Bound by Fate | Скованные судьбой

***

      Джинкс открыла глаза и резко вдохнула, как будто долгое время пробыла под водой. Перед ней раскинулось пространство, не похожее ни на что из того, что она когда-либо видела. Она лежала на поверхности, напоминавшей жидкое серебро, но твёрдой под её телом. Над головой простиралось небо, если это вообще можно было назвать небом — глубокий сапфировый купол, испещрённый нитями золотистого света, которые сплетались в причудливые узоры и медленно пульсировали, словно живые существа.       Девушка приподнялась на локтях, её голубые волосы рассыпались по плечам. Странное ощущение — голова была кристально ясной. Джинкс прислушалась к себе, ожидая знакомого шёпота, насмешек и обвинений, которые преследовали её годами — но внутри царила тишина. Ни голосов. Ни размытых силуэтов на периферии зрения. Ни той бурлящей хаотичной энергии, которая всегда рвалась наружу.       «Что за… где я?» — пробормотала она, осматриваясь.       Вокруг не было ни души. Ни следа Вай, её старшей сестры, ни Кейтлин. Ни тех жутких туннелей под храмом Немезиды, где Синджед в своей лаборатории когда-то варил зелёный эфир для Силко. При мысли о Силко сердце сжалось — она лично его убила.       Вокруг простиралась бескрайняя серебристая равнина, местами переходящая в парящие в воздухе осколки земли с диковинными растениями — оливковые деревья с золотыми листьями, лозы с кристальными гроздьями, цветы, чьи лепестки казались сотканными из сумеречного света. Вдалеке, там, где серебристая равнина встречалась с горизонтом, виднелись перекрещивающиеся дороги из разноцветного света — красные, золотые, лазурные и фиолетовые, они уходили куда-то в бесконечность.       Джинкс попыталась встать, и заметила, что её одежда изменилась. Вместо привычных потрёпанных вещей на ней был хитон из лёгкой ткани цвета ночного неба, подпоясанный серебряным шнуром. На руках остались старые самодельные татуировки, но они словно светились изнутри тёмно-бирюзовым светом.       — Τελικά ξύπνησα, — раздался позади неё голос, от которого Джинкс вздрогнула и мгновенно развернулась, машинально хватаясь за оружие, которого не было.       Перед ней стоял молодой мужчина удивительной красоты. Высокий, стройный, с кудрявыми тёмными волосами, перехваченными простым кожаным ремешком. Его лицо казалось одновременно юным и древним — с искрящимися умными глазами, прямым носом и насмешливой улыбкой. Он был одет в простую тунику, поверх которой была накинута хламида, скреплённая на плече брошью в виде двух переплетённых змей. На его сандалиях, охватывающих стройные икры ремешками до колен, были крохотные крылышки, которые иногда слегка трепетали, хотя ветра здесь не было.       — Χαίρε, Παούντερ, — произнёс он на незнакомом языке, и Джинкс вздрогнула, услышав своё прежнее имя.       — Не смей называть меня так! — выпалила она, непроизвольно сжимая кулаки. — И держись подальше, если хочешь сохранить свою смазливую физиономию. Я не знаю, кто ты и что это за место, но я не в настроении для игр и обзывательств.       Лицо незнакомца смягчилось, в глазах мелькнуло понимание.       — Прошу прощения, — теперь он говорил на понятном ей языке, хотя его акцент был странным, будто слова давались ему с трудом. — Я давно не общался с людьми. Вернее, с полулюдьми, — он протянул ей руку. — Позволь помочь тебе встать… Джинкс.       Джинкс не знала откуда она понимала, что говорил мужчина на другом языке. На секунду она зависла в раздумьях, но затем резко отшатнулась, глядя на его руку как на ядовитую змею.       — Я прекрасно справлюсь сама, — процедила она сквозь зубы, самостоятельно поднимаясь на ноги. — И откуда ты знаешь моё имя? Кто ты, чёрт возьми?       — Меня зовут Гермес, — представился он, не выглядя обиженным её резкостью. — А ты находишься в месте, которое люди называют по-разному — Перекрёсток, Междумирье, Край Сумерек. Это пространство между всеми мирами, где сходятся пути богов и смертных.       Джинкс издала короткий, резкий смешок.       — Перекрёсток? Боги? — Джинкс качнула головой, вглядываясь в Гермеса. — Ты либо сумасшедший, либо я всё ещё под эфиром. Но если бы это были галлюцинации… ты бы выглядел как Силко. Или хотя бы как Вай. А не как… — Она смерила его взглядом с головы до ног, — …актёр из дешёвой постановки, сбежавший прямо с репетиции.       Гермес усмехнулся, приподнимая бровь.       — Понимаю скепсис. Но посмотри на наши лодыжки, Джинкс.       — Я не понимаю, что я должна понять, — буркнула она, но всё же опустила взгляд.       И замерла.       На её коже — бледной, испещренной маленькими ссадинами — светились тонкие зеленоватые линии. Они складывались в очертания маленьких крыльев, будто вытравленных светом прямо в плоть. Крылья пульсировали в ритме её сердца. Она помнила, как впервые заметила их — испугалась до дрожи, решила, что у неё поехала крыша. А потом… потом привыкла. Как к старым шрамам: вроде и не твои, но уже часть тебя.       Теперь же, глядя на крылья Гермеса — настоящие, прикреплённые к его лодыжкам, — она вдруг поняла.       — Это… значит… — прошептала она, не договаривая.       — Эфир, — сказал Гермес мягко. — Когда ты приняла его слишком много, он подсветил то, что было скрыто. Считай, перекрасил родимое пятно. Мой знак — его линии. Их не должно было быть видно до нашей встречи.       Она молчала. Мир, к которому она цеплялась зубами и ногтями, трещал по швам, открывая что-то другое — дикое, опасное и манящее.       — Хватит загадок! — огрызнулась Джинкс. — Говори прямо, или я найду способ покинуть этот твой «Перекрёсток» без твоей помощи.       Гермес вздохнул, его плечи слегка опустились.       — Я твой отец, Джинкс. А эти крылья — знак моего родства. Я Гермес, вестник богов, покровитель путешественников, воров и изобретателей.       Джинкс застыла, её лицо выражало полное недоверие, сменившееся горьким смехом.       — Вот это новость! Сначала эфир сводит меня с ума, теперь я узнаю, что мой папочка — какой-то древний бог? — она скрестила руки на груди. — Даже если я поверю в этот бред, где же ты был всё это время, «папа»? Когда Вай бросила меня? Когда Силко превратил меня в чудовище?       — Есть законы, которые даже боги не могут нарушать, — ответил Гермес, и в его голосе прозвучала настоящая боль. — Но история сложнее, чем ты думаешь. И касается она не только тебя, но и твоей сестры.       Это заставило Джинкс насторожиться.       — Что ты знаешь о Вай?       Гермес сделал несколько шагов по серебристой равнине, приглашая её следовать за собой.       — Знаю, что она дочь Ареса, бога войны.       Джинкс остановилась, её лицо выражало чистое изумление.       — Что? Вай… полубог? Как я? — она недоверчиво покачала головой. — Ты сейчас серьёзно?       — Абсолютно, — кивнул Гермес. — Мы с Аресом влюбились в одну и ту же женщину — вашу мать. Она была необыкновенной — храброй, умной, с золотыми руками, которые могли создавать чудеса из простой кожи. Сначала она выбрала Ареса, впечатлённая его силой и страстью. Но Арес… он не создан для семейной жизни. Как только Вайолет исполнился год, он исчез, отправился искать новые битвы и новые победы.       — Погоди-погоди, — Джинкс подняла руку, останавливая его. — Моя сестра — дочь бога войны? — она расхохоталась, прежняя маниакальная искра вернулась в её глаза. — Это многое объясняет! А ты что, был запасным вариантом? Утешил брошенную женщину, когда боженька войны свалил?       Гермес поморщился, но в его глазах мелькнуло нечто похожее на смущение.       — Не совсем так. Я всегда любил её, но уважал её выбор. Когда Вайолет исполнилось три года, я снова появился в её жизни. Мы… сблизились. И через девять месяцев родилась ты.       Джинкс закатила глаза, демонстративно зажав уши руками.       — Фу! Можно было обойтись покороче! «Я твой отец» вполне достаточно, без этих сопливых подробностей! — она скорчила гримасу. — И что, ты тоже свалил, как только я родилась? Семейная традиция олимпийцев — бросать своих детей?       Гермес опустил глаза, на его лице отразилась древняя скорбь.       — Я наблюдал за тобой, насколько мог. Со временем люди перестают произносить наши имена, забывают про подношения, пропасть между богами и людьми выросла. И напрямую вмешаться… я не мог.       — Да-да, какие-то древние законы, — Джинкс махнула рукой. — Очень удобно, когда нужно оправдать своё отсутствие.       Она начала нервно ходить взад-вперёд, её мысли метались как стая испуганных птиц.       — Допустим, я тебе поверю. Что дальше? Зачем ты привёл меня сюда? Как я могу вернуться?       — Ты сможешь вернуться, — ответил Гермес. — Но сначала должна кое-что узнать. То, что случилось с тобой — не просто совпадение. Эфир пробудил твои скрытые силы, хотя и самым болезненным способом.       — Какие ещё силы? — Джинкс подозрительно прищурилась, инстинктивно коснувшись светящихся крыльев на лодыжках.       — Со временем ты сама узнаешь их пределы, — уклончиво ответил Гермес. — Но это лишь часть проблемы. Эфир, который сейчас течёт в твоей крови, и то, как Афинские изобретатели пытаются развить потенциал Искр… всё это тревожит покой древних сил, сокрытых в Тартаре.       — В чём? — Джинкс нахмурилась.       — В Тартаре. Бездне, где заключены древнейшие чудовища и титаны. Боги заточили их там эоны назад, но сейчас границы слабеют. Эти существа просыпаются, Джинкс. И когда они выйдут на волю, людям придётся защищаться не только от самих себя, но и от сил, которые они не могут даже осознать.       Джинкс задумчиво покусала губу, её пальцы непроизвольно барабанили по бедру, словно она что-то просчитывала.       — И ты хочешь, чтобы я что? Поверила, что должна спасти мир от каких-то древних монстров? — она фыркнула. — Я едва не уничтожила его сама! Спроси кого угодно, они подтвердят.       — Я не говорю, что ты должна, — мягко поправил Гермес. — Я говорю, что тебе предстоит выбор. Как и твоей сестре. Вы обе носите кровь бессмертных, хотя и разных. Вместе вы можете стать либо величайшей силой защиты, либо…       — …величайшим оружием разрушения, — закончила за него Джинкс, неожиданно серьёзно. — Да, эту песню я уже слышала от Силко.       Она подошла к краю серебристой равнины, где начинались перекрещивающиеся дороги из света. Её взгляд был устремлён вдаль, к горизонту, где смешивались все цвета.       — Когда я смогу вернуться? — её голос дрогнул.       — Скоро, — ответил Гермес, впервые за весь разговор улыбнувшись по-настоящему тепло. — Но сначала мы должны убедиться, что эфир в твоей крови не убьёт тебя, когда ты вернёшься. И ещё кое-что… — он замялся.       — Что ещё? — нетерпеливо спросила Джинкс.       — Голоса и видения, которые преследуют тебя — это не только влияние эфира. Это отголоски душевной травмы, — он сделал движение, словно хотел положить руку ей на плечо, но остановился, заметив её настороженный взгляд. — Даже боги не могут исцелить такие раны. Только время, осторожность и… любовь к себе.       Джинкс горько усмехнулась, проведя рукой по своим голубым волосам.       — Любовь к себе? Серьёзно? — она покачала головой. — Вот это совет от бога, который бросил свою дочь! Может, ещё посоветуешь мне «просто быть позитивнее»?       Несмотря на язвительность, в её голосе прозвучала едва заметная нотка уязвимости, которую она тут же попыталась скрыть, вскинув подбородок.       — Слушай, «папа», просто покажи мне, как выбраться отсюда. А сентиментальные речи оставь для туристов на Олимпе, или где вы там тусуетесь.       Гермес кивнул, принимая её защитную маску. В конце концов, она была его дочерью — за дерзостью и непокорностью пряталась та же боль, которую он носил в себе тысячелетиями.       — Хорошо, Джинкс. Идём. — сказал он, указывая на дорогу, сотканную из лазурного света.       Джинкс последовала за ним, бросив последний взгляд на странное небо с золотистыми нитями. Внутри неё, впервые за долгое время, затеплилась искра — не того разрушительного огня, который толкал её к безумию, а чего-то нового, почти похожего на надежду.

