Весна, весна, пора любви

Простишь ли мне ревнивые мечты, Моей любви безумное волненье? Ты мне верна: зачем же любишь ты Всегда пугать мое воображенье?

Субботнее утро оказалось недобрым — как и все на этой неделе. И на части предыдущей. И вообще как каждое утро, которое не начинается с традиционной гонки «кто первым напишет доброе утро». Побеждает обычно Нео, кстати. А сейчас Жираф его даже не заблокировал, нет — просто игнорирует. Выключил уведомления, закинул чат в архив и живёт припеваючи. Может, даже не у себя в квартире живёт, а к кому-нибудь в гости отправился с ночёвкой — к кому-то из своих многочисленных друзей, каждый из которых, Нео уверен, мечтает затащить его в постель. Он проверяет чат ещё раз — все его сообщения так и остались висеть непрочитанными, и это уже давно не злит, расстраивает только. — Ты чего так рано вскочил? — удивляется мама, когда он заходит на кухню. Она привычно листает ленту социальных сетей и подтягивает кофе — так называемая «магия утра». — Доброе утро, — чмокает её в подставленную щёку Нео. — Так вальс же сегодня. — Он в одиннадцать, — памятливо щурится мама и блаженно жмурится, делая ещё один глоток. Нео тоже подходит к кофемашине, по их семейной привычке начиная день с горького, зато бодрящего напитка. — Или какие-то планы до? — Возможно, — тушуется он и флегматично оглядывает полупустые полки — мама предпочитает закупаться по воскресеньям сразу на всю неделю. — А что? — Просто интересуюсь жизнью собственного сына! — наигранно возмущается она, и Нео хихикает. — Или это тоже уже нельзя? — Да можно, можно! — приподнимает он ладони, сдаваясь, и присаживается рядом, задирая ногу к груди точь-в-точь, как мама. Та фыркает, откладывает телефон и внимательно на него глядит. — А чего твой мальчик к нам не заходит? — спрашивает вдруг она. У Нео от такого вопроса чуть кофе носом не идёт. — Мама! — Что?! — ни капли не смущается она. — Или это запретная тема? Расстались? — Мы и не встречались! — полыхая щеками, выдаёт Нео. — А я тогда каракатицу родила, а не ребёнка! — Мам! — Не мамкай мне тут! — Она грозит пальцем. — И за дуру меня тоже не держи. Нео замолкает, растерянно на маму глядя. Она смягчается, тянется, чтобы потрепать его по макушке. — Я тебя люблю, родной, и приму любым, — говорит она. — Я понимаю, ты подросток, и с матерью разговаривать об отношениях не круто… — Мам! — вконец смущённый, перебивает её Нео. — Я просто… Ну… — Ну-у-у? — Она вздёргивает бровь и изящным жестом делает ещё один глоток кофе. — Давай, договаривай. — Я налажал, — выпаливает Нео. — Сильно. — С тобой такое бывает, — кивает мама. — Хорошо, что ты это понимаешь. Нео неловко улыбается и пьёт подзабытый им кофе. — Если вдруг захочешь посоветоваться со мной, я всегда рядом, — напоминает она, поднимаясь из-за стола. — Может, и я чего мудрого подсказать могу. — Я не знаю, как мне… Как мне всё исправить, — вываливает Нео скомкано, на маму не глядя. — Если налажал, нужно извиняться, — доносится простой ответ. Родные руки обнимают за плечи, утешают. — Желательно сразу, не выходя из комнаты. Чтобы не копить обиды, понимаешь? — Понимаю, — грустно кивает Нео и запрокидывает голову. — Спасибо, мам. Она целует его в макушку и изящной походкой уходит в душ, следуя своему неизменному расписанию, и Нео остаётся наедине с остывающим кофе и тревожными мыслями. С Жирафом было сложно примерно в той же степени, насколько рядом с ним было хорошо. Они знакомы были давно — учились в параллели, виделись на общешкольных мероприятиях, а потом оказались в одном классе на десятом году обучения. И как-то оно завертелось сразу, с первого случайного прикосновения мимолётного. Они флиртовали и ходили по острой грани недоотношений весь десятый класс — а за целое лето друг без друга истосковались настолько, что голодно целовались в школьном туалете в первую же репетицию их последней линейки — и сколько в этом самом туалете ещё после происходило, лучше и не вспоминать, щёки до сих пор стыдом красит. Жираф оказался перчинкой, которой не хватало в жизни; он был тем самым