Цветущие лилии вместо любви

Лилии — кошачья смерть. Как иронично, а ведь он так любит кошек.  Блэйд мнёт снежно-белый лепесток пальцами, крутит в разные стороны, будто вовсе не заинтересован. Будто не он только что выкашливал несколько похожих с дикой болью, раздирающей горло и грудь. Кровь стекает по жилке к ноготку, пачкает бинты на перевязанных пальцах и впитывается — не отстирать. Блэйд и не собирался.  Он сжимает пальцы, беспощадно ломая хрупкий лепесток. Обманчиво хрупкий, конечно же. Они брали начало из груди, где билось уже неживое сердце, но билось! И смогли прорасти там, где, казалось бы, не было ничего живого. Но разве его кто-то спрашивал? Его сердце независимо от разума билось и любило. Какое сильное слово. Если бы не смертельная болезнь, оплетающая его лёгкие с внушительной скоростью, Блэйд никогда бы не стал произносить подобное вслух. Любовь была так сильна, что нашла способ дать о себе знать. Заставляла сквозь страшный кашель и боли в горле признать её, не убегать, но Блэйд не шёл у неё на поводу.  Как бы это вообще выглядело? Заявиться к генералу, у которого на руках приказ о его поимке? И что дальше? Признаться ему в любви? Или же лучше позволить увидеть все ужасы этой болезни, задыхаясь прямо перед его лицом? Как однако жестока так называемая «любовь». Заставить кого-то скорбеть и винить себя за то, что не сумел ответить на чувства. Более жестоко, нежели нести в груди цветущие букеты, норовящие каждый раз оплести лёгкие ещё плотнее. Блэйд отчётливо ощущал, как стебли врастали в ткани, как листья щекотали и царапали рёбра изнутри, как бутоны давили на корень языка, вызывая рвотные рефлексы.  Иногда становилось так невыносимо, что одним цветком не ограничивалось. Цветы вырывались наружу раскрытыми и поломанными, другие же — красиво распускались в ладонях. Блэйд не мог восхищаться, он рыдал и задыхался, харкал кровью, гнил и цвёл заживо. Это вовсе не красиво — это страшно. Так страшно, что мучаться дальше уже невозможно. Он не мог после цветов даже дышать и пытался сквозь израненную глотку схватить губами хотя бы один единственный вдох. Эоны, почему вы так жестоки к влюблённым?  Блэйда выводило из себя то, насколько равнодушны были их Боги, они смотрели на то, как люди задыхаются в собственной любви, и это было для них не более, чем смертная обыденность. Сколько протянет тот или иной? Как быстро отпустит свою любовь? Или же как скоро бутоны перекроют все дыхательные пути, чтобы остановить чью-то жизнь? Болезни было всё равно, какие у тебя стремления, планы или хотел бы ты умереть от любви к определённому человеку. Возлюбленный мог быть моральным уродом, преступником, убийцей, но сердцу ведь не прикажешь, верно? Никто не давал право голоса. Но Блэйд иногда думал, что был бы совершенно не против умереть от любви к генералу Лофу, было бы это в действительности возможно. На самом деле его сердце выбрало самого лучшего человека в его жизни. Жизнях. Блэйд ведь хотел умереть? Что ж, судьба смиловалась, посадила в его сердце ростки любимых цветов возлюбленного. Да, он пытался отрицать, пытался переубедить собственные чувства и разлюбить. Словно это было так легко — вырвать из себя самое искреннее и настоящее. Оно так глубоко, что не достать даже если раскроить грудную клетку. Блэйд пытался. В беспамятстве, в желании скорее закончить эти мучения он вонзил клинок точно в своё сердце и всё равно не умер. На конце оружия остались сплетённые в узел стебли, которые он вырывал собственными руками. Было больно, но больше всего — ненавистно. Лилии смертельно опасны даже для человека, но их яд на Блэйда не действовал уже давно. Они душили и отравляли, но всегда отпускали точно тогда, когда конец был почти мечтательно близок.  Легче стало только на время, целые цветы были вырваны с корнем, но это не останавливало другие ростки. Они обвивались только крепче и плотнее, словно мстили за то, что их так ненавистно отвергали. Блэйд не хотел так любить, не хотел обременять кого-то столь мерзким проявлением своих чувств и, быть может, ему было и правда стыдно за то, как безжалостно он вырывал его цветы. Будто отвергал что-то гораздо большее, чем паразитирующее его внутренности растение.  Интересно, любил бы Цзин Юань в ответ, какие цветы росли бы в его груди? Блэйд качает головой и до боли жмурит глаза. Генералу не должно быть больно, он должен дышать полной грудью и жить.  Жить без этого удушающего бремени под сердцем. А ведь семена посажены именно в этом органе размером с кулак, и стебли начинались от него же, переплетаясь с полыми венами и лёгочными артериями. Блэйду становилось невыносимо мерзко думать о том, что из-за него любимый мог бы страдать так же сильно. Эти мысли душили сильнее раскрывающихся на языке бутонов.  Но ещё более мерзким он считал свою собственную слабость. Когда холод простыней пробирался к костям, а острая боль пронзала насквозь, заставляя складываться вдвое. Блэйд мог бы поклясться, что Мара была слабее. Тело восстанавливалось всё хуже, медленнее, а ведь всего пара ладоней на плечах могли бы подарить спокойствие. Убаюкать дрожащее тело в крепких объятиях.  И Блэйд никогда не признавался даже себе, что после выплюнутых цветов задыхаться он начинал от рыданий. Как может такой как он быть достойным чьей-то нежной ласки? Именно в такие моменты цветы прекращали толкаться сквозь глотку. Неужели они страдали не меньше? Неужели они так же тихо сжимались, увядая рядом с сердцем, в которое впивались намертво, без возможности быть принятыми даже собственным хозяином?  Блэйд хватался за сердце, подставляя спину холодным лучам луны. Позволял морозному свету прочертить дорожку вдоль позвоночника, словно принимал эту неумелую ласку чего-то большего, чем сами Эоны. А затем дрожащими пальцами собирал окровавленные лепестки. Сломанные, треснувшие, загнутые, даже целые. Удивительно, как они могли расти в его груди в таком количестве. Бутоны были ещё более невероятными: смятые, словно сжимали их в руках, и особенно прекрасные — раскрывались, стоило провести по изнанке лепестка от края до ноготка. И даже тошнотворный запах крови не мог подавить их аромат. Они жили несмотря ни на что.  И Блэйд впервые ощутил что-то кроме ненависти.  И он решил больше не страдать в одиночестве. Одно слово, один взгляд, один отказ — он сможет справиться со всем, что получит на признание собственной слабости. Но он явно не был готов к этому полностью. Не к тому, что на чужих губах расцветёт нежная улыбка, а плечи опустятся с облегчением. Не мог быть генерал так глуп, не мог..  В груди зашевелились цветы, подступили к горлу и кончиками лепестков коснулись корня языка. Опасно близко к тому, чтобы пробиться наружу вместе с привычно-ненавистной болью. Беспокойно было от того, что сбежать он не мог. Что пришлось опустить голову и схватиться за горло, прикрывая другой рукой рот. Смерть ощущалась как никогда близкой, и Блэйд с горечью думал лишь об одном: невзаимно. Но он не слышал, как шаги становятся всё ближе, не видел, как близко подошёл тот, кого он не касался даже во снах. Но явно ощутил, как его ладони легли на плечи, помогая выпрямиться, а затем нежно провели вдоль шеи, касаясь забинтованных пальцев. Дрожь охватила каждый миллиметр тела, и Блэйд накрыл его ладони в поиске поддержки. Цеплялся он словно тонувший к спасательному кругу. Но более удивительно стало ощущение того, как стремительно отступили цветы. Они слушались прикосновений Цзин Юаня как выдрессированные щенки, и Блэйд чуть не задохнулся от ощущения такой свободы в рёберной клетке.  — Дыши, — нежно прозвучало рядом с ухом, и Блэйд вдохнул, не веря тому, как легко получилось. Он и правда мог с такой лёгкостью пропускать воздух в лёгкие, что не мог надышаться. И Цзин Юань смотрел на него с такой любовью, что было практически невыносимо. Его пальцы блуждали по чужим плечам и шее, успокаивая и поддерживая своей лаской. Безмолвное обещание быть рядом. Отныне и навсегда.  Блэйд дрожал от нахлынувших безболезненных чувств и позволил своему вздоху растаять на губах генерала в мимолётном проявлении ласки. Как и позволил Цзин Юаню прижаться к нему снова, деля на двоих горький и металлический вкусы. Цветы их больше не душили, но Блэйд не отказывался от того, чтобы теперь лишь чужие губы воровали его вдохи. Ханахаки — страшно. Лишь в редкие моменты красиво. Больно, и головокружительно приятно, когда нежность любимого освобождает израненную грудную клетку и лечит душу своей взаимной любовью.