно считать ртом мух, Фаенон — свежий и выспавшийся — тактично предложил подменить. И Тартар с ним — всё равно слоняется по округе без дела и оставшиеся деньги, вырученные с волчьей шкуры, разбазаривает в местных питейных.       (— Ты решил ознакомиться с каждым заведением в городе? — хмуро замечает Мидей прошлым вечером перед тем, как разойтись. — От того, что прослышь в узких кругах пьянчугой, скидку на пойло никто не сделает.       — Я просто люблю вкусную и свежую еду, — разводит руками. — Чего, кстати, и тебе советую.       — Весь мир — не храм с бесплатными подаяниями, — напоминает, а Фаенон слегка тушуется, поморщив нос. Как щенок, которого мордой ткнули в собственную лужу. — У тебя всё ещё пустой колчан, чтобы отправиться на охоту. Что будешь делать, — Мидей вопросительно приподнимает бровь, — когда деньги закончатся? Пойдёшь жевать муравьёв?       Фаенон что-то неразборчиво бурчит себе под нос.)       Иногда ему нужно объяснять прописные истины, которые понимает даже малый ребёнок. Тыкать, как надо, а как — не надо. Истинно жрецова наивность и отсутствие навыков к выживанию в мире за пределами родного храма, можно было сказать так, если бы Мидей своими глазами не видел, как Фаенон сражается. А их дружеский спарринг до сих пор из головы не выходит, повторяясь в мыслях снова и снова — лёгкость парящих движений и кромсающие танцы клинков, бурлящая кровь и непоколебимая уверенность, что голова не слетит с плеч. Как и любой другой человек, Мидей может быть неумел в некоторых вещах, но бой — его дыхание. А Фаенон дрался далеко не в полную силу. Он способен гораздо, гораздо на большее.       Очень часто детей в ещё совсем юном и нежном возрасте отдают в храмы. Их, ещё неокрепших птенцов, воспитывают жрецы и жрицы, прививая как любовь к богам, так и местные правила. Они вырастают, сверкая взрослым оперением, но очень мало понимают о реальном окружающем мире. Их предел — знать, как правильно держать нож для готовки, но уж точно не плясать с мечом наперевес или метко стрелять из лука в прыжке.       Не вяжется.       Детали между собой так и остаются деталями. Перепутанная мозаика.       И — пираты. На вторую ночь Мидей глупо посчитал, что они отбросили свою затею и отправились искать новую цель. Он немного подрасслабился, позволив себе несколько томительно долгих часов глазеть на яркость звёздного неба. Усыпанные крошки, рисующие непонятные и замысловатые фигуры. Если бы Фаенон в это время не видел десятый сон в их снятой комнатушке, то наверняка снова начал бы привычно для себя философствовать. Следующий день тоже прошёл достаточно спокойно, если не считать весь кружащий голову шум, гуляющий по территории порта. Запах выгруженной рыбы, вероятно, успел въесться не только в одежду, но и в кожу.       Крысы решили вернуться аккурат тогда, когда львиная бдительность притуплена, а тяжёлые веки так и норовят поскорее слипнуться крепким сном. Не все, только самая отчаянная часть, решившая, что, если напасть со спины, что-то выйдет. И что вообще нападать, а не отправиться от Коринфа подальше, — хорошая идея.       Тыльной стороной ладони Мидей утирает пот, скатывающийся по лбу, а затем одним резким движением рубит обагрённым мечом воздух. Крупные алые грозди, срываясь с лезвия, как спелые ягоды с ветки, дождём летят вниз, орошая сухую землю терпкими каплями. Запах выпущенной из тела ржавчины лаской трогает обоняние, заставляя сердце громко бухать внутри груди. Он морщится, отступая назад, чтобы кровавая лужа, стремительно продолжающаяся расползаться, не запачкала сандалии. Потяжелевшее дыхание крупными толчками вырывается из часто вздымающейся груди.       Тело второго пирата ещё раз дёргается перед тем, как навсегда замереть.       Хочется как следует выругаться сначала на кретинов, что сами лезут на меч, а затем — на груз, будь он четырежды проклят. Появившаяся сонливость улетучивается, словно её и не было. Прикусив нижнюю губу, Мидей медленным, но цепким взглядом скользит по тёмному горизонту. Мгла в ответ идёт мушками, рябью, но не шевелится и не ломается дышащими пятнами. С виду больше никого нет, но кто знает, что в действительности — вдруг остальные, так и не дождавшись своих соратников по ремеслу обворовывания кораблей, нагрянут в поисках.       Скоро солнце должно начать выныривать из морской глади. Старик, как и обещал, вернётся утром, отдаст оставшиеся пять драхм, и они наконец разойдутся. Первым делом Мидей завалится лицом в узенькую кровать и замрёт на несколько часов, счастливо посапывая от усталости. А тому, кто рискнёт потревожить покой до того, как его глаза откроются сами, Мидей точно открутит голову — и будет уже плевать, жрец это или не жрец.       Сзади слышатся шаги. Он сжимает уже ставшую тёплой рукоять меча, перехватывает покрепче и, дождавшись, когда человек подберётся поближе, рывком оборачивается. Лезвие коротко поёт, засвистев, и сверкнувшим остриём упирается Фаенону аккурат в горло.       Правду говорят: вспомнишь светило — и лучи уже назойливо лезут в глаза.       Скорчив брезгливую гримасу, Фаенон, невесомо похлопав Мидея по плечу прохладной ладонью, лебедем проплывает мимо. Его лицо лучится живым любопытством — вытягивает шею, разглядывая двух пиратов, чьи рыбьи глаза направлены в сосущее никуда.       — Ого, — поражённо охает Фаенон, — ничего себе. Бедняги. Они хоть слово-то успели сказать?       — Ага, — уныло отзывается Мидей. — Сказали, если ты не научишься молчать, то будешь следующим.       Брезгливо поморщившись, Фаенон носком сбрасывает омягчевшую руку пирата с ящика, а затем, суетливо покрутившись вокруг, плюхается прямиком на деревянную крышку — жалобный скрип разносится эхом по пустому порту, словно молит о пощаде, но не ломается под лишним весом.       — И каким боком ты здесь нарисовался ночью? — Мидей прячет клинок в ножны. — Разве не должен счастливо пускать слюни на подушку?       — А ты, получается, смотрел на меня, когда сплю? — поддевает Фаенон, будто совсем не замечает, как у Мидея гневно пульсирует вена на виске. — От твоего пламенного взгляда всё равно не сгорю. Не трать силы.       Жаль.       Неуютная тишина, прерываемая только громким стрёкотом насекомых, сочится между. В стороне шум прибоя мелко облизывает пристань, покачивая на волнах оставленные судна, будто нежно баюкает их.       — Не спалось, — сдаётся наконец Фаенон, перенеся весь свой весь на вытянутые за спиной руки. — Решил выйти и подышать воздухом, а ноги, не поверишь, сами к тебе принесли. Не скучаешь, вижу. Не будешь убирать за собой бардак? — кивком головы указывает на пиратов.       Мидей усаживается обратно на низенький клисмос. Солоноватый аромат скатывается комом к сжавшемуся желудку. Он облизывается, чувствуя на кончике языка фантомный привкус железа. Мёртвые идиоты, полезшие туда, куда не просят — не его зона ответственности. Работа Мидея — охранять и не позволить кому-либо стащить содержимое ящика, но никак не разгребать слишком поверивших в себя пиратов. И свою часть, оговорённую вслух и предполагаемую, он с превосходством выполняет.       Возможно, если бы эти пираты не рискнули напасть на него со спины, то могли бы уйти отсюда живыми. Мидей, в конце концов, не варвар — без надобности жизни не лишает. Первого удачно получилось опрокинуть через плечо и, придавив ногу к глотке до хрипоты, вонзить меч прямо в сердце, а второму — свернуть шею вместе со звучным хрустом ломающихся позвонков.       — И не подумаю, — складывает руки на груди. — Но если они так сильно портят твоё чувство прекрасного, то можешь заняться уборкой. Тут буквально за поворотом лес начинается. Реденький, но найдёшь, где прикопать. Вдруг, — Мидей усмехается, — как раз сон нагуляешь трудом.       — Нет, спасибо, — Фаенон тянет вежливую улыбку, — откажусь, пожалуй. Пятна крови не очень будут красиво смотреться на моём хитоне. Красный — вообще не мой цвет, я больше по голубому и золотому, — Мидей, слушая это, невнятно мычит. Хочет сказать, что, если его, к примеру, выпотрошить, то тоже окрасится алым, но в последний момент прикусывает язык. — Не боишься, — Фаенон склоняет голову к плечу, — что завоняют?       — За пару часов ничего не будет. На рассвете вернётся старик — и это будут уже его проблемы.       — А если не вернётся?       — А если не вернётся, — вздыхает Мидей, — то станут работой стражи.       — Привлечёшь к себе внимание.       Укол как бы невзначай. Фаенон кажется расслабленным, но на деле — акула, кружащая вокруг.       — Я. Ни от кого. Не. Бегу, — чеканит каждое слово Мидей, сощурившись. Скрытая в тихом рыке угроза отскакивает от Фаенона и едва слышно плюхается в кровавую лужу, начавшую постепенно впитываться в иссушённую почву.       — Конечно, — улыбку, мягко расползшемуся по чужому лицу, непременно хочется стереть сжатым кулаком. — А я и не говорил, что ты бежишь, — Фаенон лукавит. — Ты это сказал сам. Я-то имел в виду, что привлечёшь внимание стражи и напорешься на лишние неприятности.       Мидей скрипит зубами.       — Фаенон.       — М-м? Я тебя, конечно, на произвол судьбы не оставлю и постараюсь вытащить из клетки правосудия, но всё-таки.       — Спаситель — твоё кредо по жизни?       — Что поделать, — сдувает чёлку, упавшую на лицу, — люблю помогать-       — Если скажешь «сирым и убогим», — перебивает его Мидей, — то я тебя точно ударю.       Ответом служит воздушный смех.       — Как ты мог такое подумать? Ни в коем случае, друг мой. Я хотел сказать, что люблю помогать людям. И всё. Ночь и правда способна многое приоткрыть. Чудное время.       Изворотливый. Фаенон ловко оборачивает почти любое слово в свою пользу, выворачивает суть и водой просачивается в совсем узкие лазейки между звуками, вылетающими изо рта, наполняет новыми смыслами. Слишком опасная хитрость.       Чем больше Мидей старается к нему присматриваться, следить и анализировать, тем сильнее пухнет голова. В нём слишком много разных противоречий, мешающих наконец выстроить хотя бы приблизительный каркас истины. Только он начинает склоняться к какой-то мысли, так Фаенон почти сразу делает что-то, что в пух и прах её разбивает, а из осыпавшихся осколков ничего не состряпать — только начинать всё заново. Всё же, иногда подумывает Мидей, чужие тайны не должны его касаться. Сам же, в конце концов, далеко не уходит — тоже не выкладывает всё о себе, начиная огрызаться и скалить зубы, если Фаенон случайно — или специально — подбирается к правде.       С другой стороны, его ситуация — немного другое. Он просто не распространяется о своих корнях и о причинах, по которым странствует уже многие годы, но не надевает чужие личины. Воин — воином и остаётся, не пытается прикинуться кем-то другим.       Они оба не обязаны открывать друг перед другом души, но, если решено держаться часть пути вместе, как попутчики, то должно быть хоть какое-то доверие. Уверенность, что не окажешься случайно втянут в чужие смутьянские дела и не наживёшь на свой же зад проблем ещё больше, чем уже есть, всего лишь подышав рядом.       Фаенон — не жрец, это ясно, как стремительно приближающийся день. Или жрец, но оказавшийся под покровительством своего храма относительно недавно. А вот причины, по которым так случается, — неясная загадка. Не то чтоб Мидею очень хотелось копаться в чужом исподнем: добраться бы поскорее до Аргоса, разойтись и перестать наконец забивать свою голову всяким. Но что-то — вот это мерзкое, назойливое, как пищащий на ухо комар, что-то не разжимает пасти. Не отпускает. Тянет.       Мидей раздражённо щёлкает пальцами. Хруст щелчками взрывается в воздухе.       Тихий прибой успокаивает. Море сегодня удивительно тихое, волны — лишь мягкая рябь, суетливо бегущая по водной глади. Лунный свет, спускающийся с небес, будто опущенная вуаль Селены, яркими бликами-вспышками играется с отражением. Простое, но завораживающее, направляющее мысли в совсем иные русла, как быстротекущие реки.       — Что вообще в этом ящике такого ценного? — спрашивает Фаенон после небольшой тишины.       Мидей пожимает плечами:       — Мне-то откуда знать?       — И совсем не интересно?       Самую малость.       — Мне платят не за это.       Фаенон корчит забавную рожицу. И заговорщически улыбается.       — Так давай откроем и посмотрим.       Мидей поджимает губы. Снова молчит, катая заманчивое предложение приоткрыть клятый ящик. Опять же — это не его дело. Будь там хоть голова отца или какого-нибудь видного афинского деятеля, хоть чистое золото, которое, если продать, можно безбедно жить до счастливых седин и ещё оставить детям. Но Фаенон смотрит большими глазами — точно как щенок, выпрашивающий лишний кусок сочного мяса. А тускловатый лунный свет симпатично выбеливает солнечное клеймо, размешивает золотую желтизну, будто слабо подсвечивает изнутри. Только тонкая полоска чёрной ткани, обмотанная вокруг шеи, никуда не девается.       Он скрещивает руки на груди, подавив так и рвущийся из груди тяжёлый, шумный выдох.       — Делай, что хочешь, — прикрывает глаза. — Если старик углядит, что ящик вскрывали, то, будь уверен, покрывать тебя не стану. А если он не заплатит оставшиеся пять драхм, то я стрясу их с тебя.       Мидей слышит мягкий смех, окутывающий облачной мякотью.       — Так с меня брать-то нечего, не ты ли это говорил?       — Мгм, — мычит. — Цацки твои продам.       — Ну, — чешет в затылке Фаенон, — главное, что не меня самого.       Мидей приоткрывает один глаз, видя, как он сгибается рядом с несчастным ящиком, сердцевиной которого так и жаждут наконец полакомиться. Тихо звенят литые защёлки, стукаются друг о друга.       — Ты такой болтливый, что новоиспечённый хозяин вернёт через пять минут. И ещё приплатит сверху, чтобы только забрали.       — А я сразу говорил, — сдувает Фаенон чёлку, щекотно упавшую на лицо, — что очень полезен, — нелепо высунув кончик языка, он наконец сдвигает крышку под заунывный скрип проржавевших петель. И, поморгав пару раз, присвистывает. — Отец мой небесный...       Мидей сводит брови к переносице, опустив взгляд сначала к открытому ящику, а затем — обратно к Фаенону. С этого места ничего не видно, кроме живого удивления, утренними цветами расцветшего на чужом лице. Интерес тугим злом закручивается в груди, но встать и посмотреть — то же самое, что и перечеркнуть все свои недавно сказанные слова. Он мрачно пыхтит, глядя на то, как Фаенон роется в чужом торговом грузе; практически прячется, будто пытается сам целиком влезть внутрь.       — Ну что? — всё же интересуется Мидей, нетерпеливо постукивая носком по земле.       — Невиданные сокровища, — раздаётся приглушённый смешок, а затем из-за поднятой вверх крышки показывает растрёпанная фаенонова голова. Он выдерживает несколько мгновений тяжелеющий взгляд Мидея, испытывает его терпение, и только после — трясёт непонятной медной фигуркой, крепко зажатой в руке. Звериная голова перетекает в людское тело, как у минотавра, но это — что-то чужое и незнакомое. Существо гордо восседает на резном троне, а подножие его исписано мудрёными картинками. Здесь, в Элладе, подобное не изготавливают — слишком по-заморски выглядит, но оно и должно, раз это прибыло к берегам коринфского порта из далёких стран. Фаенон, покопавшись ещё, удивлённо хмыкает. — Больше похоже не на товары, а на контрабанду.       Мидей щурится:       — Хочешь сказать, что старик меня надул?       — Ага, — соглашается, — почти. Может, он решил, что ему осталось несколько дней Гелиоса, а если продать всё это добро, то получится немного разбогатеть и провести свои почтенные годы в достатке. Но вот пристальное внимание пиратов к этому всему... — Фаенон постукивает указательным пальцем по подбородку.       Мидей сжимает руки в кулаки, сдаваясь единственной догадке, ловко залатавшей недостающий пробел.       — Дед выкрал у них ящик.       — Похоже на то. А потом понял, что сам не справится, не сложив головы, и нанял тебя. Чудные дела творятся.       Мидей устало трёт подушечками пальцев переносицу. Работа в найме — всегда риски, даже удивляться нечему, что так вышло. Пока ему платят, то ничего иного волновать не должно, только воля заказчика. Вполне вероятно, что дело пахнет не только кражей контрабанды с пиратского корабля, а старик — не просто дряхловатый дед, неровно стоящий на земле и забавно покачивающийся при каждом шаге. Но углубляться в это — уйти в совсем тёмные и непроглядные дебри.       На рассвете он получит свои оставшиеся пять монет, вручит проклятущий ящик в руки новоиспечённого владельца и наконец уйдёт отсюда.       Фаенон шумно захлопывает крышку.       Тёплая вода терм мягко окутывает тело. Огонь приятно потрескивает в разожжённых жаровнях, величественно и громоздко стоящих по углам. Рыжеватые отсветы трогают стены, но не лижут их жаром, а нежно согревают и гонят прочь ползущие тени. И людей сегодняшним вечером, к счастью, достаточно мало — их голоса слышны в соседних купальнях, раскатываясь перезвоном эха. Мидей впервые за долгое время расслабляется. Откидывает голову назад, позволяя кончикам отросших волос скользнуть по могучей силе обнажённых плеч и слабо пощекотать.       Появившаяся с восходом солнца стража усыпала десятком надоедливых и раздражающих вопросов об убитых, но, бросая на Мидея взгляды, полные недоверия и подозрения, всё же молча уволокла тела. На земле осталось только мокроватое пятно натёкшей и впитавшейся в землю крови. День или два — и слепящий жар светила сделает своё дело, иссушит пролитую влагу и прогонит призрачный холод смерти.       К радости, пираты — не та категория людей, ради которых солдаты будут поднимать шумиху. Отволокут, как Мидей и говорил, в ближайший лес, прикопают, чтобы не несло стухшей мертвечиной — и забудут, что такое вообще было.       Клятый старик всё же опоздал — пришёл не с рассветом, а ближе к обеду, расспрашивая хмурого и невероятно сонного Мидея о том, всё ли прошло ночью гладко, будто или что-то знал о готовящемся нападении, или просто чуял неладное, а затем — наконец усыпал ладонь заветными драхмами. Теперь же, во всяком случае, до самого Аргоса можно не забивать голову грызущими мыслями о деньгах.       Уже завтра нужно отправляться в дорогу. Не стоило бы тратиться буквально сразу, но прожить столько времени в комнате при термах, но не понежиться хотя бы в купальнях — настоящее преступление. Почти сдавшись на милость атакующей сонливости, Мидей широко зевает, прикрывшись рукой. Сзади босыми ногами шлёпает зашедший Фаенон, но опускаться в воду не спешит — кружит вокруг, как гарпия, вынудив обернуться к нему через плечо.       Мокрые пряди змеями скользят по коже. Он зябко сводит лопатки, зацепившись за тонкий кожаный шнурок, оставленный на низкой мраморной скамейке.       — Фаенон, — низкой хрипотцой зовёт Мидей, в ответ слыша вопросительное мычание, — подай шнурок. Справа от тебя.       Тонкая полоска ложится в руку. С самых кончиков гроздями стекает вода, падает обратно в массив и, пробежавшись округлой рябью, растворяется. Влажные волосы — жёсткие и непослушные, но, тихо рыкнув, всё же получается собрать на затылке небрежный пучок. Открытую шею непривычно трогает прохладный вечерний ветер, залетевший внутрь сквозь окно.       Тихий всплеск. Вода слабо волнуется, качается, как штормовые волны, трогает теплотой грудные мышцы и игривыми каплями цепляет горный пик ключицы. Фаенон тяжестью оседает рядом, приоткрыв рот на сиплом выдохе, прогоняя ласковую негу тишины. Ёрзает, как на муравейнике, усаживаясь на согретой мраморной ступеньке удобнее, сталкивается плечом с плечом Мидея — и улыбается, чуть отстранившись. Его белый хитон, обычно изящно подчёркнутый кобальтовым гимантием, исчезает, сменившись простенькой банной накидкой — точно такой же, какая нацеплена и на него самого, лишь бы прикрыть наготу. Исчезают и золотые наручи, любовно обнимающие руки, увитые лозами вен, и сверкающий браслет вместе с лавровым венком.       Остаётся только убогонькая повязка, обмотанная вокруг сильной шеи. Обсидиан ткани успевает выцвести и потускнеть. Мидей особо не разглядывал эту вещицу — и не замечал, насколько поношенной она смотрится. Совсем не вписывается в весь аристократический лоск, с каким расхаживает Фаенон. Посмотреть на него сейчас — точно бродяжка, обёрнутая в лохмотья. Только солнечное клеймо, острыми шпилями лучей выбирающееся из-под его хлипкого ошейника, ярко рассекает белый мрамор. Линии, будто впаянные в кожу; жидкое золото, текущее по венам-прожилкам.       Не припомнит Мидей, чтобы жрецов клеймили, как безвольных рабов. Обычно их тела всегда чисты, чтобы целиком отдаться своему божеству. Глупо было думать, что и тут будет всё просто. Может, он сбежал от своего хозяина, найдя убежище в храме? Хотя и так не объяснить хорошие навыки боя. Дезертировавший солдат? На дитя Лакедемона не похож, для иноземца — нет акцента. Значит, афинянин.       — Ты так меня разглядываешь, — замечает Фаенон, — что мурашки по коже.       — Я не на тебя смотрел, — гордо поднимает подбородок Мидей, — а в окно.       — В окно, конечно, — соглашается, но не верит. — И что увидел там?       Ворох странностей, которым не находится быстрого объяснения, и рвущуюся на волю молчаливую тоску. Она скрывается под облачной мягкостью, под дурманящим ароматом камышей, подстраивается в попытке слиться, но сидит невысказанностью в уголке губ.       — Наступает закат.       — И правда, — говорит он, даже не взглянув на крохотную брешь в стене, сквозь которую, если привстать, видно бездонную пропасть неба. — Красив, не так ли?       Лукавит, понимает Мидей, совсем не верит в беглую отмазку.       — Нисколько.       — Разве нет? — Фаенон склоняет голову к плечу. — Мне кажется, что весьма.       — Вот именно, — не уступает Мидей, — тебе кажется. Помолись Гермесу, чтобы путать перестал.       — А ты присмотрись внимательнее. И, быть может, увидишь его очарование.       Мидей вопросительно вскидывает бровь:       — Мы точно всё ещё про закат говорим?       Хитрый — лисий — прищур выбивает почти весь воздух из лёгких.       — Конечно. Ты же сам сказал — в окно смотрел.       Воздушная мякоть смеха заволакивает небольшую комнату, как лёгкой дымкой, поднимающейся от тёплой воды. Чужая болтливость куда-то девается, уступая место уютной тишине. Становится совсем спокойно. А за окном действительно пышными цветами распускается закат — трогает мандариновыми ладошками взрывы кармина, размешивает до канареечной желтизны и розовой нежности. Мимолётность ещё одного дня — такого же, как и множество предыдущих. По небу, вопреки всему, не идут трещины, как на сломанной посудине, и солнце привычно кренится к линии горизонта. Оно взойдёт и завтра, и послезавтра, и останется неизменным циклом мироздания даже после мидеевой смерти.       Но Фаенон молчит. Больше не вспоминает за эти дни ни заброшенное святилище, одиноко стоящее посреди леса, ни продолжает уверенно разглагольствовать о конце вечности. Тяжело даже представить, какие тараканы играют на лирах в его голове. Он слишком непонятный. Слишком... непредсказуемый — то нарекает себя прорицателем, то несёт настоящий вздор, на который не осмелится даже Мидей.       Фаенон мокрой ладонью зачёсывает волосы назад, оставляя на серебре взъерошенных прядей крупные бусины капель. Сверкают, как просыпанный жемчуг. Он задумчиво глядит на свои длинные ноги, расплывающиеся из-за водной ряби, и выглядит совсем опечаленным. Как пнутый щенок. Мидей прикусывает нижнюю губу до лёгкой боли. Пусть они не так уж хорошо и знакомы, являясь друг для друга нелепой случайностью, но видеть Фаенона без вечной улыбки и искр, солнечными бликами сверкающих в чистой лазури, кажется странным.       Скорее всего, его что-то гложет. Или просто слегка тревожит.       Или Тартар знает этого Фаенона, чтоб провалиться ему прямо из этой купальни в бездну.       — С таким выражением принято на похоронах быть.       Фаенон мелко вздрагивает, вытянутый из тягучих раздумий.       — Что?       — Что? — Мидей складывает руки на груди. — Ты какой-то слишком тихий.       — Волнуешься?       — Нет, — щурится. — Меня просто бесит твоё постное лицо.       — Я всего лишь задумался, — хрипловато отвечает Фаенон, облокотившись на мраморные бортики. Рельефные мышцы, очерчиваемые блестящей влагой, проступают под кожей. Снова замолкает, открывая и закрывая рот, как выброшенная на сушу рыба. Редкое это зрелище, чтобы у него дар красноречия пропал. Обычно ведь не заткнуть. Но Фаенон, спустя долгую тягу минут, всё же начинает тихо говорить. — И кое-что вспомнил. Очень... очень давно я часто посещал купальни. Помогало сбросить всё напряжение, скопленное за день, и заодно расслабить мышцы. Прошло ужасно много времени, что теперь кажется, будто было вовсе в другой жизни.       — Что, — цепляется Мидей за слова, — чаяния людей оказываются настолько тяжелы?       — Даже не представляешь. А сейчас я путешествую. Смотрю на мир, на то, как он меняется с каждым днём и пышет жизнью.       Мидею это знакомо. Он и сам обошёл уже, наверное, всю Элладу, не считая отдалённых островков — задерживался в некоторых местах на небольшое количество времени, а затем — вновь пускался в дорогу. Будто все эти годы ищет — пытается найти — новый дом; клочок земли, где наконец не будет чувствовать себя чужим.       Вот так вот посидеть в купальнях, сбросив с себя всё, — действительно приятная редкость. Но у каждого путешествия есть цель; для Мидея — поиск работы и, как следствие, деньги. Но чем живёт Фаенон?       — Ради чего ты покинул своего бога и храм?       Фаенон снова замолкает, катая тяжёлые мешки мыслей. Обдумывает тщательно, взвешивает, нехотя оформляя в слова — малую часть, а остальную обратно прячет, не желая делиться.       — Я никого не покидал, — возражает. — Но был вынужден отправиться в путь. Это не грешно — посмотри, среди жрецов множество паломников.       Фаенон — ни разу не паломник. Но есть в его словах, подёрнутых мягкой хрипотцой голоса, что-то горькое. Оно узкими речушками сочится изнутри, капает — растворяется, позволяя ощутить кроху захлёстывающей печали. Может, с его храмом случилась какая-то страшная трагедия? Любопытство — тот ещё порок, сорняк, который тяжело выдрать из себя с корнем. Расспрашивать напрямую — то же самое, что и начать лезть к Фаенону под кожу.       Справедливости ради, если и сам Мидей умалчивает о факте своей скромной родословной, то и Фаенон, несмотря на все свои странности и несостыковки в речах, не обязан раскрывать всё своё исподнее. Нападать не нападает, хотя может. Ждать, пока бдительность притупится, глупо. Тем более, у него уже было множество возможностей — например, пока Мидей забывался крепким сном. Со своими навыками Фаенон успел бы подкрасться и черкнуть лезвием по горлу.       Голова от всего этого пухнет.       — Побираешься, значит, — заключает Мидей, чтобы разогнать потяжелевшую обстановку, из которой всё, что хочется — сбежать, а не дальше нежиться в тёплой воде.       — Вообще-то, — подхватывает Фаенон, — мне будут рады в почти любом божьем доме.       — До того момента, пока не надоешь всем своей болтовнёй.       — Брось ворчать, тебе она нравится.       — Нисколько.       — Разве? — притворно удивляется Фаенон. — Ты не из тех, кто терпит то, что совсем не по душе.       — У тебя нет кляпа лишь по причине моего истинно божественного терпения. Но оно, — выразительно хмыкает Мидей, — далеко не вечно. Ежели настаиваешь, то кто я такой, чтобы отказать жрецу в простой хотелке? Позволю даже выбрать цвет тряпки перед тем, как засунуть тебе её в рот.       В ответ прилетает очередная улыбка — тонкая, как крыло стрекозы, и такая же влекущая, как разноцветные переливы в солнечных бликах. Всплеск растревоженной воды эхом разносится по купальне, а Фаенон оказывается совсем рядом, чуть не врезавшись носом в чужой. Снова. Мидей невольно отшатывается назад, а угол мраморного бортика втыкается в поясницу, не позволяя отстраниться сильнее — только слегка отклониться назад настолько, насколько позволяет гибкость позвоночника.       — Как понимаю, — сводит брови к переносице, — действительно жить надоело? Личное пространство для тебя что, шутка?       Фаенон не отвечает, обжигая дыханием щёку. Не моргает, не отводит взгляд, въедающийся в самое-самое, но щурится. Дрожь жалящими узелками собирается у загривка, покусывает, стремительно впитываясь под кожу. Мидей видит перед собой студёное морозное небо и уходящие холода весны; сияющие топазы, каким принято величественно украшать перстни государей.       — Отойди, — говорит ещё раз, словно пытается достучаться, но Фаенон — глухая морская гладь, со дна которой поднимается тёмная бездна ила. Сухая камышова терпкость становится ярче, насыщеннее — кружит голову и ложится на плечи песочной вуалью. Опершись рукой на бортик справа от Мидея, Фаенон почти запирает его в ловушке. Ловит зверя в клетку.       Но если Фаенон вздумал с ним играть, то должен понимать, чьей скрученной шеей может всё обернуться.       — Предупреждаю в последний раз.       Но и эта угроза остаётся незамеченной. Или намеренно пропущенной. Фаенон ничего не делает — ни нападает, ни приближается ещё сильнее, свои телом вжимаясь в пышущее разрушением тело Мидея. Он просто замирает, словно статуя искусного творца. Взгляд Фаенона жжётся солнечными лучами, но границы постепенно расплываются, устремляясь уже не на блекловатые веснушки, рассыпанные по щекам и носу, не на тонкую полосу белёсого шрама у брови, а вглубь. Туда, где пульсирующим жаром заперта душа; туда, где рокотом клокочет бурлящая кровь.       От шеи по спине скатывается волна дрожи. Не страх, но что-то ещё. Оставшийся свет в купальнях — зажжённые жаровни, дерево в которых ласково потрескивает; будто огонь выжигает весь воздух из сжавшейся груди. Боги, видимо, точно решают пошутить — и сейчас, взирая на них с высоты Олимпа, надрывают животы от хохота. Мидею чудится, словно обсидиановая чернота фаеноновых зрачков затягивается царской позолотой.       Судорожный выдох — горячесть, опалившая белый мрамор. Слишком близко. Фаенон размыкает губы, чтобы тихо проронить будто бы совсем не своим голосом:       — Твой рот может лгать, но буйство души — никогда. Кажешься несокрушимым, но сколько же слёз горечи струится по твоему сердцу... Мидей, — срывается вслух шёпотом, дробящим наживую кости, — лев без прайда, поцелованный раздором.       Лёгкая боль от сжатых кулаков отрезвляет, даёт хлёсткую пощёчину, от которой в ушах поднимается пищащий звон. Мидей — напрягшаяся тетивой свирепость — упирается ладонью Фаенону в грудь, резким движением отталкивая от себя. Он отшатывается назад, но, не сумев удержать равновесия, летит спиной вниз и уходит с головой под воду, хотя она тут едва достаёт до поясницы. Наверное, Мидей бы даже посмеялся с этого неловкого зрелища — Фаенон похож на жука, перевёрнутого на спинку, — если бы не раздувал гневно ноздри. Огромные лупалки, до краёв полные удивления и непонимания, врезаются в него, готового метать молнии; Фаенон моргает глупо-глупо — от каплей влаги отплёвывается. Взгляд его наконец становится снова осознанным.       — Ты с ума сошёл, что ли? — обиженно тянет Фаенон, смахивая мокрые волосы с лица. Ониксовая бездна растекается шире, пожрав ясную лазурь радужки. Чёрное, обычное. Не отливающее начищенным золотом, какое когтистыми лапами пытается проникнуть внутрь души. Мидей переводит дыхание, понимая, что это были всего лишь блики от жаровен.       Но всё равно угрожающе шипит:       — Утоплю.       — Вот я и заметил, — поднимается на ноги, — что пытаешься умертвить меня любым способом.       — Это не я, — скрещивает руки на груди Мидей, скользнув по выточенной рельефной фигуре, которую обнимают изгибы промокшей банной накидки. — Это ты сам так и просишься к Аиду.       Фаенон корчит обиженное лицо. Не говорит больше ничего, только недовольным взглядом из-под лба щедро одаривает и уходит на другой край купальни. Он потирает шею, немного оттягивает полоску тёмной ткани, обернувшуюся вокруг его горла змеёй, но так и не снимает. Хотя на открытом воздухе быстро остынет, став холодной, начав неприятно липнуть и холодить. А ещё — вспоминает Мидей наставления своего старого учителя — можно запросто заболеть. Но Фаенон и сам должен это знать, не малое дитя. Приключится чего — это будут исключительно его проблемы. С Мидея уже достаточно того, что он согласился идти вместе до Аргоса и до сих пор не прибил, хотя очень и очень хочется.       Оно и к лучшему, считает он, довольно усаживаясь обратно на нагревшуюся ступеньку.       Только сердце всё равно беспокойно выбивает ритмы.       Из Коринфа принято решение уходить рано утром, когда солнце ещё не успевает подняться к самому пику, безжалостно поливая голову жаром. И людей не так много, как будет всего спустя пару часов, и получится преодолеть хотя бы часть пути до наступления первых сумерек, а с ними уже — подыскать хорошее место для ночёвки под волей звёздного неба. В поклаже лошади лежит небольшой запас еды, значит, хотя бы охотой и разделкой туши не нужно будет омрачать досуг.       К счастью, Фаенон больше не выкидывает никаких фокусов. Держится расслабленно, шутит по-дурацки, не реагируя на угрозы скорой расправы, но больше не пытается пересечь чётко очерченную линию. Мидей силится выбросить случившееся в купальне из головы, но оно продолжает настигать раз за разом, как морские волны — то отойдёт, спрячется, то вновь нахлынет мягким тембром голоса, ввинчивающегося под кожу. Чужие слова находят в глубине души трепещущий отклик.       Ощущение, что в то мгновение Фаенон мог видеть Мидея насквозь — без всех взращенных стен, охраняющих тайны. Не страшно, но некомфортно — непонятно; мог добраться до всего скрытого и, потянув за нужную нить, вытянуть наружу. Лев без прайда, царь без короны. Путешественник с венценосной кровью, противящийся предназначению, уготованного самими мойрами. Глупец, пытающийся обмануть судьбу, высеченную пламенными касаниями раздора на коже. Разрушение — есть дыхание; оно — гнев Ареса и милость Артемиды, оно — вечные обломки.       Фаенон произнёс лишь часть, но всё остальное успело повиснуть в воздухе очередной невысказанностью. В тот момент Мидею казалось, что, если дать ему немного больше времени, произнесёт больше — тронет такие вехи прошлого, что сердце окончательно заледенеет.       Было ли это сказано неосознанно?       Он трясёт головой. Светлые пряди хлещут по лицу, щекочут щёки и ложатся обратно отросшим беспорядком. Чем сильнее Мидей думает, тем гуще становится дрожь, призрачным холодком стекающая по позвоночнику. Все проблемы начинаются с Фаенона — он зачинщик нехороших мыслей и рассуждений, закручивающихся беспокойными вихрами. Сам Мидей уже давно не бередит прошлое, запихав в самые дальние и тёмные углы себя самого, чтоб там оно лежало, там оно гнило и тлело, год за годом превращаясь в серый пепел.       Пророчество — чушь собачья.       Желание отомстить огромно, но ещё больше — доказать, что Оракул — надутый индюк, разрушивший в одночасье их крепкую семью и посеявший в царском разуме гниющий сорняк.       Боги точно должны ниспослать уйму терпения, чтобы Мидей за время утомительного пути до Аргоса не прирезал Фаенона и не совершил грех. Во всяком случае, если он даже был жрецом не всю свою жизнь, а часть, — то это тоже будет считаться непростительным посягательством на божественного раба.       Мидей делает ещё несколько шагов вперёд и ведёт плечом. Прочные стены Коринфа остаются за спиной, но чувство, словно за ними следят, до сих пор не покидает. Только верещит сильнее, словно дует в сигнальный рог. Чуйка — напряжённые нервы, натянутые так сильно, что можно порезаться. Клубится в солнечном сплетении, ворочается, как ком шевелящихся змей. Зудит — он чешет запястье до саднящего красного пятна и всем собой пытается делать вид, что не разглядывает опасной цепкостью окружение.       За ними точно кто-то следует по пятам. Совпадение не может длиться так долго. Но, всматриваясь в реденькие и плешивые кусты, Мидей не видит преследователя. Возможно, человек прячется где-то позади, но обернуться будет значить, что они знают о нежданных попутчиках, упавших точно на хвост. Поймать бы, узнать, кто таков и что нужно, но если спугнуть сейчас, то можно печально поплатиться в не таком уж и далёком будущем.       Короткая молния взгляда летит на Фаенона, который, кажется, ничего не замечает. Стоит только свернуть за поворот, как чуткий слух улавливает режущий свист ветра.       Резким движением Мидей отталкивает Фаенона, тихо вскрикнувшего от неожиданности, в сторону. Кинжал проносится в дактиле от лица, едва не мазнув наточенным до блеска лезвием по переносице. Испуганная лошадь встаёт на дыбы; тихо выругавшись сквозь сжатые зубы, Мидей легонько стукает её по мощному крупу, веля рысью двинуться вперёд. Она умная — остановится чуть дальше, склонит морду к сочной траве и будет смиренно ждать.       Быстро забившееся сердце грохочет где-то в глотке. Сжимается и разжимается, будоражит, вынуждая хищно ощериться. Фаенон морщит лицо, обнажая меч, вылетевший из ножен; выпадом в сторону отражает сильный удар нападающего мужчины, закованного по самый нос в чёрные тряпки. Сноп искр сыплется огненным фонтаном. Всего один человек, но самоуверенно лезущий против двоих. Он кидает на Мидея нечитаемый взгляд, пронырливо убегая от сильной атаки перекатом в сторону, а затем, зажав в сухих ладонях ещё один длинный кинжал, снова бросается на Фаенона.       Дорожная пыль, поднявшись от ног, щекотно забивается в нос до едва ощутимого желания чихнуть. Фаенон — лёгкость агрессивных движений, танец с тяжёлым клинком, словно тот не весит совсем ничего. Он скалит зубы разъярённым псом, дёргается назад, в последнее мгновение избежав лезвия, едва не впившегося ему в глотку. Мидей ныряет вправо, пользуясь чужой невнимательностью и забывчивостью, что их тут — двое; Фаенон кивает в знак признательности, снова отвлекая врага на себя.       Визг оружия ласкающе поёт на ухо грохотом разбушевавшейся крови.       Крутанувшись вокруг себя, Мидей делает подсечку, повалив врага на землю; падение выбивает из чужих лёгких весь воздух, заставив широко распахнуть глаза и на мгновение задохнуться. Допросить бы, вызнать, но меч — голодная сталь — вибрирует будто бы в руке, отчаянно просясь сорваться стрелой вниз. Разум заволакивает терпкая пелена киновари, окрашивающая округу, как предсмертная маска — и боги шепчут на ухо свершить правосудие, позволить лезвию насытиться и испить свежей крови. Мощный удар обрушивается прямо на грудь, с хлюпаньем и треском рвёт мышцы, вонзаясь всё глубже и глубже до тех пор, пока не нанизывает на остриё ещё бьющееся сердце. Тёмные глаза, далеко друг от друга посаженные, стекленеют.       Мидей наступает ногой на тёплое, ещё совсем горячее тело, вынимая верное оружие. Алые бусины дождевыми иглами сыплются на землю.       Быстрое дыхание кружит голову. Серебряное лезвие, будто бы выкованное из лунного света, прячется в ножнах.       — Боги, — причитает Фаенон, — ну и ну. От города отойти толком не успели. А я говорил, что твои цацки привлекают слишком много внимания.       — Под небом, увы, много отребья бродит, — пожимает плечами Мидей, присаживаясь перед несостоявшимся убийцей на корточки. — И он целился в тебя, а не в меня. Так что, — шарит по чужим карманам, нащупывая в одном небольшой округлый предмет, — цацки приглянулись-таки твои.       — И часто ты несчастно убиенных обираешь до нитки?       — По воле случая.       Мидей вытягивает на свет маленький свиток. Пошарканный, потёртый. Крутит задумчиво в руках, рассматривая со всех сторон и ощущая под подушечками пальцев шершавость жёлтого папируса. Края успевают немного порваться от неаккуратной носки с собой, поистрепаться. Он осторожно раскручивает свиток, наблюдая, как с каждым поворотом линии туши, въевшиеся в поверхность, соединяются в единый рисунок.       Портрет. Немного кривой, немного косой — сделано явно не рукой искусного мастера и даже не каким-нибудь учеником. С папируса на Мидея глазеет знакомое лицо — таращит щенячьи зенки точно так же, как и реальный Фаенон сейчас. Спину обдаёт холодом — призрачным, будто его на мгновение обнимают холодные руки самого Танатоса, а затем на смену приходит приливная волна неудержимого жара. Гнев загорается подожжённым фитилём, растекается по алым шрамам, как по горящим жилам.       Рявкнув, Мидей подскакивает на ноги и, не дав Фаенону опомниться и произнести хоть слово, прыжком сокращает крохи расстояния. С силой толкает его в грудь, но на этот раз прижимает всем собой к широкому стволу дерева, напрочь перекрывая все пути к отступлению — только через его собственный труп. Фаенон врезается в твёрдую кору, испещрённую трещинами, и шипит сквозь крепко стиснутые зубы от боли, вспышкой пронзившей тело, будто каждая его кость разом переламывается. На мраморной коже наверняка останутся ссадины и царапины.       — Мидей, какого-       — Заткнись, — каждый звук — сочащаяся ярость, капающая плавящим золотом. В груди всё скручивается, превращается в маленькие узелки, идущие дымом. Мидей следит за каждый его вдохом. Фаенон слишком хорош — затылком прижимается к дереву, мелкие сухие крошки мусором застревают в серебре растрепавшихся прядей. Лавровый венок съезжает набок, уронив на глаза чёлку, будто стыдливо закрывает. Он судорожно сглатывает, кадыком задевая меч, приставленный аккурат к шее — к выцветшей повязке.       Видимо, не может не хмыкнуть Мидей, питает-таки Фаенон какую-то слабость к оружию у своей глотки.       Изначально он считал, что, если и ведётся слежка, то за ним самим. Всё же, задания Мидей выполняет самые разные, у нанимателей действительно свои враги. Кто-то запросто мог затаить злобу и на простого наёмника, для которого, по большому счёту, нет личных мотивов. Куда заказчик скажет идти, туда и пойдёт, что скажет сделать, то и сделает. Но Фаенон — дело иное. Миролюбивый жрец, желающий повидать мир, но где-то наживший себе врагов настолько, что его пытаются прикончить? И ведь явно перед этим долго выслеживали, имея при себе портрет. Ждали, пока он покинет Коринф, чтобы не сбежалась на шум борьбы стража.       Не нужно быть учёным философом или великим военачальником, чтобы понять простую, как одна драхма, вещь: Мидей — лишь сопутствующая жертва, оказавшаяся не в то время не в том месте.       Закрыть глаза на чужие тайны можно — Тартар с ними, но не тогда, когда хотя бы косвенно может коснуться собственной жизни. Мидей не боится смерти. Погибнуть в бою — честь. Но оборвать нить своего существования в сражении — одно, а по неведомым причинам из-за малознакомого и подозрительного попутчика — совершенно другое. Возможно, если бы Фаенон с самого начала был честен, то сейчас бы не стоял в очередной, мать его, раз с мечом, почти распоровшим мраморную кожу.        — Не подскажешь случайно, — рокочет Мидей, — кому же насолил жрец, что за ним послали убийцу? Отказал донести чужую мольбу до своего бога? Солжёшь и в этот раз, — немного сильнее вжимает лезвие меча в чужое горло, так, что ещё чуть-чуть — просочится первая гранатовая вязкость, — и я точно перережу тебе глотку. Не посмотрю даже, что меня ждёт гнев богов и вечные муки в Тартаре.       Дыхание Фаенона быстрое. Взволнованное. Медленно поднимает обе руки вверх, будто сообщает, что не будет сопротивляться. Мидей гулко и раскатисто хмыкает. Такой умелый воин может выкинуть что угодно — лучше не терять бдительности.       — Мидей, послушай, это не-       — Не что? — щурится. — Хватит с меня твоих уловок, Фаенон. Ты напросился со мной в дорогу — и я по доброте душевной согласился. Только у меня нет планов сдохнуть лишь по причине, что ты — неизвестно кто и неизвестно каких врагов имеешь. Ты с первой встречи знал, что я — наёмник, как знал о моих возможных недругах, но о себе не сказал ни слова. Я не горю желанием разбираться с врагами первого встречного.       — Почему совсем не допускаешь мысль, что это — случайный убийца? У нас что, разбойников на дорогах мало?       — Случайные разбойники, — тянет елейно, — не носят с собой свитки с лицом своей цели, — Фаенон под руками крупно вздрагивает и косится в сторону папируса, кинутого на землю. — У тебя последний шанс. Или выкладываешь всё, или я заканчиваю то, что он, — Мидей кивает в сторону истекающего кровью тела, — не смог.       Фаенон закрывает рот. Глупая собачья дружелюбность исчезает с его лица, смывается, как песочный дом бушующим морем, обнажая холод ледяной огранки. Загнанный в угол, но не бросающийся кусаться. Без облачной мягкости смеха и согревающей улыбки выглядит непривычно острым.       — Давай, — бесцветно произносит он после затяжной тишины, — ты уберёшь эту штуку и мы поговорим?       — Ещё одно лишнее слово — и я без сожалений вспорю тебе глотку. Не трать время попусту.       Нужно было давно это сделать — если не на той стоянке, где они впервые встретились, то у порта.       Вздох. Тяжёлый.       — Послушай, — Фаенон сглатывает, поднимая голову выше в тщетной попытке отдалиться от лезвия. — Я не лгал тебе. Да, чуть-чуть недоговорил, но и ты не без секретов, — замечает так метко, что Мидей невольно вздрагивает, чтобы нахмуриться ещё сильнее. Суровее. — Я действительно обладаю даром, из-за чего был заточён в Дельфах. Их Пифия слишком стара, она уже не слышит глас богов и не видит больше судьбы людей. Я не мог провести свою жизнь в клетке, как и не мог отринуть задачу, возложенную на мои плечи. Я, — голос его — обманчиво спокойная зыбкость песков, — выждал подходящий момент и убил жреца-охранника, а после того, как вырвался на волю, бежал.       — Преступник и беглец, — цедит Мидей. — Очень мило.       — А ты, — невесело посмеивается, — остался бы в клетке? Позволил бы собой пользоваться?       Не остался бы, про себя отвечает Мидей, не позволил бы.       — А во мне что, — спрашивает, — защитника увидел?       — Нет, — Фаенон чуть отводит меч от себя в сторону. — В тебе я вижу надёжного человека, преданного своему слову, делу и клятвам. И я верю, — вкрадчиво произносит каждый звук, ввинчивающийся дурманящим паразитом в уши, — что наша встреча была не просто глупой случайностью, а предрешена мойрами. Всеведущие сёстры не ошибаются. Ты ведь идёшь в Аргос, чтобы найти хорошую работу, но что, если скажу о своём желании тебя нанять?       Мидей цыкает.       — Мои наниматели платят деньгами. А что есть у тебя, — произносит он с нажимом, — кроме пустого колчана?       Но Фаенон не теряется и не тушуется. Смотрит прямо в глаза с такой непоколебимой честностью, что к желудку скатывается ком тошноты. Будто успевает вывернуть себя, теперь демонстрируя изнанку.       — Не беспокойся, щедро заплачу, если поможешь доставить маленькую безделушку в одну гробницу. Я, конечно, не нуждаюсь в защите, но она — да. Слишком ценная вещица, чтобы рисковать, два клинка лучше одного. Если не веришь в мою искренность, то могу поклясться — и Зевс разрази меня молнией, если в этих словах есть хоть капля лжи. Сам понимаешь, — слабо пожимает плечами, — дело тонкое, в первую минуту не предложишь. Мне нужно было к тебе хоть немного присмотреться.       Мидей недоверчиво хмыкает. В словах Фаенона есть проклёвывающееся зерно логики, но вся ли это правда или точно есть что-то ещё, что остаётся до сих пор скрыто? Перерезать горло — одно движение, решающее все проблемы. Просто забрать ещё одну жизнь, оросив брызнувшей кровью себя и землю, бросить омягчевшего Фаенона к уже мёртвому убийце, а затем скрыться. Забыть о нём, забыть о произошедшем, погрязнуть в себе и своих делах.       Но Мидей несвойственно для себя колеблется, будто какая-то невидимая сила останавливает в самый последний момент — кладёт руку, сотканную из тёплого света на плечо, давит слегка, в искренней мольбе прося одуматься. Цыкнув, он опускает меч, высвобождая облегчённо вздохнувшего Фаенона, резво поднырнувшего влево и отходящего на безопасное расстояние. Цепляет на себя прежнюю безмятежность, но Мидей замечает напряжённую скованность в движениях.       Видимо, сегодня сами боги на стороне Фаенона, раз так отчаянно защищают того, чья нить судьбы не должна оборваться этим днём. Но если он выкинет ещё что-то подобное — скроет нечто важное, о чём следовало бы знать с самого начала, — то уже никто не спасёт.       Фаенон обещает щедрую плату — и она, конечно, не помешает. Работа практически сама нашла себя, в Аргосе не нужно будет заниматься долгими поисками кота в мешке. Но стоит ли соглашаться или от этой затеи не стоит ждать ничего хорошего? Мидей кусает внутреннюю сторону щеки.       — Рад, что ты принял верное решение, — говорит Фаенон, поднимая с земли свиток со своим кривым портретом. — Идти по-прежнему в Аргос.       Но Мидей невесело усмехается. И чувствует, что пожалеет. Обязательно пожалеет.