желанием, которое Нео загадывал на падающие звёзды; он кипел жизнью, наслаждался ей и взрывался искрами веселья. И первые полгода они тонули в эйфории, друг от друга не отлипали и только чудом умудрялись нормально учиться. А потом у Жирафа начались острые приступы ревности, и сначала это льстило, а потом стало злить. И Нео правда, вот честное слово, старался изо всех сил, чтобы с ним не ссориться, но почему-то не выходило. Он помнил первый раз, когда они разругались по-крупному. Это было в начале марта — по-дурацки, прямо в школе, среди толпы в коридоре, орали что-то друг другу, отбрёхивались от попыток Модди их помирить и на следующем уроке отсели друг от друга. Через неделю Жираф пришёл мириться, скрежетал зубами, но вину свою признал, и покачнувшийся было мир восстановился. Потом нашлась новая причина, не менее дурацкая и тоже с ревностью связанная, и какого-то чёрта всё окончательно слетело с катушек. Они ссорились, мирились, снова ссорились — и опять мирились, и Нео тоже был, конечно, виноват, но Жираф, умница Жираф всегда находил в себе силы делать первый шаг к примерению. Но в этот раз он просто… молчит. Не реагирует. Кривится презрительно и в его сторону даже не смотрит, постоянно с кем-то рядом ошивается, прячется за чужими спинами, и Нео только, как идиот, волком на всех вокруг глядит, ревнует и собственную гордость проклинает. — Если налажал, нужно извиняться, — повторяет он фразу мамы и вскакивает с места. На сборы уходит ничтожные десять минут — во дворе уже вовсю расцветает май, погода радует теплом, и на улицу можно выскочить прямо в джинсах и футболке. — Ма, я пошёл! — засовывая пропуск в карман и проверяя, что точно взял ключи, орёт Нео, впихивая ноги в кроссовки. — Удачи! — кричит она в ответ, и он выбегает из квартиры, перепрыгивая через ступеньку. Сердце грохочет быстро-быстро, волнение по жилам гоняет, и Нео торопится отчего-то, хотя времени навалом. Он срезает путь через заброшенный железнодорожный мост, насвистывает незамысловатую мелодию и усиленно обдумывает слова, которые Жирафу скажет. Он останавливается, замечая пышные кусты сирени. Цветочки непривычно крупные, фиолетовые, тёмные, а не знакомые сиреневые, и Нео задумчиво их оглядывает. — Ну, если что, этой самой сиренью меня и отлупят, — шутит он себе под нос и решительно отламывает первую ветвь с тихим хрустом. За ней следует ещё, и ещё, и ещё — и в итоге получается довольно приличный букет сочных, ярких и ароматных цветов. Нео выруливает с железнодорожных путей на улицу, и в такое ранее время — восемь часов утра — людей совсем мало, но это не мешает ему поймать восхищённый взгляд какой-то девчонки. Может, спонтанная идея вручить Жирафу сирень не так уж и плоха? Он заходит в знакомый двор и устраивается аккурат напротив нужного балкона — летом точно нужно сюда заявиться, чтобы серенады петь, обстановка располагает — и, бесполезно попытавшись унять грохочущее от волнения сердце, звонит Жирафу. Первый звонок остаётся без ответа, второй тоже, а вот на третий раз ему везёт. — Что тебе надо, — сонно, неразборчиво и почему-то утвердительно раздаётся в динамике. На лицо сама собой лезет улыбка, и Нео торопливо прячет за спину сирень, прежде чем пропеть в трубку, как матушка Готель: — Рапунцель! Сбрось свои волосы! — Чего? — ошалело переспрашивает Жираф. Начинает злиться: — Нео, или ты разговариваешь нормально, или я тебя опять блокирую! — На балкон, говорю, выйди, принцесса ты моя ненаглядная, — не может удержаться от подколки он. Признаётся: — Я извиняться пришёл. — Там снег, что ли, выпал? — едко отзывается Жираф и через секунду появляется на балконе. Он выходит, в чём спал — в излюблённой растянутой футболке, постоянно с плеча спадающей, зато достающий ему где-то до середины бедра. — Ты серьёзно пришёл? — Я на такое удивление могу и обидеться, — улыбается Нео. — Ты чего полуголый стоишь? — А ты чего на меня, полуголого, смотришь? — вопросом на вопрос отвечает Жираф. Опять сердиться начинает: — Ты извиняться, вроде, планировал. Я жду. — Спускайся давай, — просит Нео, и почему-то ему смеяться хочется — разговаривать вот так, по телефону, при этом друг на друга глядя, занятие интересное, отдающее этим привкусом глупых подростковых романов. — У меня шея затечёт на тебя снизу вверх смотреть так долго. — Какие мы нежные, — саркастически выдаёт Жираф и сбрасывает звонок, исчезая в комнате. Нео надеется, что он правда спустится — и что спустится хотя бы в шортах каких-нибудь, что ли, а то так ну вообще разврат полнейший. Минуты ожидания тянутся вечностью — он старательно себя успокаивает и убеждает, что паниковать причин пока что нет, что от волнения и тревоги проще не станет, только обманываться не получается, и Нео нервно ходит кругами, сирень к себе прижимает и посматривает на балкон временами. Жираф неспешно выходит из подъезда — от его появления приходиться на секунду даже глаза закрыть, чтобы с ума не сойти. — Серьёзно, светлые велосипедки? Да ты в них как будто голый! — Я сейчас назад уйду, — летит в ответ угроза, и Жираф замирает напротив, голову набок склоняет и щурится, скрещивая руки на груди. — Ну? — Ну… — Нео набирает побольше воздуха в лёгкие. — Прости меня, пожалуйста. Жираф, неубеждённый, вздёргивает бровь, никак больше не реагируя. — Я был не прав, извини, — единым потоком произносит он. — Я тебе доверяю, правда! Просто… — «Просто» что? Я тысячу раз говорил, что мы просто друзья, а ты всё равно мне не веришь! — А что ещё я должен был подумать?! — захлёбывается в приступе той злости Нео. — Как я могу тебе верить, если вы чуть ли не лобзались там! — Ты думаешь, я способен на измену? — разъярённой фурией шипит Жираф. — Мы с ней друзья! Дру-зья! И ничего больше! — Ты меня к каждой палке ревнуешь, значит, а мне нельзя? — снова заводится Нео. — А как тебя не ревновать! — взрывается Жираф. — Ты же весь такой из себя! — Какой? — Идеальный, сука! — выпаливает Жираф. — И ты, блять, — он тычет ему в грудь острым пальцем, — прекрасно знаешь о том, что на тебя смотрят! Прекрасно знаешь, какое ты впечатление на людей производишь, и всё равно, петушара ёбаная, флиртуешь с каждым встречным-поперечным! — Я ни с кем не флиртую! — яростно протестует Нео. — Зачем мне кто-то ещё, если у меня есть ты? — А мне зачем? — рявкает Жираф. — Я лучше тебя никого всё равно не найду! Нео вдруг тушуется, замолкает и смотрит на него как-то по-новому, словно в первый раз видит. — И зачем тогда… это всё? — тихо спрашивает он и взмахивает рукой. — Зачем мы с тобой ссоримся и друг друга ревнуем? — А я что, знаю? — теряется Жираф. — Ты первый начал! — Нет, это ты первый начал ревновать, — беззлобно поправляет его Нео. — Почему? Жираф отводит взгляд, непривычно оробев, качается пару раз с пятки на носок и молчит. — Эй? — окликает его Нео. — Жираф? — Потому что… — он осекается. — Потому что я не уверен в том, что правда тебе нравлюсь. — Чего? — ошарашенно переспрашивает Нео. — Вокруг тебя столько людей, а ты почему-то продолжаешь выбирать меня, — не глядя на него, объясняет Жираф. — Но это же… я. Я шумный, надоедливый, и ты однажды от меня устанешь… — Не устану, — перебивает его Нео. — А ещё я толстый! Нео красноречиво крутит пальцем у виска и трясёт рукой, в которой продолжает сирень держать. — Совсем, что ли, ку-ку? Ты из одних костей состоишь, скоро на скелета похожим будешь! — осуждающе произносит он и делает порывистый шаг навстречу. — Кто тебе такое говорил, а? Хочешь, отомщу за тебя? — Это профдеформация, — неловко шутит Жираф. — Я на балет ходил. В детстве. — У нас в городе есть балетные студии? — вскидывает брови Нео, пользуясь шансом соскочить на мирный диалог. — У нас, — он выделяет это словосочетание, — нет. Каждый день два часа туда, два часа обратно, изнурительные занятия, чтобы потом получить от тренера совет бросить это всё. Мол, балет — не для меня. — И как давно это было? — осторожно, чтобы не спугнуть такого редкого, откровенно о своих страхах говорящего Жирафа, уточняет Нео. — Ещё в началке. Прости, я чего-то… — Спасибо, что рассказал, — опережает ненужные, неправильные извинения Нео. — Это важно для тебя, а значит, и для меня тоже. Жираф распахивает недоверчиво глаза — его радужка весной пахнет, вбирает в себя зелень травяных ковров, мха и дремучего леса, и в его взгляде заплутать на всю жизнь хочется и не выбраться никогда. — Держи, — Нео протягивает ему охапку сирени, — это тебе. Жираф улыбается несмело, принимает букет и зарывается всем лицом в цветы; и в груди чья-то большая рука между рёбер пробирается и сердце сжимает в кулак, чтобы оно дрожало и билось с такой силой, как никогда до этого. — Спасибо, — откликается он и вдруг фыркает. — Ты чего? — недоумевает Нео. — Я недавно Модди говорил, что «веники» никому не нужны, — объясняет он. — Оказывается, очень даже нужны. — Веники в бане нужны, — неловко шутит Нео. — Берёзовые. — Придурок, — хихикает Жираф и смотрит на него как-то особенно нежно, так, что ноги сами собой делают ещё один шаг ему навстречу, и между ними остаётся только сирень. — Простишь меня? Я обидел тебя недоверием и обещаю, что больше такого не повторится, — серьёзно говорит Нео, сдерживаясь, чтобы не касаться Жирафа. — Прощу, — кивает он и выдыхает прерывисто. — А ты меня?.. — Само собой! — с несвойственной ему пылкостью заверяет Нео. Мнётся, прежде чем спросить: — А поцеловать тебя… можно? У Жирафа в глазах искорки смешливые, какие-то счастливые-счастливые скачут, и он кивает, шепчет желанное: — Можно, — и слово действует, как спусковой крючок: Нео тянется к нему, ловит губы и зацепляется за них, языком влажно скользит по языку, пока ладони сами собой в волосах оказываются — теряются там, в запутанной со сна шевелюре, но Нео не возражает, была бы его воля, он бы спутался с Жирафом всеми конечностями, чтобы не оторваться было. Втиснутая между ними сирень благоухает, будто даже пахнуть начинает ещё сильнее, и она лепестками щекочет кожу, хотя Нео и старается не касаться цветов, чтобы не испортить. Отстраняться не хочется — но где-то рядом слышатся шаги, и они тут же, будто пойманные на горячем воры, отскакивают друг от друга. — Всего лишь дворник, а ты испугался! — пробует поддеть его Жираф, а у самого грудь вздымается, как после пробежки, а щёки горят, пусть на его загорелой коже это не так уж и сильно видно. — Ты сам испугался, — не ведётся Нео и ласково ведёт по его щеке кончиками пальцев. — Если не будешь шуметь, пущу домой, — милостиво сообщает Жираф и прячет лицо в сирени. — А если будешь, останешься тут стоять и ждать меня! — Не буду, — серьёзно отвечает Нео. — У тебя все дома? — Звучит двусмысленно, не находишь? — шутит Жираф, кивая головой в сторону подъезда. — Если ты в прямом смысле, то да. — А если нет? — расплывается в ухмылочке Нео. — То явно не все дома, потому что я встречаюсь с тобой, — ехидно откликается Жираф и одаривает его благосклонной улыбкой, когда дверь оказывается придержана — руки-то заняты. Они поднимаются по лестнице молча, но Жираф на всякий случай прикладывает палец к губам, прежде чем проскользнуть в квартиру. Нео как можно более бесшумно следует за ним, не отвлекаясь на рассматривание интерьера — что он тут ещё не видел, собственно? — А теперь говорить можно? — шёпотом уточняет он, когда Жираф щёлкает замком в своей комнате. — Негромко — можно, — милостиво разрешает тот. — Полюбуйся на порядок, это ты в нём виноват! — Я? — недоумевает Нео и, задумчиво осмотревшись, усаживается на пол. — Почему это я виноват в порядке? — Потому что, оказывается, уборка меня успокаивает, — тоскливо выдаёт Жираф. — А я над своим беспорядком две недели, между прочим, корпел! — Беда, — смеётся Нео, бросая взгляд на часы. — Сирень-то в вазу поставь, порядочный! — И сам не без ума! — огрызается Жираф. — А ты на полу не сиди, марш в кровать! — Ну ты прям как моя мама говоришь, — шутит Нео. — Что, может, даже сказку почитаешь? — И даже колыбельную спою, — насмешливо обещает Жираф и исчезает в глубинах квартиры. Нео действительно пересаживается на край кровати, чинно складывая руки на коленях, и флегматично осматривает удивительный для комнаты его парня порядок. Обычно тут всё разворошено, стул в углу напоминает Пизанскую башню из-за накидываемой на него одежды, а на столе покоится как минимум три кружки. Сейчас всё так чистенько, аккуратно — у мамы Жирафа, наверное, челюсть отвисла при виде такого-то, даже у Нео почти отвисла, если честно. — Соскучился? Жираф возвращается уже без сирени, зато с влажными волосами — умылся, наверное — и запрыгивает на кровать. — Конечно, — отмирает Нео и прерывисто вздыхает при взгляде на сбитый ворот футболки, обнажающий плечо целиком и совершенно не скрывающий острые ключицы. — Ну чего ты как бедный родственник! — отчитывает его Жираф. Он отходчивый, на самом деле, и после извинений и примирения сразу оттаивает, ведёт себя, как будто ничего и не было. — Сюда иди, — он хлопает по месту рядом с собой, и Нео послушно перебирается туда. — Я в уличной одежде, а у тебя постель не застелена, — уведомляет он на всякий случай. — Я выгляжу, как человек, которому не всё равно? — вздёргивает бровь Жираф и ловко его осёдлывает, хищно возвышаясь над ним. — Вот ты и попался, ангелок. — Давно уже попался, — признаёт Нео и ладонями медленно скользит по бёдрам, обтянутым тканью, прежде чем за талию Жирафа обхватить и глянуть на него снизу вверх преданно, силясь всё своё восхищение передать. Он прижимается щекой к его груди, аккурат там, где чужое сердце стучит гулко, как ритмичный молоточек. — Ты чего? — почему-то шёпотом спрашивает Жираф. — У тебя сердце бьётся, — с каким-то детским восторгом объясняет Нео, и Жираф хихикает. — У тебя тоже бьётся, — «утешает» он. — Нео… — Да? — Просто хотел напомнить, что ты мне очень нравишься, — непривычно открыто и искренне произносит Жираф, и лицо тут же отзывчиво на его слова пылает, гореть начинает. — Ты мне тоже, — отвечает Нео и обнимает его крепче. — Я так боюсь, что… Что однажды кто-нибудь тебя у меня заберёт. — Без боя не дамся! — улыбается Жираф и руки на его плечах размещает, чуть давит, прося улечься. Помолчав, выдаёт: — Давай подговорим Мартс и Эбони, пусть они друг с другом танцуют, а мы с тобой. — Им проще тогда вообще не танцевать, не их же последний звонок, — шутит Нео. Из-за того, что в их выпуске преобладает количество парней, а не девушек, для традиционного вальса пришлось «одалживать» партнёрш из десятых и даже девятых классов, потому что их отчаянно не хватало, а на предложение «танцевать кто с кем хочет» хореограф отругал инициаторов такой вольности. — Ну нет, тогда рисунок танца испортится, так нельзя, — отвергает идею Жираф и укладывается на него целиком, щекочет пушистой макушкой подбородок и дыханием ошпаривает чувствительную кожу шеи. — А кто вести будет, ты или я? — Зависит от поддержек, — откликается он. — Сможешь меня поднять? — Думаю, да… Стой, ты серьёзно хочешь так поменяться? — А почему нет? — не смущается Жираф. — Устроим дестрой, порядок отстой! — Ругаться потом будут, — тоскливо вздыхает законопослушный временами Нео. — Ну и что, нам останется только экзамены и сдать, — отмахивается Жираф. — Ну соглашайся, Нео! — Он тянет его имя жалобно, просяще, прямо на ухо, губами прихватывает мочку, играясь, и никакого стыда за свою быструю капитуляцию Нео не испытывает. — Только если ты разрешишь заплести тебе косичку! — ставит условие он. Жираф смеётся, звонко целует его в щёку, нависает над ним, глаза в глаза глядя, и кивает: — Да запросто! — Что, прямо сейчас можно? — азартно уточняет Нео. — Сейчас нет. — Жираф усаживается, упираясь руками в грудь. — Сначала вальс репетировать! — Ещё час остался! — Вот-вот, остался час, а надо ещё собраться, дойти и попробовать нам с тобой потанцевать, — подхватывает он. И кто такой Нео, чтобы с ним спорить? Особенно когда Жираф, стянув с себя домашнюю футболку, устраивает целый показ мод, щеголяя в одних-единственных шортах в попытках выбрать подходящую одежду — тут уже никаких мыслей разумных не остаётся, только чистейшее восхищение и попытки уговорить себя, что пропущенная репетиция чревата последствиями со всех сторон. За окном расцветает май, а в их душах распускается чистая, наивная, но такая жизненно необходимая любовь — и разве есть хоть что-то этого важнее?