***

      — Мы умерли! Клянусь Хроносом, мы умерли! — голос дрожал, срываясь на хрип. — Резец создал разрыв в самой структуре бытия, и нас разорвало на составляющие элементы! Это Элизиум? Или Подземное царство? Или какое-то посмертное видение перед вечной тьмой?       Джейс, бледный как пергамент, судорожно вцепился в свои тёмные волосы, дёргая их с такой силой, что на лбу выступили капли пота. Его расширенные от ужаса глаза лихорадочно метались по сторонам, пытаясь найти хоть что-то знакомое.       Они оказались на просторной мраморной площадке, обрамлённой величественными белоснежными колоннами, устремлёнными в небеса неестественной лазури. Вокруг раскинулись бескрайние облака, сквозь которые проглядывали вершины гор, словно острова в воздушном океане.       Виктор, морщась от головокружения, потёр переносицу и положил жилистую руку на плечо друга. Его хромая нога, недавно исцелённая тайным знанием искр, ступала по мрамору с непривычной лёгкостью.       — Джейс, — произнёс он своим размеренным, тягучим акцентом, — если бы мы были мертвы, вряд ли бы я всё ещё чувствовал, как треснувшее ребро колет меня изнутри после вчерашнего падения со стремянки. К тому же, — он указал на свои руки, — мёртвые не истекают кровью.       И действительно, на его ладонях виднелись свежие порезы от осколков стекла, появившихся при взрыве резца.       В нескольких шагах от них Вайолет, с растрёпанными розовыми волосами, похожими на языки пламени в золотистом свете, метнулась к краю площадки. Её точёное лицо исказилось от паники, а глаза, напоминающие расплавленную медь, лихорадочно сканировали окрестности.       — Джинкс! — крик её, пронзительный и отчаянный, растворился в безграничном пространстве. — Паудер, ты здесь? Ответь мне!       Каждый мускул её тела был напряжён до предела, а пальцы сжимались и разжимались, как будто ищя привычную тяжесть боевых рукавиц, которых сейчас на ней не было.       Кейтлин, единственная сохранившая подобие хладнокровия, изучала окружение с методичностью опытного стратега. Её тонкие пальцы уже сжимали «Блюститель», который она всегда носила с собой, а взгляд, острый как наконечник стрелы, отмечал каждую деталь необычного места.       — Это определённо не Афины, — произнесла она, голосом тихим и собранным. — И не Спарта, и даже не Крит. Мне кажется… мы больше не на земле.       Она указала на дальний край площадки, где вместо привычного горизонта виднелось лишь бескрайнее море сияющих облаков.       Джейс, заставив себя отпустить волосы, глубоко вдохнул, пытаясь призвать на помощь свой аналитический ум.       — Так, давайте мыслить логически, — он нервно хлопнул в ладоши, словно отгоняя наваждение. — Гефестов Резец, очевидно, создал какой-то портал или… эфирный туннель. Судя по архитектуре… — он обвёл взглядом величественные колонны, украшенные барельефами со сценами из жизни богов, — …мы в каком-то храме, но масштаб и качество исполнения…       — Олимп, — внезапно произнёс Виктор, его обычно спокойное лицо посерело от осознания. — Джейс, посмотри на эти фронтоны, на эти колонны. Они в точности как на иллюстрациях в свитках о жилище богов. Но ни один смертный храм не может быть таким… совершенным.       — Невозможно, — отрезал Джейс, но его голос дрогнул. — Олимп — это миф, иносказание, символическое представление недостижимых высот! Должно быть какое-то рациональное объяснение…       — А как ты объяснишь их? — резко перебила его Вай, указывая на четыре фигуры, появившиеся в просвете между колоннами и медленно приближающиеся к ним по мраморным плитам, инкрустированным перламутром и золотом.       Все четверо застыли, подобно статуям, наблюдая за приближением незнакомцев.       Первой шла женщина, чья красота была подобна холодному совершенству полированного мрамора. Её осанка излучала неземное величие, а пронзительные серые глаза, казалось, проникали в самую душу. Тёмные волосы, отливающие вороньим крылом, были уложены в сложную конструкцию, украшенную серебряными нитями, напоминающими тончайшую паутину. Её хитон цвета предрассветного тумана был подпоясан поясом с искусной вышивкой, изображающей сцены сражений и рождение мудрости из головы Зевса. Несмотря на внешнюю красоту, в её взгляде читалась отстранённость, словно она наблюдала за происходящим сквозь толщу веков.       Рядом с ней шёл мужчина, от одного взгляда на которого кровь стыла в жилах. Возвышающийся над остальными, словно боевая башня, с телом, покрытым шрамами битв и мускулами, перекатывающимися под кожей, как волны бронзового моря. Его огненно-рыжие волосы и борода, заплетённые в воинственные косички, украшенные фрагментами боевых трофеев, напоминали языки пламени над полем брани. Глаза его, того же серо-голубого оттенка, что и у Вай, были подобны стали. Он двигался с грацией хищника — расслабленно, но каждое движение таило в себе обещание мгновенного насилия. Его хитон был небрежно перекинут через плечо, оставляя обнажённой большую часть торса, испещрённого боевыми отметинами, а на поясе висел короткий меч в покрытых рунами ножнах.       За ними следовал мужчина, чья хромота была заметна даже на расстоянии. Широкоплечий, с руками, напоминающими корни древнего дуба — узловатыми, мощными, покрытыми шрамами от ожогов и следами бесчисленных часов, проведённых у кузнечного горна. Его лицо представляло собой странную комбинацию уродства и гениальности — асимметричное, с глубоким шрамом, пересекающим левую половину, но с глазами, в которых отражалось пламя творения, способное превратить простой металл в предмет божественной красоты. Он был одет проще остальных — в тунику из грубой ткани, покрытую пятнами сажи и металлической пыли, подпоясанную кожаным фартуком, на котором висели миниатюрные инструменты невероятной сложности.       Замыкал процессию мужчина, чья красота могла заставить солнце померкнуть от зависти. Его золотые волосы, собранные в небрежный хвост, сияли, словно пойманный в ловушку солнечный свет, а безупречные черты лица напоминали шедевр величайшего скульптора. Улыбка его, словно рассвет над морем, освещала пространство вокруг, но глаза, цвета летнего неба, хранили в себе тени древних пророчеств и нот несыгранных мелодий. Его хитон, цвета слоновой кости, был расшит золотыми нитями, образующими узоры созвездий и музыкальных символов. В руках он держал лиру из неизвестного металла, струны которой, казалось, вибрировали от скрытой мелодии даже в полной тишине.       Несмотря на их почти человеческий облик, было в них нечто, не поддающееся описанию — аура силы, которая окружала их подобно невидимому нимбу, или глубина взгляда, в котором отражались тысячелетия.       Кейтлин, повинуясь инстинкту, молниеносно натянула тетиву, направив стрелу прямо на приближающуюся четвёрку. Её лицо, обычно спокойное и сдержанное, застыло в маске холодной решимости.       — Ни шагу дальше, — предупредила она, и каждое слово упало, как капля льда. — Представьтесь и объяснитесь. Кто вы и куда вы нас перенесли?       Вай встала рядом с ней, принимая боевую стойку. Её лицо исказилось от гнева и страха, смешанных в равных пропорциях.       — И где моя сестра? — прорычала она, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Если с ней что-то случилось, клянусь, я разнесу это место на куски, будь вы хоть сами олимпийцы!       Женщина с серыми глазами остановилась на почтительном расстоянии, изучая Кейтлин взглядом, в котором снисходительность смешивалась с некоторым одобрением.       — Твоё хладнокровие и меткость впечатляют, дитя, — сказала она голосом, напоминающим звон хрустальных колокольчиков в священной роще. — Но этот лук не сможет ни защитить тебя, ни причинить нам вред. Здесь действуют иные законы, чем в мире смертных.       — Не стоит проверять эту теорию, — парировала Кейтлин, не ослабляя хватки. Её глаза, цвета яркого голубого неба, сузились, а губы сжались в тонкую линию.       Рыжеволосый мужчина расхохотался, и в его смехе слышались отголоски боевых кличей и лязга мечей на поле брани.       — А вот эта, — он кивнул в сторону Вай, даже не пытаясь скрыть оценивающего взгляда, — мне определённо по нраву. В ней течёт огонь настоящего воина.       — Что ты несёшь? — огрызнулась Вай, её лицо исказилось от возмущения. — Не смей смотреть на меня, как на товар на рынке рабов!       Джейс переводил взгляд с одного незнакомца на другого, его обычно острый ум сейчас метался, как листок на ветру, пытаясь найти хоть какую-то логику в происходящем.       — Может быть, мы просто… спокойно поговорим? — предложил Виктор, всегда стремившийся к разумному диалогу. Его руки, испещрённые мелкими порезами от постоянной работы с инструментами, были подняты в примирительном жесте. — Без угроз и оружия?       Золотоволосый мужчина сделал шаг вперёд, и даже это простое движение было подобно хореографии божественного танцора. Его улыбка, лучезарная и тёплая, могла бы растопить сердце статуи, но глаза оставались отстранёнными, словно он наблюдал за сценой из пьесы, разыгрываемой много раз.       — Вы находитесь на горе Олимп, в храме Зевса, властителя богов, — объявил он, и каждое слово звучало, как идеально настроенный инструмент. — А мы — те, кого в вашем мире считают мифом и легендой. Я Аполлон, бог солнца, музыки и пророчеств.       — Афина, — представилась женщина с серыми глазами, не делая попытки приблизиться или проявить эмоции. — Богиня мудрости и справедливой войны.       — Арес, — бросил рыжеволосый великан с интонацией, словно само его имя было вызовом. — Бог войны. Настоящей войны, — он бросил косой взгляд на Афину, — со всей её кровью и славой.       — Гефест, — представился хромающий мастер, его голос был подобен звону наковальни. — Бог огня и кузнечного дела, создатель чудес из металла и пламени.       Джейс побледнел настолько, что стал напоминать мраморную статую. Его колени подкосились, и если бы не Виктор, вовремя подхвативший его под локоть, он бы рухнул на землю.       — Это… это… — он задыхался, словно рыба, выброшенная на берег. — Это противоречит всем законам природы! Невозможно! Боги? Олимп? Это должно быть коллективная галлюцинация, вызванная парами при взрыве резца! Или мы в коме, и наш угасающий разум создаёт последние образы!       — Ох, эти смертные и их потребность во всём сомневаться, — вздохнул Аполлон с видом учителя, чей ученик никак не может выучить простейший урок. — Я забыл, каким упрямым скептиком ты можешь быть, Джейс.       Он сделал ещё один шаг вперёд, и Кейтлин мгновенно перенаправила лук на него, её лицо стало подобным маске из холодного камня.       — Я сказала, не двигаться!       Её палец уже начал отпускать тетиву, когда Афина, двигаясь с быстротой, неподвластной смертному глазу, оказалась рядом и мягко коснулась её руки. В тот же миг стрела, готовая сорваться с лука, замерла, словно время остановилось.       Кейтлин застыла, её глаза расширились от удивления и непроизвольного трепета. Её правый глаз начал медленно менять цвет, наполняясь серой глубиной, подобной полированному обсидиану. Не светящийся, но обладающий странной величественностью, словно в нём отражались древние библиотеки и закованные в бронзу истины. Глаз, от которого становилось не по себе — создающий впечатление, что тебя оценивает нечто вечное и безжалостно справедливое.       Одновременно на трёх кончиках пальцев её правой руки, которыми она натягивала тетиву, проявились тонкие, почти прозрачные золотистые линии, подобные тончайшей золотой фольге, вплавленной в кожу. Узор начинался от подушечек пальцев и спиралью поднимался до второй фаланги — рунические знаки и геометрические орнаменты, соединяющие в себе силу, концентрацию и направление.       — Жаль, что твой отец, Тобиас, погиб, — произнесла Афина с редким для неё проблеском сочувствия в голосе. — Он был хорошим человеком. Честным стратегом и справедливым правителем.       Кейтлин зажмурилась, словно от физической боли. Недавняя душевная рана, ещё не затянувшаяся коркой времени, снова начала кровоточить. Она потеряла отца всего три луны назад.       — Откуда вы… — начала она, но осеклась, осознав, что говорит с божеством, для которого человеческие жизни были открытой книгой.       Вай, наблюдавшая за трансформацией Кейтлин, отступила на шаг, её лицо исказилось от смеси ужаса и изумления.       — Что ты с ней делаешь? — выкрикнула она, готовая броситься на Афину.       Но богиня лишь слегка покачала головой, не отрывая взгляда от Кейтлин.       — Я просто пробуждаю то, что уже было в ней, — ответила она спокойно.       Тем временем Аполлон приблизился к Джейсу, который всё ещё пытался найти логическое объяснение происходящему, бормоча себе под нос формулы и теории, словно они могли защитить его от невозможной реальности.       — Должна быть энергетическая трансформация, — лихорадочно шептал он, глаза его были расфокусированы. — Возможно, искра создала разрыв в самой ткани реальности, транспортировав нас в коллективное бессознательное, где архетипы приобрели физическую форму…       — Или, — мягко прервал его Аполлон, поднимая руку, чтобы коснуться левого запястья Джейса, — некоторые истины находятся за пределами логики и науки, которой ты так гордишься… сын мой.       Воздух вокруг них задрожал, наполняясь золотистым светом, подобным первым лучам рассвета. Там, где пальцы бога коснулись кожи Джейса, начали проявляться тончайшие золотые нити, сплетающиеся в изысканный узор солнца, обрамляющий всю кисть, словно живой браслет. Каждая линия пульсировала внутренним светом, будто крошечные реки жидкого золота текли под кожей, образуя сложное созвездие, где каждый изгиб символизировал лучи света, пронзающие мрак.       Джейс, словно заворожённый, смотрел на свою руку, прослеживая кончиками пальцев другой руки каждую линию, каждый завиток этого живого узора. Его научный скептицизм на мгновение отступил перед лицом необъяснимого чуда.       — Это невозможно, — прошептал он, но уже без прежнего отрицания, а скорее с благоговейным трепетом. — Я… сын Аполлона? Но моя мать… она никогда не говорила…       — Она не могла знать, — ответил Аполлон, его отстранённый взгляд ненадолго смягчился воспоминанием. — Для неё я был лишь странствующим поэтом, который принёс немного солнца в её жизнь во время тех тёмных зимних месяцев. Но именно от меня ты унаследовал свой неугасимый разум, стремление к свету истины и, — его губы изогнулись в лёгкой улыбке, — несомненное обаяние, которое ты так упорно пытаешься скрыть за своими свитками и формулами.       Вай, наблюдавшая за трансформацией своих спутников с нарастающим ужасом и яростью, отступила ещё дальше, встав в защитную стойку.       — Держитесь от меня подальше! — прорычала она, её глаза метали молнии. — Я не знаю, что за колдовство вы творите, но я не позволю…       Арес не дал ей закончить. Одним молниеносным движением, которое невозможно было отследить, он оказался рядом с ней и схватил её за запястья своими огромными ладонями, подобными боевым щитам.       Вай попыталась вырваться, ударить его, но обнаружила, что её сила, которая могла сокрушить стены, была бессильна против его хватки. Арес лишь усмехнулся, его глаза сверкнули огнём неукротимого боя.       От точек соприкосновения его ладоней с её кожей начал распространяться узор — от каждой костяшки по всей тыльной стороне ладоней растекались линии цвета раскалённого металла, приобретая очертания языков пламени, тонких и изящных, но внушающих трепет. И пока Вай, замерев от изумления, смотрела на них, ей казалось, что в этих огненных линиях сражаются крошечные воины, ведя бесконечную битву, в которой нет ни победителей, ни побеждённых — лишь вечный танец силы и сопротивления.       — Ты всегда была бойцом, дочь, — произнёс Арес, и в его голосе, обычно подобном грому битвы, прозвучали нотки гордости. — С первого дня, как ты появилась на свет. Твоя мать говорила, что ты родилась с кулаками, готовыми сражаться со всем миром.       Вай застыла, неспособная оторвать взгляд от огненных линий на своих руках, которые, казалось, пульсировали в такт с её яростно бьющимся сердцем.       — Моя мать? — её голос дрогнул, смесь недоверия и давно похороненной боли исказила её лицо. — Ты знал мою мать? Тогда где Джинкс? Где моя сестра?       Виктор, наблюдавший за трансформацией своих друзей, не заметил, как Гефест приблизился к нему. Бог-кузнец двигался удивительно тихо для своего массивного тела и хромой походки.       — Не беспокойся о девочке, — проговорил Гефест, его голос напоминал мягкое гудение кузнечного горна. — Она в руках Гермеса.       Он протянул руку, покрытую мозолями и шрамами бесчисленных часов работы у наковальни, и коснулся ноги Виктора — той самой, которая ещё недавно была искалечена.       По коже молодого изобретателя начал распространяться узор, подобный затейливому чертежу невероятно сложного механизма. Тонкие линии цвета расплавленной бронзы образовывали геометрические фигуры и спирали, напоминающие шестерёнки и рычаги, соединённые в гармоничное целое. Виктор ощутил, как этот узор проявляется не только на ноге, но и поднимается вверх по спине вдоль позвоночника, словно вживаясь в его нервную систему. Каждая линия приносила с собой лёгкое жжение, подобное прикосновению раскалённого металла, но странным образом не причиняющее боли, а лишь пробуждающее новые ощущения.       — Я чувствую это, — выдохнул Виктор, его обычно спокойные глаза расширились от изумления. — Как будто открылся новый канал восприятия. Я вижу… структуры, механизмы… Сама материя словно говорит со мной, раскрывая свои секреты…       — Ты всегда слышал её шёпот, — кивнул Гефест, и в его взгляде отразилось понимание, недоступное другим. — Даже когда другие были глухи к песне металла и огня. Ты понимал взаимосвязи, создавал то, что другие считали невозможным.       Виктор поднял глаза на бога-кузнеца, его взгляд был полон вопросов.       — Но почему сейчас? Почему вы, боги, вдруг решили вмешаться в наши жизни?       Гефест обменялся взглядом с остальными богами, и все четверо будто погрузились на мгновение в безмолвный разговор.       — Потому что над миром нависла тень, — наконец ответил он, и его голос стал подобен тяжёлому удару молота по наковальне. — Древняя тьма шевелится в глубинах Тартара, чудовища начинают просыпаться от эонов сна.       — Тартар? — переспросил Виктор, его брови сошлись на переносице. — Подземная темница для титанов и монстров? Но почему сейчас? Что изменилось?       Аполлон провёл пальцами по струнам своей лиры, извлекая мелодию, исполненную тревоги и предостережения.       — Ваши эксперименты с Искрами Прометея, — ответил он, устремив взгляд на Джейса и Виктора, — позволили смертным прикоснуться к силам, которые прежде были доступны лишь богам. Это привело к скачку в развитии, но одновременно усилило присутствие божественного в мире смертных.       — А создание эфира, — добавил Арес, и его лицо исказилось от отвращения, — этого зелья, которое Силко варил в своих подземных лабораториях, привнесло дисбаланс в саму ткань реальности. Он смешал смертное таким образом, который не предусматривался при создании мира.       — Всё это вместе, — заключила Афина, её голос был холоден и отстранён, как вершины заснеженных гор, — пробуждает то, что должно было спать вечно.       — Но сначала, — добавил Аполлон, — вам предстоит столкнуться с меньшим, но более непосредственным злом — людьми, жаждущими власти и не понимающими, с какими силами они играют.       — Вы скоро узнаете, о чём мы говорим, — сказал Гефест, его взгляд стал мрачным, как небо перед бурей. — И вы должны быть готовы.       В этот момент воздух в центре площадки задрожал, словно полуденный зной над раскалённым песком, и из ниоткуда возникли две фигуры. Первой они увидели Джинкс — её синие волосы струились подобно водопаду, а бледное лицо с причудливыми татуировками казалось отстранённым, почти нечитаемым. Её взгляд скользил по присутствующим без особого интереса, словно она наблюдала сцену из далёкого прошлого или чужого сна. Рядом с ней стоял стройный мужчина с кудрявыми тёмными волосами и лукавой улыбкой, на его сандалиях трепетали крошечные крылышки, а на лодыжках Джинкс сияли похожие зеленоватые отметины.       — Джинкс! — воскликнула Вай, и её лицо, секунду назад искажённое гневом и недоверием, мгновенно смягчилось.       Она бросилась к сестре, забыв о своей обычной сдержанности, и заключила её в объятия с такой силой, что Джинкс слегка отшатнулась. На мгновение её лицо оставалось безразличным, но затем что-то дрогнуло в её глазах, словно трещина в ледяной корке, и она неловко положила руки на плечи Вай, не совсем обнимая, но и не отталкивая.       — Вай, — произнесла она тихо, её голос звучал отстранённо, словно доносился из глубокого колодца. — Ты… в порядке.       Это было не столько вопросом, сколько констатацией факта, но Вай не обратила внимания на холодность тона. Она отстранилась на расстояние вытянутой руки, её ладони, отмеченные огненным узором, легли на плечи Джинкс. С непривычной нежностью она всматривалась в лицо сестры, словно пытаясь удостовериться, что это действительно она, что она цела и невредима.       — Ты в порядке? — спросила она тихо, её обычно грубоватый голос смягчился до шёпота. — Они не причинили тебе вреда? Что с тобой случилось? Когда резец активировался, ты просто… исчезла.       Джинкс моргнула, словно выходя из транса, и её взгляд скользнул мимо Вай, останавливаясь на Кейтлин. В тот же миг её лицо исказилось, губы скривились в гримасе насмешливого отвращения.       — Опять ты? — бросила она, голос её стал резким, как лезвие ножа. — Ты мне порядком надоела, КираммАн. Всегда следуешь за Вай, как верная собачка.       Кейтлин вздрогнула, но не ответила на провокацию, лишь крепче сжала пальцы с золотыми отметинами на тетиве лука. Её серый глаз, казалось, видел сквозь маску Джинкс, прямо в бурю, бушующую внутри.       — Джинкс, — мягко сказала Вай, пытаясь вернуть внимание сестры. — Что с тобой случилось? Где ты была?       Джинкс перевела взгляд обратно на Вай, и её лицо снова стало отстранённым, словно маска из алебастра, за которой скрывались бури.       — Я была… везде и нигде, — ответила она, и странная улыбка, не затрагивающая глаз, изогнула её губы. — Оказывается, у нас есть папочки на Олимпе, сестрёнка. И мы даже не полностью сёстры… только по матери.       Мужчина с крыльями на сандалиях — Гермес, бог воров и посланников — шагнул вперёд, его движения были легки, как утренний бриз.       — Она говорит правду, — сказал он, его голос звучал мелодично и непринуждённо. — Ваша мать сначала была с Аресом, — он кивнул в сторону бога войны, — а после его ухода… со мной.       Вай переводила взгляд с Ареса на Гермеса, её лицо выражало смесь недоверия и гнева.       — Ты хочешь сказать, что он, — она ткнула пальцем в Ареса, — мой отец? А ты — отец Джинкс? И вы оба бросили нас?       — Законы, управляющие взаимодействием богов и смертных, сложны, — ответил Гермес, его улыбка слегка померкла. — Мы не можем вмешиваться напрямую в жизни наших детей, рождённых от смертных женщин.       — Очень удобное оправдание, — огрызнулась Вай, но её внимание быстро вернулось к сестре. — Джинкс, что бы ни случилось, мы разберёмся с этим вместе. Как и всегда.       Джинкс не ответила, лишь отстранилась от прикосновения Вай и сделала шаг назад, словно нуждалась в дистанции.       Аполлон, наблюдавший за воссоединением сестёр с нечитаемым выражением лица, вдруг повернулся к Джейсу.       — Передай Мел Медарде, что Зевс скоро навестит её, — сказал он, и его голос звучал как декрет, высеченный в мраморе.       Джейс застыл, его лицо побелело ещё сильнее, если это вообще было возможно.       — Мел? — прошептал он, и в его глазах отразилось внезапное понимание. — Она… дочь Зевса?       Аполлон лишь кивнул, не считая нужным пояснять очевидное.       — Она сыграет свою роль в грядущих событиях, как и все вы, — добавил он. — Но помните: ваша основная задача сейчас — вернуть веру людей в богов. Без этой веры, без молитв и жертвоприношений, наша сила уменьшается, а барьеры, удерживающие древнее зло, слабеют.       — Вы хотите, чтобы мы стали вашими… проповедниками? — недоверчиво спросил Виктор.       — Мы хотим, чтобы вы помогли восстановить равновесие, — ответила Афина. — Как вы это сделаете — ваш выбор. Но помните: если люди забудут богов, боги перестанут защищать людей. И то, что вырвется из Тартара, не знает ни милосердия, ни справедливости.       Гермес щёлкнул пальцами, и вокруг группы смертных начал формироваться золотистый вихрь света.       — Время заканчивается, — сказал он. — Ваше место сейчас — среди людей, в мире, который вы призваны защищать.       — Мы будем наблюдать, — промолвила Афина, её голос был отстранён, как звёзды на ночном небе. — И когда придёт время, мы снова призовём вас.       — А до тех пор, — добавил Аполлон, проводя рукой по струнам своей лиры, извлекая мелодию, от которой воздух задрожал, — несите наш свет в мир, который так нуждается в нём.       Гермес щёлкнул пальцами, и золотой вихрь поглотил их, унося прочь с божественных высот. Последнее, что они увидели — пять фигур богов, наблюдающих за их исчезновением с выражениями, в которых надежда смешивалась с древней тревогой.       Мгновение спустя они оказались в лаборатории Джейса и Виктора в Афинах — просторном помещении с высокими потолками, заполненном странными приборами и инструментами, свитками с чертежами и мерцающими кристаллами, хранящими знания. За окном виднелся Акрополь, освещённый лучами заходящего солнца, и город, раскинувшийся у его подножия — город людей, не подозревающих о надвигающейся буре.       Джейс поднёс руку к глазам, изучая запястье. Золотой узор почти исчез, оставив лишь едва заметные линии, подобные старому шраму или забытому сну. Кейтлин моргнула, и её глаз снова приобрёл привычный оттенок, хотя глубина взгляда осталась прежней. Виктор пошевелил ногой, чувствуя, как металлический узор растворяется в коже, становясь невидимым, но оставляя новое ощущение силы и понимания. Вай посмотрела на свои руки, где огненные линии угасли до едва различимого рисунка.       Только Джинкс продолжала задумчиво поглаживать лодыжки, где крылатый узор всё ещё слабо пульсировал. Её взгляд был устремлён в никуда, словно часть её осталась где-то между мирами.       — Итак, — произнёс Виктор, нарушая тишину, — кто-нибудь хочет объяснить, что, во имя всех богов, только что произошло?       В лаборатории снова воцарилось напряженное молчание. Мерцающие кристаллы, уцелевшие после взрыва Гефестова Резца, бросали золотые отблески на лица пятерых полубогов, придавая их чертам призрачную нереальность. Осколки стекла и металла хрустели под ногами, пока они рассаживались кто где — Джейс на краю своего рабочего стола, Виктор на единственном уцелевшем стуле, Кейтлин, прислонившись к книжному шкафу, Вайолет — на подоконнике, а Джинкс — на полу, скрестив ноги и словно отгородившись от остальных незримой стеной.       — Итак, — начал Джейс, проводя рукой по волосам в своём характерном нервном жесте, — мы полукровки. Дети олимпийских богов. И нам предстоит… что? Спасать мир от древнего зла, просыпающегося в Тартаре?       — Все сказки оказались правдой, — протянул Виктор, с недоверчивой усмешкой изучая свою ногу, где под кожей, словно живые, шевелились едва заметные бронзовые линии. — Мой отец — Гефест… Это объясняет мою тягу к механизмам.       — И твою болезнь, — добавил Джейс, встретившись взглядом с другом. — В мифах говорится, что Гефест был рождён хромым, или стал таким после падения с Олимпа, когда Гера отвергла его.       Кейтлин, молчавшая до этого момента, подняла руку, внимательно рассматривая почти невидимые золотые спирали на кончиках пальцев.       — Мой отец… — начала она, и голос её дрогнул, — мой отец всегда говорил, что во мне течёт кровь богини мудрости. Я считала это просто легендой, красивым мифом, чтобы сделать меня увереннее в своей службе…       — Да-да, наверное. та-ак трудно занимать пост полемарха после свиньи Маркуса, — ехидно вставила Джинкс, подбрасывая и ловя маленький металлический шарик своего собственного изготовления. — Я слышала, взрыв в зале Совета снёс половину крыши. Неудачный день для политики, а, капитан?       Кейтлин сжала зубы, но промолчала, лишь её пальцы сильнее стиснули рукоять лука. Буря эмоций бушевала внутри неё — тоска по отцу, которого она потеряла всего несколько лун назад, смешивалась с гневом на Джинкс, чьи взрывные болты разрушили зал Совета и унесли жизни почти всех архонтов. Но сейчас было не время для личных счетов — слишком многое было поставлено на карту.       Вайолет, заметив напряжение между Кейтлин и своей сестрой, попыталась сменить тему:       — Джинкс, расскажи, что с тобой произошло, когда ты исчезла? Что тебе рассказал Гермес?       Джинкс фыркнула, подбрасывая шарик ещё выше.       — О, теперь тебе интересно, что со мной? — её голос сочился ядовитым сарказмом. — Забавно. Сначала Силко поиздевался надо мной со своим эфиром, превратив меня в ходячую бомбу. Теперь ты со своими искрами пытаешься что-то там исцелить в моей душе. А потом выясняется, что моя сестра — дочь бога войны, а я — отпрыск какого-то крылатого посыльного. Феерично!       Вайолет сделала глубокий вдох, сдерживая вспышку раздражения. Её пальцы непроизвольно сжались, и на костяшках на мгновение вспыхнули огненные линии.       — Я пыталась помочь тебе, Джинкс. Искры Прометея могли нейтрализовать эфир в твоей крови.       — А заодно и все мои чудесные голоса в голове, верно? — Джинкс постучала себя по виску с маниакальной ухмылкой. — Хотела вернуть свою милую сестрёнку Паудер, которая делала для тебя игрушки и смотрела на тебя как на героиню?       — Это не так, — тихо ответила Вай, но неуверенность в её голосе выдавала сомнения.       Джейс и Виктор обменялись неловкими взглядами, явно чувствуя себя случайными свидетелями семейной ссоры. Кейтлин, напротив, внимательно наблюдала за сестрами, анализируя каждое слово, каждый жест.       — Может быть, вернёмся к тому, что нам рассказали боги? — предложил Виктор, стремясь разрядить обстановку. — Они говорили о Тартаре и о том, что наши эксперименты с искрами Прометея каким-то образом пробуждают древнее зло.       — И эфир, созданный Силко, тоже виноват, — добавил Джейс, его аналитический ум уже выстраивал взаимосвязи. — Видимо, и искры, и эфир — это формы божественной и человеческой извращенной энергии, которые не должны присутствовать в нашем мире в таких концентрациях.       Кейтлин кивнула, подключаясь к разговору:       — И это увеличивает присутствие божественной силы в мире, что каким-то образом тревожит обитателей Тартара. Будто… будто мы нарушаем баланс.       Джинкс резко рассмеялась, звук вышел резким и неприятным, как лязг несмазанного механизма.       — И чья это вина? Кто играл с Искрами Прометея, создавая свои чудесные изобретения? — она бросила быстрый взгляд на Джейса и немного задержалась на Викторе. — Кто решил использовать искры на себе? Но нет, конечно, во всём виноват Силко и его эфир! Удобно.       — Не передёргивай, — нахмурился Джейс. — Никто не говорит, что виноват только Силко. Мы все несём ответственность за происходящее.       Пока Джейс, Виктор и Кейтлин продолжали обсуждать возможные последствия пробуждения сил Тартара, Вайолет осторожно приблизилась к Джинкс, опустившись рядом с ней на пол.       — Послушай, — начала она тихо, — я знаю, между нами пропасть. Но мы можем попытаться…       — Хватит, — резкий голос Кейтлин прорезал воздух подобно стреле.       Все обернулись к ней, удивлённые вспышкой эмоций со стороны обычно сдержанной девушки.       — Хватит этого бессмысленного самобичевания, — продолжила она, делая шаг вперёд. Её глаза, в которых мелькнула серая глубина Афины, смотрели прямо на Джинкс. — Да, ты уничтожила зал Совета. Ты убила людей, которых я знала и уважала. Ты сеяла хаос, оставляя за собой лишь боль.       Джинкс выпрямилась, готовая огрызнуться, но Кейтлин подняла руку.       — Но самое страшное — ты отняла у меня отца.       Голос её дрогнул, но она не отвела взгляда.       — Он погиб под обломками, а я… — Она зажмурилась на секунду и снова открыла глаза. — Я просто ждала, пока спасатели найдут его тело. И всё, что осталось от него — это запах пепла и серебряная пряжка, которую он носил, когда вёл меня на первую службу. — Кейтлин сглотнула. — Я искренне желаю тебе смерти, Джинкс. Я мечтала об этом. Говорю это вслух, потому что больше не могу это носить внутри. И я не прощу. Ни тебя. Ни себя. Никого.       Молчание было густым.       — И Вай, — тихо продолжила она, — да, ты не бросала её. Но тебя всё равно не было рядом. Семь лет в Левконе. Маркус заточил тебя туда, как инструмент, которого боятся. Ты не могла вырваться — я это понимаю. Всё разворачивалось слишком быстро. Но факт есть факт: ты исчезла из её жизни. И мир превратил Джинкс в то, что мы видим сейчас — без тебя.       Она замолчала на миг, как будто борясь с чем-то внутри себя.       — Я помню, как мы с тобой спорили об этом. Помнишь? Тогда, ночью. Ты пыталась объясниться. А я сказала, что лучше бы не спасала тебя из Левкона. Что легче было бы жить, не зная тебя вовсе.       Её голос стал тише, почти шепотом:       — Я видела, как тогда ты сжалась. Как будто я вырезала тебе сердце. И всё равно сказала это. Потому что слишком злилась. Потому что тоже ломалась.       Кейтлин выпрямилась, и в её голосе снова появилась сталь:       — Мы все сломаны. Но если не соберём себя — по кускам, в ярости, в боли — то никто другой этого не сделает.       — Для этого потребуется очень много времени, — наконец проговорила Джинкс, но в её голосе уже не было прежней враждебности.       Вайолет не ответила сразу. Она просто сидела, вцепившись пальцами в ремень на бедре, будто только он мешал ей рассыпаться. Её взгляд — тёмный, усталый, тяжёлый — скользнул по лицу Кейтлин, и задержался. Она изучала её, как делают это воины на поле боя — не глазами, а всем телом, каждым инстинктом. Морщинка между бровями Кейт, тонкая, почти незаметная. Дрожь в голосе, которую та пыталась скрыть за сталью. Плечи — напряжённые, будто на них лежит груз целого неба. И — глаза. Правый, серебристый, холодный, пронизывающий, как клинок. Левый — тёплый, живой, уязвимый.       Вай смотрела, и с каждой секундой чувствовала, как внутри неё растёт что-то тихое и болезненно красивое. Жалость. Вина. Восхищение. Но глубже, под всем этим, было нечто большее — привязанность, упрямая, нерациональная. Словно даже сейчас, после всего, ей всё ещё хотелось прикоснуться к этой девушке. Обнять, почувствовать её тепло, вытащить из этой боли — хотя бы на миг. Слова Кейтлин жгли, как соль на ране.       «Лучше бы я не спасала тебя.»       Они отзывались эхом в каждой клетке. И всё же Вай не злилась. Она не могла. Потому что за гневом был сгусток чувств, запутанный клубок, который ей предстояло распутать самой.       Она отвела взгляд первой.       — Я согласна, — тихо ответила Вайолет.       — И не жди от меня, что я снова стану Паудер, — добавила Джинкс, поднимая взгляд на сестру. Её глаза, обычно лихорадочно блестящие, сейчас были ясными и серьёзными. — Я теперь Джинкс, и тебе придётся это принять.       Вайолет молча кивнула, принимая условие, и медленно отошла, оставляя сестру сидеть в своём отрешённом одиночестве. Она подошла к Кейтлин, стоявшей у окна, и просто сказала:       — Спасибо.       Кейтлин отмахнулась, словно это не стоило благодарности, и направилась к выходу.       — Мне пора. Дела полемарха не ждут, особенно сейчас, — она остановилась в дверях и обернулась. — Завтра на рассвете. Храм Афины. Нам нужно обсудить, как возродить веру людей в богов, как приказали наши… родители.       Произнося последнее слово, она слегка скривилась, явно всё ещё не привыкнув к мысли, что Афина — её мать.       Джейс также поднялся, отряхивая одежду от пыли и осколков.       — Я пойду к Мел, — сказал он, и его лицо приобрело задумчивое выражение. — Нужно передать ей сообщение… И выяснить, знает ли она о своём происхождении.       Когда Джейс ушёл, Виктор устало вздохнул и начал собирать разбросанные инструменты и осколки аппаратуры.       — Спасти мир можно и завтра, — пробормотал он, поднимая перевёрнутый стол. — А сейчас лаборатория нуждается в помощи.       Вайолет посмотрела на Джинкс, всё ещё сидевшую на полу, погружённую в свои мысли, и тихо произнесла:       — Пойдём отдохнём? У меня есть небольшая хижина недалеко отсюда. Ничего особенного, но там тихо.       К её удивлению, Джинкс без споров поднялась и молча кивнула, соглашаясь. Они покинули лабораторию, не говоря ни слова, и направились через сумеречные улицы Афин к окраине города, где среди оливковых рощ скрывалась маленькая хижина Вай — место, где, возможно, две сестры могли бы начать долгий путь восстановления того, что было разрушено годами боли и отчуждения.

***

      Сумерки окутывали улицы Афин мягким лиловым покрывалом, когда Джейс направился к дому Мел Медарды. Его сандалии негромко шлёпали по вымощенным камнем дорожкам, а разум метался в вихре мыслей, пытаясь осмыслить невероятные события минувшего дня. Он шёл по знакомым улицам, но они казались теперь иными — словно вуаль спала с его глаз, открывая скрытое доселе измерение реальности.       Периодически Джейс останавливался, поднося левое запястье к глазам и вглядываясь в едва заметный золотистый узор. При определённом повороте, когда последние лучи заходящего солнца касались кожи, проступали тончайшие линии, складывающиеся в символ солнца, обрамляющий всю кисть. Он проводил кончиками пальцев по этим призрачным отметинам, и каждый раз по коже пробегала лёгкая волна тепла, будто отголосок того огня, что зажёг в нём Аполлон.       «Неужели это действительно произошло?» — в который раз спрашивал себя Джейс, проходя мимо мраморной статуи Аполлона на небольшой площади. Теперь он замедлил шаг, рассматривая каменное лицо бога с новым интересом. Неуловимое сходство — в линии скул, в изгибе бровей — заставило его сердце сжаться от странной смеси гордости и тревоги.       — Сын Аполлона, — прошептал он, пробуя эти слова на вкус. Они звучали одновременно нелепо и правдоподобно, как стихи, которые неожиданно сами складываются в голове.       Дом Мел Медарды, архонта эпонима Афин, располагался в самом сердце города, недалеко от Акрополя — внушительное здание из белого мрамора с колоннами ионического ордера, окружённое пышным садом, нетипичным для засушливой Аттики. У входа несли караул двое стражников в начищенных до блеска нагрудниках, с копьями и круглыми гоплонскими щитами.       — Приветствую, Джейс Талис, — произнёс старший из стражей, узнав частого гостя архонта. — Госпожа Медарда в саду, за домом.       — Благодарю, Адрастос, — кивнул Джейс, проходя между стражами. — Как твоё колено? Мазь, которую я приготовил, помогла?       — Боли как не бывало, господин, — с благодарностью ответил стражник. — Будто Асклепий коснулся своим посохом.       Джейс улыбнулся, мысленно отметив иронию — возможно, в этой мази действительно была частица божественного дара, переданного ему Аполлоном, отцом Асклепия.       Он прошёл через атриум, украшенный мозаиками, изображающими сцены из мифов и легенд, мимо статуй и амфор, расписанных сценами из «Илиады», и вышел в сад — настоящее чудо садоводческого искусства, где благодаря хитроумной системе орошения, созданной самим Джейсом, цвели растения со всех концов известного мира.       Мел обнаружилась у бассейна, окружённого цветущими розовыми кустами. Она стояла к нему спиной — величественная фигура в хитоне цвета охры, расшитом золотыми нитями. Её тёмные волосы были уложены в сложную причёску, поддерживаемую золотыми шпильками с жемчужинами на концах. В тонких пальцах она держала свиток, который, судя по всему, перечитывала уже не раз — края пергамента были слегка потрёпаны от частого разворачивания.       Джейс на мгновение залюбовался её изящной фигурой, её осанкой, достойной царицы — нет, богини. «Дочь Зевса,» — пронеслось в его голове, и внезапно это показалось абсолютно очевидным. Кто ещё мог обладать таким величием, такой внутренней силой?       — Где ты пропадал полдня? — спросила Мел, не оборачиваясь, каким-то шестым чувством уловив его присутствие. В её мелодичном голосе с лёгким спартанским акцентом не было упрёка, лишь любопытство и, возможно, тень беспокойства.       — Я как раз собирался рассказать тебе об этом, — ответил Джейс, подходя ближе.       Она повернулась к нему, и его сердце привычно пропустило удар. Мел Медарда была не просто красива — она была великолепна. Тонкие, аристократические черты лица, высокие скулы, кожа цвета шоколада и глаза — глубокие, проницательные, цвета янтаря. Но сегодня на её обычно безмятежном лице читалось напряжение, а в уголках губ залегла едва заметная горькая складка.       — Что-то случилось? — спросил Джейс, мгновенно забыв о своей изначальной цели визита.       Мел слегка покачала головой, протягивая ему свиток.       — Письмо от моей матери, — произнесла она с интонацией, которую невозможно было расшифровать. — Она прибудет в Афины через три дня. Хочет лично обсудить новый мирный договор между нашими городами.       Джейс принял свиток, но не стал разворачивать, сосредоточив всё внимание на лице Мел. Он знал об отношениях Мел с её матерью — сложных, болезненных, полных несказанных слов и невыплаканных слёз.       Амбесса Медарда, военачальница Спарты, была женщиной-легендой — высокая, статная воительница, поднявшаяся из низов до высших эшелонов власти в самом воинственном полисе Эллады. Её имя внушало страх врагам и почтение союзникам, а её неумолимая железная воля ломала любое сопротивление на пути к цели.       Мел, её единственная дочь, унаследовала от матери красоту и стальной характер, но не жестокость. От кого она унаследовала свою дипломатичность, своё умение находить общий язык даже с самыми непримиримыми противниками, свою способность видеть картину в целом, а не только сиюминутную выгоду — Джейс раньше не задумывался. Теперь же ответ казался очевидным — от своего божественного отца, от Зевса, владыки богов, верховного арбитра во всех спорах.       Именно эти качества стали причиной изгнания Мел из Спарты. Амбесса не могла простить дочери то, что та не разделяла её безжалостный, прямолинейный подход к решению проблем. «Милосердие к врагу — это предательство своих», — любила повторять Амбесса. Они разошлись окончательно, когда Мел выступила против массовой казни афинских пленных после одной из многочисленных стычек на границе.       Оказавшись в Афинах, Мел, однако, не сломалась. С той же стальной решимостью, что унаследовала от матери (и, возможно, от Зевса), она начала строить новую жизнь. И преуспела — от простого советника при архонте до высшей должности в городе, архонта эпонима, прошло меньше десяти лет.       Джейс глубоко вдохнул, понимая, что должен выполнить поручение Аполлона, но не зная, с чего начать.       — Мел, — осторожно начал он, — нам нужно поговорить о чём-то… невероятном.       — Этот день полон невероятного, — с лёгкой улыбкой ответила она, указывая на каменную скамью среди роз. — Давай присядем.       Они устроились на скамье, и Джейс начал свой рассказ — о Гефестовом Резце, о внезапном перемещении на Олимп, о встрече с богами, о том, как Аполлон назвал его своим сыном, о метках на их телах, о предупреждении об угрозе из Тартара. Он говорил, а Мел слушала с таким вниманием, словно впитывала каждое слово. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах плясали искорки то удивления, то понимания, то какой-то глубокой, древней мудрости.       Когда Джейс дошёл до послания Зевса, он почувствовал, как его горло перехватывает от волнения.       — И ещё… Аполлон просил передать тебе, что Зевс скоро навестит тебя.       Мел медленно подняла руку, словно останавливая поток его слов, и Джейс замолчал, наблюдая за тем, как меняется её лицо. Не было ни шока, ни недоверия — лишь странное, почти мистическое спокойствие, будто она всегда это знала, всегда чувствовала своё происхождение, пусть и не осознавая до конца.       — Дочь Зевса, — произнесла она, пробуя эти слова на вкус, как до этого Джейс пробовал «сын Аполлона». — Возможно, это многое объясняет.       Джейс смотрел на неё с изумлением:       — Ты… ты не удивлена?       Мел задумчиво провела пальцами по краю бассейна, по водной глади которого разбегались концентрические круги от падающих лепестков роз.       — Моя мать никогда не говорила о моём отце, — тихо ответила она. — Когда я спрашивала, она лишь отвечала, что он был сильнейшим из мужчин, которых она встречала, и что его кровь течёт во мне. Я всегда думала, что она имеет в виду какого-то спартанского военачальника или даже царя… — Мел подняла глаза к небу, где уже появились первые звёзды. — Но иногда, в грозу, когда небо раскалывается молниями, я чувствовала странную связь с этой стихией. Будто гром говорит со мной на языке, который я почти понимаю.       Она повернулась к Джейсу, и в её глазах он увидел смесь уязвимости и силы, которая заставила его сердце сжаться от любви к этой удивительной женщине.       — А теперь моя мать внезапно хочет меня видеть, — продолжила Мел. — После стольких лет холодности и отчуждения. Это не может быть совпадением, правда?       Джейс покачал головой. Зная теперь о существовании богов, об их вмешательстве в жизни смертных, он не верил в случайности.       — Возможно, она тоже получила какой-то знак, — предположил он. — Или послание.       Мел слегка вздрогнула, и Джейс заметил, как она бессознательно потирает предплечье, словно там что-то беспокоило её. Он мягко взял её за руку, закатывая широкий рукав хитона. На золотистой коже Мел виднелся едва заметный узор — тонкие серебристые линии, складывающиеся в изображение молнии, обвивающей предплечье, словно браслет.       — Оно появилось сегодня утром, — тихо произнесла Мел, наблюдая за его реакцией. — Я подумала, что это какой-то странный след от украшения…       Джейс молча поднёс своё запястье к её предплечью, и на мгновение оба узора вспыхнули — его золотом, её серебром — словно приветствуя друг друга.       — Мы с тобой родственники, выходит, — с кривой улыбкой заметил Джейс. — Зевс — отец Аполлона.       Мел тихо рассмеялась, и этот звук разрушил напряжение момента.       — Согласно мифам, это никогда не останавливало богов, — заметила она с искоркой юмора в глазах.       Джейс почувствовал, как его сердце наполняется нежностью к этой удивительной девушке — к её силе, к её мудрости, к её способности найти проблеск света даже в самой тёмной ситуации. Он обнял её, притягивая к себе, вдыхая аромат её волос — смесь экзотических масел и её собственного, ни с чем не сравнимого запаха.       — Мы встретим её вместе, — прошептал он, касаясь губами её виска. — Твою мать. Не беспокойся. Что бы ни случилось, я буду рядом.       Мел не ответила словами. Она лишь повернула лицо к нему и мягко поцеловала в уголок губ — нежное, почти целомудренное прикосновение, в котором, однако, читалось больше чувства, чем в самых страстных объятиях.       Они сидели так ещё долго, под усыпанным звёздами небом, среди аромата роз, пока вечер не перешёл в ночь. Два полубога, связанные узами крови и чувства, размышляли о своём прошлом и будущем, о том, как изменится их жизнь теперь, когда завеса между миром смертных и богов стала такой тонкой.

***

      Сумерки уже окутали Афины, когда Кейтлин поднималась по ступеням Цитадели. Факелы, закреплённые в бронзовых держателях, бросали трепещущие оранжевые отблески на белые колонны и каменные стены, создавая иллюзию, будто само здание дышит в ритме вечернего бриза.       Стражники у дверей отсалютовали копьями, когда Кейтлин прошла мимо них, её шаги гулко отдавались в просторном атриуме, украшенном трофеями многочисленных побед афинского оружия. Бронзовые шлемы поверженных спартанцев, щиты фиванцев, чьи эмблемы были намеренно перевёрнуты в знак унижения, персидские мечи, изъятые ещё во времена великого нашествия — молчаливые свидетели славы, которую Кейтлин теперь должна была поддерживать.       В её кабинете — просторной комнате с широкими окнами, выходящими на город — уже ждали Лорис и Мэдди. Лорис, начальник городской стражи, сидел за столом, разложив перед собой карту города с отмеченными на ней красными точками. Мэдди, доверенное лицо Кейтлин, стояла у окна, наблюдая за последними лучами солнца, исчезающими за горизонтом.       — Полемарх, — Лорис поднялся, приветствуя Кейтлин традиционным жестом — ударом кулака в грудь. — Мы начали беспокоиться.       — Как прошла операция в Мегаре? — тут же спросила Мэдди, её проницательные голубые глаза оценивающе скользнули по лицу Кейтлин, отмечая непривычную бледность и тени под глазами.       Кейтлин положила на стол свои боевые наручи, прежде чем ответить. Её волосы, обычно аккуратно собранные на затылке, были растрёпаны после долгого дня, а на плечах тяжело лежал плащ цвета афинской лазури, расшитый серебряными нитями.       — Сложнее, чем мы ожидали, — лаконично произнесла она. — Но цель достигнута. Последний оплот изготовления эфира уничтожен… по крайней мере, в той области.       Она опустилась в кресло из оливкового дерева, чувствуя, как свинцовая усталость охватывает каждый мускул её тела. События на Олимпе казались далёким сном, но лёгкое покалывание в кончиках пальцев правой руки напоминало, что это была суровая реальность.       — Докладывайте, — произнесла она, намеренно переводя разговор от своего состояния к неотложным государственным делам.       Лорис начал подробный отчёт о событиях в городе за время её отсутствия: несколько мелких беспорядков на рынке из-за повышения цен на зерно, прибытие посольства из Коринфа, арест трёх подозреваемых в распространении эфира в порту Пирей, пожар в квартале ремесленников, который удалось быстро потушить.       Кейтлин слушала внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы, её острый ум привычно анализировал информацию, выискивая скрытые связи и потенциальные угрозы. Но часть её сознания оставалась отстранённой, всё ещё переваривая потрясающее откровение о её собственном происхождении.       «Дочь Афины,» — эта мысль была подобна неосторожно проглоченной оливковой косточке, застрявшей в горле. Ни проглотить, ни выплюнуть.       — …и поэтому я рекомендую усилить патрули в портовом районе, — заканчивал Лорис, проводя рукой по своей густой бороде, которая за последний месяц заметно отросла, делая его похожим на одного из древних героев с фресок. — Возможно, там есть ещё ячейки торговцев эфиром.       Кейтлин кивнула, возвращаясь к насущным проблемам.       — Пусть так и будет. Отправь туда отряд Теламона — они хорошо знают те кварталы. И пусть Сократ возьмёт своих людей к северным воротам. Последние сведения указывают, что новые партии эфира могут поступать с севера, через земли беотийцев.       Лорис кивнул, делая пометки на вощёной табличке.       — Будет исполнено, полемарх. Что-нибудь ещё?       — Усильте охрану храмов, — неожиданно для самой себя добавила Кейтлин. — Особенно храма Афины Паллады. Времена… неспокойные.       Лорис бросил на неё удивлённый взгляд, но не стал задавать вопросов. Он поднялся, отсалютовал и вышел, оставив Кейтлин наедине с Мэдди.       Как только дверь за ним закрылась, Мэдди подошла к Кейтлин, в её движениях чувствовалась та особая уверенность, которая возникает лишь между людьми, прошедшими бок о бок не один год испытаний.       — Что случилось, Кейт? — спросила Мэдди, используя сокращённое имя, которое позволяла себе только в моменты полного уединения. — Ты выглядишь так, будто встретила саму Мойру.       Кейтлин слабо улыбнулась. Если бы Мэдди только знала, насколько близка она была к истине.       — Просто устала, — уклончиво ответила она. — День был… непредсказуемым.       Мэдди не выглядела убеждённой, но не стала настаивать. Вместо этого она начала осторожно расстёгивать бронзовые застёжки на наплечниках Кейтлин.       — Тогда давай хотя бы освободим тебя от этого груза, — мягко произнесла она, снимая тяжёлые металлические пластины.       Последние три месяца, с тех пор как отец Кейтлин трагически погиб, Мэдди стала для неё неизменной опорой среди хаоса обязанностей и скорби. Она взяла на себя роль буфера между полемархом и бесконечным потоком просителей, советников и проблем, требующих внимания. Мэдди всегда была там — с готовым отчётом, с чашей вина в конце особенно тяжёлого дня, с молчаливой поддержкой, когда слова были излишни.       Она была там, когда Кейтлин, вернувшись с похорон отца, рухнула под тяжестью своего горя и ответственности. Мэдди тогда не произнесла ни слова утешения — она просто была рядом, молчаливым свидетелем скорби, которую Кейтлин не могла позволить себе проявить ни перед кем другим.       С тех пор их отношения постепенно менялись, становясь более личными, хотя Кейтлин держала эмоциональную дистанцию, не позволяя себе привязанностей, которые могли бы стать уязвимым местом. Она позволяла Мэдди быть рядом из практических соображений — её помощь была неоценима, её лояльность не вызывала сомнений, её способность предвидеть нужды полемарха, прежде чем Кейтлин сама осознавала их, делала её незаменимой.       Мэдди взяла из рук Кейтлин лук «Блюститель» — изящное оружие созданное великими умами Джейса и Виктора, и бережно поместила его на специальную подставку у стены, где свет факелов отражался в полированной поверхности металлических деталей.       — Тебе нужно расслабиться, — произнесла Мэдди, возвращаясь к Кейтлин и помогая ей снять поножи. — Бани гиппархов сейчас должны быть пусты. Мы могли бы…       Она не закончила предложение, но вопросительно подняла бровь, и Кейтлин поняла, что Мэдди предлагает им обеим посетить роскошные термы, предназначенные для высших военных чинов Афин.       В обычный день Кейтлин, возможно, отказалась бы, сославшись на множество неотложных дел. Но сегодня… сегодня ей нужно было время и пространство, чтобы осмыслить всё случившееся, а горячая вода могла помочь расслабить не только тело, но и разум.       — Хорошо, — согласилась она, позволяя Мэдди снять последние элементы своих доспехов. — Я действительно нуждаюсь в этом.       Бани гиппархов располагались в западном крыле Цитадели, где горячие источники, бьющие из-под холма Акрополя, давали воду для бассейнов различной температуры. Мраморные стены, украшенные фресками со сценами знаменитых сражений, окружали центральный бассейн с кристально чистой горячей водой, от поверхности которой поднимался лёгкий пар.       Как и предполагала Мэдди, в этот поздний час бани были пусты, лишь несколько служителей поддерживали огонь под котлами с водой и доливали ароматические масла в специальные углубления вдоль бортика бассейна.       Кейтлин сняла лёгкую тунику, оставшуюся после снятия доспехов, и осторожно спустилась по ступеням в горячую воду. Тепло тут же обволокло её тело, проникая в напряжённые мышцы, растворяя физическую усталость, хотя и не касаясь тяжести в душе.       Мэдди присоединилась к ней через минуту, её стройная фигура в мягком свете масляных ламп казалась вылепленной из золотистого мрамора. Она взяла морскую губку, лежавшую среди склянок с ароматическими маслами у бортика, смочила её в воде с лавандовой эссенцией и начала осторожно омывать спину Кейтлин.       — Ты вся в узлах напряжения, — заметила она, массируя напряжённые мышцы между лопатками. — Что-то тревожит тебя, помимо обычных забот.       Кейтлин прикрыла глаза, позволяя тёплой воде и умелым рукам Мэдди снимать хотя бы физическое напряжение.       — Просто слишком много мыслей, — уклончиво ответила она.       — О Вай и её сестре? — проницательно спросила Мэдди, проводя губкой по шее Кейтлин. — Я слышала о том, что случилось в Мегаре.       Кейтлин не удивилась осведомлённости Мэдди. Та имела собственную сеть информаторов по всему городу, и мало что ускользало от её внимания.       — Да, отчасти. — признала Кейтлин, не видя смысла отрицать очевидное.       Она не договорила, но перед глазами снова встала картина разрушенного взрывами зала, тела мёртвых советников, кровь на мраморных плитах…       Мэдди продолжала мягкими круговыми движениями омывать тело Кейтлин, переходя от спины к плечам, затем к рукам.       — А её сестра? Вайолет? — спросила она как бы между прочим, но Кейтлин уловила особую интонацию в её голосе.       Имя Вай вызвало волну противоречивых эмоций, которые Кейтлин не могла, да и не хотела анализировать сейчас. Розоволосая воительница, чьи глаза цвета облаков перед дождём, казалось, видели сквозь все барьеры, которые так тщательно выстраивала Кейтлин. Девушка, чья сила и решимость вызывали невольное уважение, но чья привязанность к безумной сестре оставалась для Кейтлин непостижимой.       — Она… сложная, — произнесла Кейтлин, подбирая слова. — Сильная. Преданная. Упрямая до невозможности.       — Как и ты, — с лёгкой улыбкой заметила Мэдди.       Кейтлин не ответила, погружаясь в свои мысли. Да, возможно, именно поэтому ей было так сложно найти общий язык с Вай. Они были слишком похожи в своём упрямстве, в своей готовности сражаться за то, что считали правильным, даже если весь мир был против них.       Но было что-то ещё. Что-то в глубине серых глаз Вайолет, какая-то скрытая боль, которая находила отклик в душе Кейтлин. Боль потери, одиночества, ответственности, взваленной слишком рано на слишком молодые плечи.       И теперь, после откровений на Олимпе, их связывала ещё и кровь богов — она, дочь Афины, и Вайолет, дочь Ареса. Богиня мудрости и бог войны, вечные соперники, вечные… что? Кейтлин не могла подобрать слово для тех сложных отношений, которые связывали этих двух божеств.       — Ты снова уходишь в свои мысли, — мягко упрекнула её Мэдди, теперь омывая её волосы специальным отваром из трав, придающим им блеск и аромат. — Позволь себе отдохнуть хотя бы сейчас. Завтра будет новый день для решения всех проблем мира.       Кейтлин попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.       — Некоторые проблемы не ждут до завтра, — тихо ответила она, вспоминая предупреждение богов о пробуждающемся зле в Тартаре.       Мэдди закончила с её волосами и переместилась так, чтобы оказаться перед Кейтлин, встречаясь с ней глазами.       — Что бы это ни было, ты не одна, — произнесла она с неожиданной серьёзностью. — Я всегда рядом. Всегда.       И прежде чем Кейтлин успела ответить, Мэдди наклонилась вперёд и мягко, почти целомудренно коснулась губами её губ.       Поцелуй длился мгновение, но для Кейтлин время словно остановилось. Она не отстранилась, не выразила ни удивления, ни сопротивления. Но и не ответила на поцелуй, оставаясь неподвижной, словно в оцепенении.       Не то чтобы она не предвидела этого. Намёки в взглядах Мэдди, случайные прикосновения, которые длились чуть дольше необходимого, её почти благоговейная забота — всё это говорило о чувствах, которые Мэдди испытывала к своей начальнице и подруге.       Но для Кейтлин это было лишь очередным проявлением преданности, которую она ценила с практической точки зрения. Сама же она не чувствовала ничего, кроме усталости и отстранённости — её сердце словно окаменело после смерти отца, не позволяя никакой привязанности, которая могла бы снова причинить такую же боль.       И всё же… в этот момент было проще позволить Мэдди эту близость, чем объяснять свою эмоциональную отчуждённость. Проще принять предложенное утешение, чем остаться наедине с бурей мыслей. Проще позволить заботиться о себе, чем самой заботиться обо всём и всех.       Когда они наконец разделились, Кейтлин увидела в глазах Мэдди страх и надежду, смешанные в равных пропорциях.       — Я… — начала Мэдди, явно готовясь извиняться, но Кейтлин мягко прервала её, коснувшись пальцем её губ.       — Не нужно объяснений, — тихо произнесла она. — Не сейчас.       Она закрыла глаза, позволяя себе на мгновение просто существовать, без необходимости быть сильной для всех, без необходимости принимать решения, от которых зависели жизни людей. Просто быть, пусть и в иллюзии близости, которую она не чувствовала.

***

      Утреннее солнце заливало мраморные стены Афин ослепительным золотом, когда группа во главе с архонтом Мел спускалась по широкой улице Панафинеи, ведущей от Акрополя к городским воротам. Прошло три дня с момента божественного откровения, и каждый из полубогов осваивался со своим новым статусом по-своему: Джейс пытался понять границы своих возможностей, Виктор погрузился в древние тексты о Гефесте, Кейтлин удвоила тренировки с луком, а Мел… Мел готовилась к встрече с матерью, после странного сна, посетившего её прошлой ночью.

      Она стояла на вершине горы, окутанной облаками. Ветер трепал её волосы, но странным образом не приносил холода. Вокруг расстилался неземной пейзаж — мраморные дворцы невиданной красоты, сады с золотыми яблоками, фонтаны, изливающие нектар вместо воды.

      — Олимп, — прошептала она, осознавая, где находится.

      — Не совсем, дочь моя, — раздался голос, глубокий как гром, но в то же время мягкий, как летний дождь. — Лишь его отражение в твоём сне.

      Она обернулась и увидела его — величественную фигуру мужчины невероятного роста, с тёмными волосами, испещрёнными серебром, и бородой, в которой, казалось, сверкали молнии. Его глаза были подобны грозовому небу, глубокие и древние, как само время. Он был одет просто — в белый хитон, подпоясанный золотым шнуром, но от него исходила аура могущества, заставляющая склониться даже самых гордых.

      — Зевс, — выдохнула Мел, чувствуя, как колени подгибаются сами собой.

      — Встань, — произнёс он, и в его голосе звучала неожиданная мягкость. — Ты моя кровь. Ты не должна преклоняться.

      Мел медленно выпрямилась, всё ещё не веря, что говорит с отцом, о существовании которого узнала лишь несколько дней назад.

      — Зачем ты пришёл ко мне? — спросила она, удивляясь собственной смелости.

      Зевс улыбнулся, и в этой улыбке было что-то странно знакомое — тот же изгиб губ, который она видела в собственном отражении.

      — Твоя мать возвращается в твою жизнь, — сказал он. — Грядут события, которые изменят судьбу многих. Я хотел, чтобы ты знала правду.

      — Правду? — переспросила Мел, чувствуя, как сердце ускоряет свой бег.

      — О том, что Амбесса всегда знала, кто я, — ответил Зевс, его взгляд затуманился, словно он смотрел сквозь время. — Она знала, что ты моя дочь с момента твоего рождения. Это знание определило её отношение к тебе — порой слишком суровое, порой слишком отстранённое.

      Мел почувствовала, как внутри поднимается волна гнева и боли.

      — Всё это время… она знала? Но почему тогда она была такой… почему она отвергла меня?

      — Не из-за недостатка любви, — мягко ответил Зевс. — А из страха за тебя. Она знала, что судьба полукровки редко бывает спокойной. Она пыталась сделать тебя сильнее единственным способом, который знала — через суровость и испытания. И когда ты выбрала путь, противоречащий её собственному, она решила, что для тебя будет безопаснее вдали от Спарты, вдали от её влияния.

      — Она изгнала меня, — горько произнесла Мел.

      — Она освободила тебя, — возразил Зевс. — По-своему, по-спартански. Но сейчас она возвращается не случайно.

      Видение начало блекнуть, облака сгущались вокруг.

      — Подожди! — воскликнула Мел. — У меня ещё столько вопросов!

      — Мы встретимся снова, дочь моя, — донёсся до неё затихающий голос Зевса. — А пока… присмотрись к своей матери внимательнее. Возможно, вы не так различны, как тебе кажется.

      Вестники прибыли на рассвете: Амбесса Медарда, военачальница Спарты, пересекла границу Аттики и приближалась к Афинам с почётным эскортом спартанских воинов. Мел, получив известие, сразу послала за Джейсом, Виктором и Кейтлин — людьми, которым могла доверять в это неспокойное время.       Теперь они стояли у Дипилонских ворот, внушительной двойной арки, укреплённой бронзовыми пластинами, через которую пролегал путь из Афин на запад. Мел была облачена в церемониальный хитон цвета слоновой кости с золотой вышивкой, поверх которого была наброшена мантия густого пурпурного цвета — символ её власти как архонта эпонима. Её тёмные волосы были уложены в сложную корону из кос, украшенную золотыми булавками, а на предплечье тускло поблёскивал серебристый узор молнии — свидетельство её божественного происхождения, едва различимое для обычного взгляда.       Джейс стоял рядом с ней, его рука время от времени ободряюще касалась её локтя. Виктор, опираясь на трость, хотя его нога была полностью исцелена, он предпочитал сохранять видимость привычной хромоты для остальных, внимательно наблюдал за дорогой. Кейтлин, в полном облачении полемарха Афин, с луком «Блюститель» за спиной, занимала позицию чуть позади, её правый глаз, подаренный Афиной, иногда едва заметно мерцал, сменяя глубокую синеву на проницательную серость, когда она сканировала горизонт.       — Идут, — произнесла Кейтлин, первой заметив облако пыли на дороге.       Вскоре они увидели процессию: два десятка спартанских гоплитов в красных плащах и с бронзовыми щитами, украшенными лямбдой — символом Лакедемона, двигались чётким строем. Впереди на великолепном вороном коне восседала фигура, которая заставила Мел едва заметно напрячься.       Амбесса Медарда была воплощением воинской мощи. Высокая, широкоплечая, с мускулатурой, отточенной десятилетиями тренировок и сражений. Её тёмная кожа, цвета полированного эбенового дерева, контрастировала с алыми доспехами спартанского полководца — металлическими пластинами, покрытыми слоем красной эмали и украшенными золотыми накладками в виде львиных голов. Шлем с высоким красным плюмажем она держала в сгибе руки, открывая коротко остриженные седеющие волосы, а на поясе висел ксифос — короткий прямой меч, рукоять которого была украшена слоновой костью и рубинами. Но самым впечатляющим в её облике были глаза — тёмные, как обсидиан, пронзительные, привыкшие оценивать расстановку сил на поле боя с молниеносной точностью.       Лицо Амбессы, исчерченное шрамами, один особенно выделялся — рассекая левую бровь и пересекая щёку, несло на себе отпечаток решимости и командирской властности. Но когда её взгляд упал на Мел, произошла удивительная трансформация — суровые черты смягчились, а на губах расцвела широкая улыбка, полная неподдельной радости и тепла.       «Она знала, кто я.»       Слова Зевса эхом отозвались в голове Мел, заставив её взглянуть на мать по-новому. Впервые она попыталась увидеть не просто безжалостную воительницу, но женщину, которая растила дочь божества, зная, какая судьба ей предначертана.       Мел при виде матери замкнулась ещё больше. Её лицо приобрело ту идеальную маску вежливой отстранённости, которую она использовала на самых сложных дипломатических переговорах. Только Джейс, стоявший рядом, мог заметить, как её пальцы сжались в кулак, а затем медленно разжались — единственный признак внутренней борьбы.       Амбесса спешилась одним плавным движением, которое выдавало в ней не только опытного воина, но и наездницу экстраординарного уровня. Она передала поводья ближайшему воину и широким шагом направилась к дочери, её красный плащ развевался за спиной, словно крылья мифического феникса.       — Мел, дочь моя! — воскликнула она, раскрывая объятия. Её голос был глубоким и звучным, привыкшим отдавать приказы, которые слышали на другом конце поля боя. — Как же я рада видеть тебя!       Мел не сделала шага навстречу, лишь слегка склонила голову в формальном приветствии, её лицо оставалось безупречно спокойным, хотя в глазах промелькнула тень старой боли.       — Приветствую тебя в Афинах, стратег Медарда, — произнесла она с идеально отмеренной вежливостью. — Надеюсь, путешествие было приятным.       Амбесса на мгновение замерла, её улыбка дрогнула, но не исчезла. Она опустила руки и кивнула, принимая правила игры, хотя в уголках её глаз собрались морщинки разочарования.       — Весьма. Дороги Аттики значительно улучшились с моего последнего визита, — она окинула взглядом спутников Мел. — А это, должно быть, знаменитые умы и воины Афин, о которых я столько слышала.       Мел кратко представила всех: Джейса, «выдающегося философа и изобретателя», Виктора, «гения механики и математики», и Кейтлин, «полемарха Афин и самого меткого лучника в Элладе».       — Рад познакомиться, стратег Медарда, — произнёс Джейс, выступая вперёд и протягивая руку. — Ваша репутация опережает вас.       Амбесса с интересом оглядела его, словно оценивая не просто как учёного, но и как мужчину, стоящего рядом с её дочерью. Её губы изогнулись в понимающей улыбке.       — Надеюсь, только хорошая часть этой репутации, — усмехнулась она, пожимая его руку с силой, способной сломать кости, если бы не его божественное наследие.       — Предлагаю проследовать в цитадель гиппархов, — вмешалась Кейтлин, её голос был формален, но в нём чувствовалась привычка командовать. — Там подготовлен временный зал совета для обсуждения наших соглашений.       Амбесса кивнула, и вся процессия двинулась обратно через ворота в город. Мел и её мать шли рядом, но между ними словно пролегала невидимая пропасть.       — Ты хорошо выглядишь, — произнесла Амбесса, нарушая молчание. Её взгляд скользнул по лицу дочери с неприкрытой гордостью. — Власть тебе к лицу. Всегда знала, что ты рождена для неё.       «По-своему, по-спартански…»       — Странно слышать это от человека, который приложил столько усилий, чтобы я никогда не получила власть в своём родном городе, — тихо ответила Мел, так, чтобы слышала только мать. Её подбородок чуть приподнялся, в этом жесте читалась застарелая обида.       Амбесса вздохнула, её взгляд на мгновение устремился к небу, словно она искала там поддержки. Мощные плечи под доспехом слегка опустились.       — Я надеялась, что мы сможем оставить прошлое в прошлом, — сказала она. — У меня были причины для своих действий, которые ты, возможно, поймёшь сегодня.       Мел бросила на мать быстрый, недоверчивый взгляд, её тонкие брови слегка сдвинулись, но она промолчала.       Они прошли через агору, где обычная рыночная суета притихла при виде спартанской военачальницы и её эскорта. Люди расступались, шепча молитвы богам о защите — память о древнем соперничестве между Афинами и Спартой была жива в народном сознании.       Временный зал совета был устроен в самом сердце цитадели — просторное помещение с круглым столом из тёмного дерева, где обычно афинские стратеги планировали свои кампании. Стены здесь были украшены трофейным оружием и щитами противников, а потолок поддерживали колонны, высеченные в виде кариатид — женских фигур в полном боевом облачении. Зал источал атмосферу древней строгости и временной неустойчивости — идеальное место для переговоров в переходный момент истории.       Когда все расселись за столом — Мел с одной стороны, Амбесса с другой, остальные по обе стороны от них — и слуги разлили вино в серебряные килики, начались формальные приветствия и обсуждение торговых соглашений между городами. Однако вскоре Амбесса, отставив свой кубок, подалась вперёд, её глаза заблестели с хищным интересом.       — Я наслышана о ваших… искрах, — произнесла она, обращаясь к Джейсу и Виктору. — Это изобретение воистину революционное. Говорят, оно способно менять саму природу материи.       Джейс и Виктор обменялись быстрыми, настороженными взглядами. Джейс откашлялся, его пальцы непроизвольно коснулись запястья, где скрывался божественный узор — почти невидимый теперь, лишь слабое золотистое мерцание проступало время от времени, когда он был особенно взволнован или сосредоточен.       — Искры Прометея — сложная технология, которую мы всё ещё, — ответил он уклончиво, его обычно открытое лицо приобрело выражение сдержанной официальности. — Она действительно имеет много потенциальных применений.       — Особенно военных, я полагаю? — Амбесса наклонила голову, словно хищная птица, высматривающая добычу. — Спарта всегда ценила инновации, способные усилить наше военное превосходство.       Виктор поморщился, его бледное лицо на мгновение выразило неприкрытое неодобрение, прежде чем он взял себя в руки.       — Мы видим искры прежде всего как инструмент для улучшения жизни людей, — произнёс он, опираясь на трость. — Исцеления болезней, создания новых материалов, преобразования энергии…       — Конечно-конечно, — Амбесса махнула рукой с снисходительной улыбкой, обнажившей белоснежные зубы. — Но любая технология может служить как щитом, так и мечом. В правильных руках, разумеется.       Джейс выпрямился, его руки сжались на подлокотниках кресла до побелевших костяшек.       — Наша академия строго контролирует распространение знаний об искрах именно потому, что мы осознаём потенциальные опасности их неправильного использования, — сказал он с нажимом, его янтарные глаза встретили тёмный взгляд Амбессы с непреклонной решимостью.       Амбесса откинулась на спинку кресла, продолжая улыбаться, но в её глазах читалось разочарование.       — Жаль. В Спарте вы бы получили неограниченное финансирование и полную свободу для исследований.       — И направление этих исследований, продиктованное военными интересами Спарты, — тихо добавила Мел, её тонкие пальцы крутили ножку кубка с непроницаемым выражением лица.       Амбесса лишь пожала плечами, не отрицая очевидного. Затем, словно решив сменить тактику, она резко повернулась к Кейтлин.       — Я слышала, в Мегаре недавно произошли какие-то… инциденты? — она пригубила вино, не сводя взгляда с Кейтлин. Её глаза сузились, превратившись в тёмные щели, из которых, казалось, невозможно было скрыть ни единой тайны.       По залу пробежал шепоток — присутствующие солдаты напряглись.       Кейтлин, однако, сохранила невозмутимость, лишь её спина стала чуть прямее, а подбородок приподнялся.       — Если вы имеете в виду уничтожение последнего оплота изготовления эфира, то да, эта угроза была нейтрализована.       — Эфир, — задумчиво произнесла Амбесса, словно пробуя слово на вкус. Она покрутила кубок в руках, наблюдая, как вино создаёт водоворот у стенок. — Странное вещество. Говорят, оно дарует сверхчеловеческие способности, но ценой разума. Мы в Спарте наблюдали его действие на пленных… впечатляюще и ужасно одновременно.       Она подалась вперёд, её глаза блеснули, как у хищника, почуявшего добычу.       — А человек, который возглавлял всю операцию, мёртв? Этот Силко? — спросила она, и в зале повисла тишина.       — Силко давно покинул этот мир, — ответила Кейтлин, её голос был ровным, лицо спокойным, хотя в глубине ярких глаз мелькнула тревога.       — А кто на самом деле изготавливал эфир? — внезапно спросила Амбесса, её взгляд стал острым как кинжал. — Не тот, кто давал деньги и ресурсы, а тот, у кого формулы и процесс в голове?       Кейтлин открыла рот, чтобы ответить, но вдруг замерла. Её бровь дрогнула, а взгляд на мгновение расфокусировался, словно она просматривала какие-то воспоминания. Через мгновение кровь отхлынула от её лица, оставив его бледным как мрамор. Она быстро сжала губы, но было уже поздно — Амбесса увидела её реакцию и торжествующе улыбнулась.       В голове Кейтлин пронеслись образы: лаборатории, разрушенные рейдами миротворцев, конфискованное оборудование, горящие записи… Но ни в одном из отчётов не упоминалось о поимке или уничтожении главного алхимика, человека, который изобрёл формулу эфира. Они очистили места производства, но упустили из виду мозг операции — того, кто мог воссоздать эфир в любом месте, имея необходимые ингредиенты.       — Его… местонахождение остаётся неизвестным, — наконец произнесла Кейтлин, пытаясь скрыть тревогу за официальным тоном, но ей не удалось полностью замаскировать волнение, сквозившее в напряжённой линии шеи и сведённых бровях.       Амбесса улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, заставившее всех присутствующих внутренне содрогнуться. Она откинулась на спинку кресла с видом победителя на словесном поле боя.       — Возможно, я могу помочь с его поисками, — произнесла она. — У Спарты есть… особые ресурсы для отслеживания подобных личностей. — Её пальцы постучали по бронзовому нагруднику, издавая тихий, но отчётливый звук. — В обмен на определённые товары, разумеется.       Мел и Кейтлин обменялись быстрыми взглядами. Предложение было неожиданным, но потенциально ценным. Мел слегка наклонила голову, безмолвно передавая инициативу Кейтлин.       — Мы можем обсудить детали, — осторожно ответила Мел, её голос оставался ровным, но в глазах мелькнуло подозрение. — Если ваша информация окажется точной, Афины будут признательны.       Амбесса кивнула, словно именно такого ответа и ожидала, её улыбка стала шире, обнажая белоснежные зубы, напоминающие клыки хищника.       — Отлично. Тогда давайте вернёмся к обсуждению пошлин на коринфскую керамику…       В то время как в цитадели гиппархов заключался новый договор, в другой части города, в лаборатории Джейса и Виктора, происходила совсем иная встреча. Просторное помещение с высокими сводчатыми потолками, обычно заполненное странными механизмами и пузырящимися жидкостями в стеклянных колбах, было частично расчищено. В центре образовалась импровизированная тренировочная площадка, устланная соломенными матами.       Джинкс сидела на краю одного из рабочих столов, болтая ногами и с отсутствующим видом наблюдая, как Вай перемещается по площадке, разминаясь. Синие волосы Джинкс были заплетены в две длинные косы, спадающие по хрупкой спине, а на лодыжках всё ещё виднелись тускло мерцающие крылатые узоры — следы эфира и прикосновения Гермеса, хотя они стали заметно бледнее за прошедшие дни. Время от времени она нетерпеливо сдувала непослушную прядь, выбившуюся из косы и падавшую на глаза. Она казалась погружённой в свои мысли, почти не замечая происходящего вокруг.       Вайолет, напротив, была воплощением энергии и концентрации. Её розовые волосы, свободно падающие на половину лица и часть спины, дикой гривой окружали с одной стороны точёное лицо, но, казалось, ничуть не мешали ей. Мускулы рук перекатывались под кожей, когда она выполняла серию ударов по тренировочному манекену. На её кулаках иногда мелькали слабые огненные отблески — не настоящее пламя, а лишь его тень, намёк на скрытую силу, которую она пока не могла полностью контролировать. Несколько раз она пыталась сосредоточиться, чтобы вызвать огонь намеренно, но добивалась лишь слабого мерцания, быстро гаснущего.       — Давай, Джинкс, — позвала она, останавливаясь и поворачиваясь к сестре, упирая руки в бока. Капельки пота блестели на её лбу, а взгляд был полон решимости. — Мы должны тренироваться вместе. Гермес говорил, что твоя скорость может стать невероятным преимуществом, но только если ты научишься её контролировать.       Джинкс вздохнула, словно само существование было для неё утомительным. Она подняла глаза к потолку, прослеживая пальцем трещину в камне.       — Зачем? — протянула она, ковыряя ногтем деревянную поверхность стола. — Чтобы стать хорошими маленькими солдатиками для богов? Бегать по их поручениям, спасать мир от монстров из Тартара? — она скривилась, её лицо исказилось в гримасе горечи. — Я уже видела, как это работает с Силко. Служишь кому-то, а потом тебя используют и выбрасывают.       Она спрыгнула со стола и прошлась по лаборатории, рассматривая странные инструменты и приборы, разбросанные повсюду. Её движения были нервными, дёргаными, словно она не могла найти себе места.       — К тому же, мне не нравится в Афинах, — внезапно добавила она, поворачиваясь к сестре. В её глазах мелькнуло что-то похожее на тоску. — Здесь всё такое… правильное. Чистое. Все эти люди с их идеальными жизнями и идеальными домами. — Она фыркнула, скрещивая руки на груди. — Я хочу вернуться в Мегару.       Вайолет застыла, явно застигнутая врасплох этим заявлением. Её плечи напряглись, а в глазах промелькнула тревога, смешанная с разочарованием.       — В Мегару? — переспросила она, делая шаг к сестре.       — Там мой дом, — пробормотала Джинкс, её голос стал неожиданно твёрдым. — Там я могу быть собой, а не… кем бы вы все ни пытались меня сделать.       Вай подошла ближе, её лицо выражало внутреннюю борьбу. С одной стороны, она хотела быть рядом с сестрой, наладить их отношения, вернуть хоть частицу того, что было утрачено. С другой… она не могла держать Джинкс рядом силой, не могла повторить ошибку, посадив её в очередную клетку, пусть и с благими намерениями.       — Я не могу тебя удерживать, — наконец произнесла она, её голос дрогнул. — Если ты хочешь уйти… но я думала, мы наконец можем всё наладить. Стать сёстрами снова. Может быть, не такими, как раньше, но…       Джинкс отвернулась, не желая видеть боль в глазах сестры. Её собственное лицо на мгновение смягчилось, показав уязвимость, которую она тщательно скрывала за маской отстранённости и сарказма.       — Я не знаю, могу ли я быть такой сестрой, какую ты хочешь, — тихо произнесла она. — Я больше не слышу голосов, не вижу… тех вещей, которые видела раньше. Но это не значит, что я в порядке. — Она провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть невидимую маску. — Иногда я боюсь, что всё это безумие вернётся. А иногда… иногда я боюсь, что оно не вернётся. Потому что, как ни странно, мне это нравилось. Эта свобода. Эта… другая реальность.       Вайолет осторожно подошла к сестре, её взгляд был полон понимания.       — Давай просто закончим тренировку, — предложила она. — А потом… потом решим, что делать дальше. По крайней мере, ты будешь лучше контролировать свои силы, куда бы ни решила пойти.       Она протянула руку, словно хотела коснуться плеча Джинкс, но остановилась в последний момент, вспомнив, как та реагирует на прикосновения.       — Ладно, — неожиданно согласилась Джинкс, поворачиваясь к тренировочной площадке. — Покажи, что у тебя есть, сестрёнка.       Они встали напротив друг друга на матах, два полюса — огонь и ртуть, сила и скорость, решимость и хаос. Вайолет приняла боевую стойку, её ноги широко расставлены, центр тяжести низкий, кулаки подняты для защиты лица. Джинкс, напротив, стояла расслабленно, почти небрежно, словно собиралась на прогулку, а не на тренировочный бой.       — Помни, что говорил Гермес, — сказала Вайолет. — Скорость — это не просто быстрое движение. Это восприятие времени по-другому. Для тебя всё должно замедляться, когда ты ускоряешься.       Джинкс закатила глаза, но её губы дрогнули в подобии улыбки.       — Да-да, философия скорости. Просто попробуй меня ударить, умница.       Вай не заставила себя просить дважды. Она бросилась вперёд с удивительной для её мощного телосложения грацией, нанося серию быстрых, точных ударов. Её кулаки со свистом рассекали воздух, но огненное сияние, которое она пыталась вызвать, так и не появилось, вызвав разочарованный вздох.       Джинкс попыталась ускользнуть, как советовал Гермес, но её тело не слушалось так, как прежде. Она двигалась быстрее обычного человека, но далеко не с той сверхъестественной скоростью, о которой говорил бог. Кулак Вайолет задел её плечо, заставив пошатнуться.       — Эй! — возмутилась Джинкс, потирая ушибленное место. — Я думала, это тренировка, а не настоящий бой!       — Прости, — виновато улыбнулась Вайолет. — Я не рассчитала. Но разве ты не должна была… ну, знаешь, ускориться?       Джинкс нахмурилась, глядя на свои руки с недоумением.       — Я пыталась. Но это не так просто, как болтал папуля. — Она раздражённо дёрнула косу. — Может, он просто пошутил. Или силы работают не так, как он сказал.       — Давай попробуем ещё раз, — предложила Вайолет. — Но теперь я буду двигаться медленнее, а ты сосредоточься. Попытайся… я не знаю, почувствовать скорость внутри.       Они начали снова. На этот раз Вай атаковала более медленно и предсказуемо, давая сестре время приспособиться. Джинкс, прикусив губу от концентрации, пыталась вызвать то странное чувство, которое испытала на Олимпе, когда казалось, что время замедляется вокруг неё.       Сначала ничего не происходило — она просто уклонялась обычным образом, используя свою природную ловкость и рефлексы. Но затем, когда Вайолет нанесла особенно прямолинейный удар, направленный прямо в лицо, что-то щёлкнуло в сознании Джинкс. Внезапно мир вокруг стал двигаться как в замедленной съёмке — она видела, как кулак сестры медленно приближается, могла различить капельки пота на лбу Вайолет, заметить, как напрягаются мышцы её руки.       Джинкс инстинктивно отклонилась, и её движение было заметно быстрее обычного — не сверхъестественно быстрым, но определённо превосходящим человеческие возможности.       — Я почувствовала это! — воскликнула она, когда время снова вернулось в нормальное течение. Её глаза сияли глубиной моря от восторга. — На секунду!       Вай улыбнулась, её лицо осветилось гордостью.       — Видишь? Ты можешь это сделать! Просто нужна практика.       Воодушевлённые этим маленьким успехом, они продолжили тренировку. Джинкс удавалось входить в состояние ускоренного восприятия лишь на короткие мгновения, и не по своей воле — только когда ей угрожала непосредственная опасность. Вайолет, со своей стороны, безуспешно пыталась призвать огонь Ареса, но добивалась лишь слабых вспышек, которые гасли почти сразу.       — Это бесполезно, — выдохнула она после особенно впечатляющей неудачи, когда вместо огненного удара она просто обожгла собственные пальцы. — Я не понимаю, как это контролировать.       — Добро пожаловать в клуб, — хмыкнула Джинкс, падая на мат и раскидывая руки. — Может, мы не такие уж особенные, как думают наши папочки-боги.       Вайолет села рядом, вытирая пот со лба.       — Может, просто нужно время, — сказала она задумчиво. — Как с любым новым навыком. Практика, концентрация…       — …постоянные неудачи и разочарование, — закончила за неё Джинкс, но без обычной язвительности. Она повернула голову, чтобы посмотреть на сестру. — Ты действительно хочешь этого? Быть… полубогом? Со всеми этими обязанностями и странными силами?       Вайолет задумалась, её лицо стало серьёзным.       — Я не знаю, хочу ли я этого, — ответила она честно. — Но я знаю, что если нам дана эта сила, я хочу использовать её, чтобы защитить тех, кто мне дорог. — Она бросила значительный взгляд на сестру. — А если ты уедешь в Мегару…       Джинкс отвела глаза, вновь сдувая непослушную прядь с лица.       — Я не сказала, что уеду насовсем, — пробормотала она. — Просто… мне нужно пространство. Время подумать. Без всех этих… — она обвела рукой лабораторию, — правил и ожиданий.       — Я понимаю, — тихо сказала Вайолет, и в её голосе не было осуждения. — Правда понимаю. Но обещай, что будешь осторожна. И что… вернёшься, если понадоблюсь.       Джинкс не ответила, вновь поднимаясь на ноги и принимая боевую стойку.       — Ещё один раунд, — сказала она, меняя тему. — Я почти поймала это ощущение.       Они продолжили тренировку, каждая погружённая в свои мысли. Вай размышляла о том, правильно ли позволить сестре уйти, не опасно ли это, не повторяет ли она ошибку прошлого, отпуская Джинкс в одиночку в мир, который может быть к ней жесток. Джинкс думала о свободе, которую обещала Мегара, о возможности быть собой, без чужих ожиданий и правил, но также и об одиночестве, к которому она так привыкла, что почти не замечала его боли, пока снова не почувствовала тепло сестринской заботы.       Солнце медленно клонилось к закату, бросая длинные тени через высокие окна лаборатории, окрашивая тренировочную площадку в золотисто-красные тона. Где-то далеко, в цитадели гиппархов, ковались соглашения, которые повлияют на судьбу целых городов. А здесь, в тишине лаборатории, две сестры создавали свой собственный, хрупкий мир, балансирующий между прошлыми обидами и надеждой на будущее.       Их силы пока не подчинялись им полностью, проявляясь в коротких, спонтанных вспышках, но первый шаг был сделан. Путь к мастерству предстоял долгий, полный проб и ошибок, разочарований и маленьких побед. Но в этот момент, под умирающим светом дня, обе сестры ощущали, что после долгих лет разлуки и боли, они наконец-то движутся в правильном направлении, пусть даже не совсем понимая, куда оно их приведёт.

***

      Серебряный диск луны поднялся над Афинами, заливая мраморные улицы призрачным светом, когда первые звёзды начали прокалывать чернильное полотно неба своими острыми иглами. В лаборатории Джейса и Виктора, где ещё недавно раздавались звуки тренировки, теперь царила приятная усталость. Джинкс распласталась на мате, тяжело дыша, её синие косы расплелись от постоянного движения, создавая вокруг головы причудливый ореол. Вайолет стояла, опираясь на колонну, и вытирала пот с шеи куском ткани, её розовые волосы прилипли к вискам и щекам, придавая ей слегка растрёпанный, но решительный вид.       Скрип тяжёлой дубовой двери нарушил тишину — Джейс и Виктор вошли в зал, их лица выражали смесь усталости и любопытства. Джейс, в светлой тунике с закатанными рукавами, обнажающими крепкие предплечья, нёс стопку пергаментных свитков под мышкой. Виктор хромал, опираясь на свою трость из полированного оливкового дерева, хотя оба они знали, что это лишь видимость — его нога была полностью исцелена искрами Прометея несколько месяцев назад. Но они решили не афишировать это чудо, опасаясь, что толпы страждущих начнут осаждать их лабораторию. Искры были слишком новой, слишком непонятной технологией, чтобы применять её повсеместно в таком виде.       При виде мужчин Джинкс заметно напряглась, её расслабленная поза сменилась более настороженной, а во взгляде промелькнула знакомая отчуждённость. Она села, скрестив ноги, и принялась небрежно заплетать косу, словно демонстративно игнорируя вошедших.       — Как продвигается укрощение ваших божественных способностей? — спросил Джейс, улыбаясь уголками губ. Он положил свитки на ближайший стол и подошёл ближе, с интересом оглядывая следы интенсивной тренировки — сломанный манекен, разбросанные тренировочные палки, влажные от пота маты.       Вайолет фыркнула, выжимая ткань в небольшую чашу с водой.       — Если ты ожидаешь увидеть, как я превращаюсь в живой факел, а Джинкс перемещается со скоростью мысли, боюсь, тебя ждёт разочарование, — она провела рукой по влажным волосам, зачёсывая их назад. — Пока что наши «силы» больше похожи на капризную кошку — появляются, когда им вздумается, и исчезают, едва мы пытаемся их приручить.       Джинкс, завершив плетение косы, закатила глаза.       — Говори за себя, — она щёлкнула пальцами, пытаясь произвести эффект, но ничего не произошло. Её лицо на мгновение исказилось от досады, но она быстро вернула маску безразличия. — Ладно, возможно, Крылатый Папочка немного преувеличил мои возможности.       Виктор опустился на скамью у стены, демонстративно потирая ногу, хотя она давно не беспокоила его. В его светло-карих глазах тускло мерцали золотистые искры — последствие его божественного наследия соединённые с искрами, которое проявлялось особенно ярко, когда он был задумчив или обеспокоен.       — Я даже не совсем понимаю, какое предназначение у моей силы, — произнёс он, рассматривая свои руки — крепкие, мозолистые, руки мастера. — Гефест — бог кузнечного дела и огня, но… — он пожал плечами, — я почти уверен, что не создан для боя. Что толку от умения создавать вещи в битве с чудовищами Тартара?       В его голосе сквозила неуверенность, а золотые искры в глазах плясали, отражая его внутреннее смятение. Виктор всегда ценил точность, ясность и практическую пользу. Неопределённость своего положения как полубога явно тревожила его.       Джейс подошёл к другу, положив руку ему на плечо. Его лицо смягчилось, приобретя выражение искренней привязанности.       — Твой гениальный ум создал всё это, — он обвёл рукой пространство лаборатории, где даже в полумраке можно было различить десятки изобретений — от простых механизмов до сложных аппаратов, назначение которых было понятно лишь их создателям. — Портальные арки для торговли между полисами, водоподъёмники, оросительные системы… Ты исцелил свою ногу с помощью искр, когда лучшие лекари Асклепиона уже опустили руки.       Виктор слабо улыбнулся, но тут же покачал головой.       — Без твоей помощи ничего бы не случилось, — он поднял взгляд на Джейса. — Наш тандем создал всё это. И если я сын Гефеста, то ты, сын Аполлона, тоже не совсем понимаешь своё предназначение, не так ли?       Джейс задумчиво провёл рукой по волосам, его взгляд затуманился.       — Аполлон — бог солнца, музыки, пророчеств… и чумы, — произнёс он с иронией. — Не самый однозначный покровитель, да. Я до сих пор не уверен, что означает его покровительство для меня.       Вайолет, наблюдавшая за этим разговором, решительно хлопнула в ладоши, привлекая внимание. Её лицо светилось внезапным воодушевлением, а в глазах плясали озорные искорки.       — Я знаю, что нам нужно, — произнесла она с улыбкой. — Развеяться. Забыть на время о богах, титанах и всей этой сверхъестественной неразберихе. — Она подмигнула. — Как насчёт того, чтобы посетить таверну? «Златая оливка» на агоре славится своим хиосским вином.       — Я бы не отказалась забыться хоть ненадолго, — неожиданно поддержала Джинкс, поднимаясь на ноги и потягиваясь, как сытая кошка. На её лице мелькнуло что-то похожее на предвкушение — редкое выражение для обычно язвительной и отстранённой девушки.       Джейс и Виктор переглянулись, словно ведя безмолвный диалог, затем одновременно кивнули.       — Меня несколько утомило присутствие Амбессы в городе, — признался Джейс с сухой улыбкой. — Чувствую себя как на допросе каждый раз, когда она задаёт вопросы об искрах.       Виктор кивнул, поднимаясь со скамьи и нарочито опираясь на трость для поддержания привычного образа.       — Тогда решено. Ночная Афина ждёт нас.       Афины в сумерках преображались, словно сбрасывая дневную маску деловитой рациональности и открывая свою ночную сущность — таинственную, чувственную, полную жизни. Улицы, ещё недавно залитые беспощадным солнцем, теперь купались в мягком лунном свете и разноцветном сиянии инновационных светильников, созданных Джейсом и Виктором.       Это изобретение — «вечные светочи», как их называли афиняне — было одним из самых популярных применений искр Прометея. