Весна, весна, пора любви

Старость подкралась незаметно — прямо так сказать, очень незаметно, выпускники и глазом моргнуть не успели, как из первого сентября переместились в последний звонок. Одиннадцатый класс пролетел слишком быстро — как летние каникулы, которые только-только начинаются и уже заканчиваются, а ведь едва раскачались. Санчез задумчиво вздыхает, глядя на себя в зеркало. Школьная форма надевается им едва ли в самый последний раз — яркий, бордовый галстук для парадных случаев, шеврон, пришитый к жилетке. В школе сверху добавится ещё и лента выпускника, завершая образ. — Санечка, ты готов? — В комнату заглядывает мама, умиляется его внешнему виду и поправляет причёску, приглаживая выбившиеся пряди. — Готов я, готов, — отмахивается Санчез. — Поехали? — Мы тебя отвезём сначала, а потом за бабушкой поедем, — предупреждает мама, когда они спускаются вниз, к машине, где их уже ждут младшая сестра и папа. Школа суетится: первоклассники снуют туда сюда, учителя бегают с этажа на этаж, и Санчеза почти сразу под локоть хватает Пугод. — Вот ты где! — обрадованно выдаёт он и тащит за собой. — Чего опаздываешь? — И ничего я не опаздываю, ещё пять минут до сбора! — протестует Санчез, послушно шагая за одноклассником и перескакивая сразу через две ступеньки. Пугод уже красуется ленточкой с надписью «Выпускник 2025», поправляет её постоянно, а потом ловко затаскивает его в кабинет и объявляет: — Нашлась пропажа! И Санчеза тут же берут в оборот девчонки — прикалывают ленту на булавки, крутят, как хотят, и он по этому поводу шутит. — Привет, — перед его лицом появляется Барси, и Санчез тут же расплывается в улыбке. — Привет, мой свет, — подмигивает он. Его парень краснеет и отходит, отвлекаясь на классную руководительницу, и Санчез автоматически поворачивается за ним. — Ну не дёргайся! — возмущается Кэтрин. — Смирно стой. — Стою-стою, не гневайтесь, моя королева, — дурашливо лебезит Санчез и получает профилактический подзатыльник от подошедшей Новикони. — Нови, привет, счастье моё! — И тебе не хворать, — милостиво отвечает подруга. — С тобой закончили? — Закончили, — вместо него отвечает Ники и подталкивает его вперёд. Громко спрашивает: — Кто там следующий? Санчез обнимает Новикони, придумывая очередную шутку про новый цвет её волос — «это лягушка в обмороке, да?» — когда слышит грозный отклик Гельмо: — А ну грабли убрал! Санчез смеётся, но послушно отходит от Нови, приподнимая ладони, сдаваясь. Новикони, вообще-то, десятиклассница, но она танцует вальс с Гельмо, поэтому и тусит сейчас с ними. — Мы репетировать будем или как? — спрашивает Секби, сидящий на столе и болтающий ногами. Рядом с ним стоит Хайди, разглядывает бесстыдно, и Санчез фыркает, лицезрея это непотребство. — Не будем, времени мало, — откликается с другого конца кабинета Пугод, преудобно устроившийся в объятиях МоддиЧата. — Так что отдыхаем и сразу делаем! — Капустник тоже не порепаем, да? — уточняет Нео и громко шикает на Жирафа, зажимая ему рот ладонью. Санчез хихикает и улыбается почему-то во весь рот — ему сегодняшний день нравится до безумия. Может, потому, что все одиннадцатые классы объединяются в одно целое: шутят, разговаривают друг с другом, планируют, как будут время после линейки проводить и как отмечать всё это дело. Снизу настраивают музыку, и совсем скоро до распахнутого окна долетают песни — о школе, дружбе, о последнем звонке и слезах. — Так чего ты хотела? — спрашивает Санчез у Новикони, которую целиком к себе поближе Гельмо забрал. — А! Хотела спросить, у тебя пластырей нет случайно? — Нет, — качает головой он. — Но в классе аптечка должна быть, может, там есть, глянь. — О, — оживляется Нови, — спасибо! Она исчезает, и Гельмо уходит за ней; Санчез запрыгивает на стол и манит пальцем Барси, появившегося в дверях. — Переживаешь? — целует он его в ладонь, вызывая глупый румянец. — За линейку — нет. За капустник — немного, — бодро рапортует Санчез и руки аккуратно располагает на чужих плечах, обтянутых официальным пиджаком. — Что, рискнёшь меня прямо при всех поцеловать? — дразнит его Барси, вызывает смешок. — Да тут почти притон, ты на них глянь! — Санчез обводит взглядом кабинет. — Каждой твари по паре! — Ну а что ты хотел! — смеётся Барси, и его зрачки расширяются, когда бордовый галстук оказывается в плену ловких пальцев. Санчез притягивает его к себе поближе, нависает, глядя сверху вниз, и дразнится откровенно, ресницами щекочет кожу, прежде чем втянуть в поцелуй — осторожный, аккуратный, нежный — люди же вокруг, страсть тут вообще лишней будет. — Эй вы, бесстыдники! — окликает их Виверна. — Фоткаться шагайте, а то потом не успеете! — Точно, — вспоминает Санчез и спрыгивает с парты, переплетает их с Барси пальцы и тянет на выход. Они все дружно фотографируются у зеркала в коридоре: сначала все вместе, стараясь, чтобы каждый уместился в отражении; потом Санчез щёлкает их с Барси вдвоём — «в канал выложу!» — и соглашается устроить фотосет Гельмо и Новикони уже внизу, на украшенной к последнему звонку площадке. Людей всё прибавляется: подтягиваются младшие классы, а с ними родители, бабушки, дедушки; время же, напротив, убавляется, и какое-то тревожное волнение поселяется внутри, вынуждает ближе тянуться к Барси и ерундить, дурачиться, чтобы отвлечься. Их подзывает к себе хореограф, инструктирует, даёт советы и указания. Санчез шарит взглядом по толпе и находит Вмутю, свою партнёршу по вальсу, подмигивает ей, и девчонка машет рукой, расплываясь в улыбке. — Готовность — десять минут, расходитесь уже по местам, — объявляет завуч, и в голове зажигается отсчёт до неотвратимого. Когда трубят фанфары, на Санчеза снисходит умиротворение, мгновенное спокойствие — и последовательность действий становится простой и чёткой, словно они снова на репетициях, и это всё отличается лишь количеством зрителей. Сначала идут торжественные речи, вручение цветов, потом флешмоб с первоклассниками, и Санчез даже умудряется не забыть ни одно движение, только перепутать руку однажды, отчего его душит смех. И вот вальс — первый школьный вальс, и под стихотворение ведущего они медленно стекаются на позиции, располагаясь по кругу. — Волнуешься? — шёпотом спрашивает он у Вмути, и та качает головой. Потом такт, ещё один, и ещё — и ноги сами двигаются в заученном направлении, и всё напряжение и волнение куда-то уходит, теряется, исчезает. Танцевать становится так же просто, как дышать — и три минуты вальса проходят, как одна, и вот уже вокруг них шагает Альцест с первоклассницей на плече. Та мотает колокольчиком, улыбается задорно, и Санчез почему-то тоже улыбается, хотя щиплет в носу. Последний звонок — это действительно последний для него звонок, и больше в его жизни никогда не будет школы, не будет уроков, перемен, очередей в буфете и физры, прогуливаемой в раздевалке; исчезнут долгие разговоры на физике, подкаты к Барси прямо в актовом зале во время мероприятий… Это не повторится уже никогда, и вместе с шарами, выпускаемыми в небо, улетает и детство — впереди маячат экзамены, поступление, вуз и взросление, а детство — вот оно, за спиной, встаёт на цыпочки и обнимает за плечи, прощаясь. — Чего загрустил? — шёпотом спрашивает Барси, когда они заходят в школу. — Это уже никогда не повторится, понимаешь? — отвечает Санчез и сжимает его ладонь. — Никогда. — Зато останутся воспоминания, — утешает его Барси и целует в щёку. Он прав, конечно, прав, его умный и несравненный парень. — Видели, что Жираф и Нео в паре танцевали? — со сплетней подлетает к ним Пугод. — Серьёзно?! — шокированно приподнимает брови Санчез, вырываясь из меланхолии. — Прям весь вальс? — Да! — едва ли не вскрикивает Пугод. — Ну хороши, черти, хороши! — Я надеюсь, нам хотя бы вернут их живыми, Жирафу ещё Пушкина играть в нашей сценке, — обеспокоенно произносит Модди. — Экстремалы, блин. — Спорим, эта была идея Жирафа? — всё ещё восторгаясь поступком друзей, говорит Пугод, и Модди качает головой, обхватывает его за плечи и тащит на второй этаж готовиться к капустнику. И на видео потом они вальс, конечно, посмотрят — и на Жирафа с Нео, такой «сюрприз» приготовивших, и на самих себя. Капустник пролетает тоже быстро и не менее незаметно — номера, которые они готовили добрых месяца два, заходят «на ура», и публика из учителей, родителей и друзей смеётся, хлопает, улюлюкает. На последней, финальной песне они усаживаются на край сцены — все шестьдесят с лишним человек! — и поют, раскачиваясь из стороны в сторону, хором, без музыки, без микрофонов. Кто-то из девчонок всхлипывает даже, а Санчез просто улыбается так сильно, что щёки болят, и он чувствует удивительно единение с людьми, которые сейчас рядом с ним, с людьми, которые стали для него маленькой школьной семьёй, с которыми они прошли пробники, с которыми пройдут экзамены и выпускной. Они обнимаются, в одну большую капусту сбиваясь, и не кричать и не вопить от тесной радости просто невозможно. — Что, отмечать идём? — Идём гулять по центру в ленточках? — Погнали пить пиво! Возгласы доносятся отовсюду, почти одновременно, и Санчез смеётся громко, врезается в Барси и шепчет ему на ухо: — Прикинь, мы теперь выпускники! — Давно уже! — улыбается он и деловито обхватывает за талию. — До меня только сейчас дошло, — оправдывается Санчез и уклоняется смущённо от поцелуя — губы Барси скользят по щеке, и он шаловило дует ему в ухо. — Придурок! — Вы оба придурки! — заявляет Новикони, невесть как оказавшаяся рядом. — Гулять идёте? — Идёте, — соглашается Барси и получает благосклонную улыбку в награду. Они дожидаются всех желающих — компания всё разрастается и разрастается, включает в себя больше и больше народа: сначала Ники с её оболтусами присоединяется, потом в образовавшуюся толпу феерично залетают Жираф с Нео, тут же принимаясь хвастаться своим вальсом — распинается больше всех Жираф, Нео только глядит на него и улыбается, и такой взгляд Санчез и сам знает, Барси на него так же смотрит. Подтягиваются и Пугод с Модди, и Ямакаси, недо-банда местного разлива, и в итоге они так и шагают, в ленточках бордовых, в галстуках, гармонируя друг с другом. И обсуждают постоянно прошедшее — вальс, ошибки друг друга; капустник и реакцию зрителей; перетирают косточки учителям, возмущённо переваривают новость, что химичка, третирующая их всю учёбу, увольняется аккурат в этом году, как будто раньше нельзя было! На них оглядываются прохожие — кто-то поздравляет с последним звонком, кто-то просто осуждает за мат и громкие выкрики, но им как-то побоку всем дружно. Город у них маленький, небольшой совсем — и город с ними в унисон поёт, город радуется за них и счастьем светится. В центре они встречают такую же толпу, уже из другой школы — здороваются, поздравляют друг друга, смеются и фотографируются, кружочки снимают, заполняя общий канал одиннадцатых классов контентом. — Знаешь, я сейчас, кажется, весь мир люблю, — говорит Барси на ухо Санчезу, обнимая со спины. — Это потому, что для тебя весь мир — это я? — припоминает давний подкат он, нежась в тёплых руках. Барси смеётся. — И поэтому тоже, — соглашается он. Но Санчез понимает, о чём Барси говорит — он ведь и сам чувствует что-то подобное, ему и самому целый мир обнять хочется от переполняющих чувств, от непривычного, неприличного почти единства со всеми. — Ребят! — машет руками Жираф, неизвестно когда на плечи к Нео забравшийся. — Кто по пиву будет? Толпа выпускников — вчерашних школьников, а сейчас уже почти свободных людей — отзывается восторженным криком, и группы из разных школ перемешиваются, вливаются друг в друга, и рядом незнакомые, кажется, люди, но почему-то они кажутся родными, своими, знакомыми. Может, потому, что их всех сейчас объединяет светлая грусть по целому этапу, который вот-вот закончится, а ещё мандраж перед экзаменами и радость от того, что они взрослеют, становятся уже другими. И их маленький город опустеет через год ещё немного — потому что они разъедутся, кто куда, за образованием; кто-то наверняка отчислится, может, даже после первого семестра, кто-то, напротив, всю жизнь учиться будет, а кто-то учить; кто-то вернётся домой, а кто-то навсегда покинет родной городок, и от того, как много возможностей открывается, даже голова кружиться начинается. Будет сложно — конечно, будет сложно, но если бы всё давалось легко, разве приносила бы жизнь столько удовольствия? Пожалуй, что нет, но задумываться о таком сейчас совсем не хочется. Сейчас Санчез в первый раз пьёт пиво на центральной площади, надеясь, что всю их большую компанию не оштрафуют, смеётся над шутками новых и старых друзей, прижимается к плечу Барси и улыбается так, что щёки болят. Сегодня они все свободны, юны и безбашенны — и стоит ли желать чего-то большего?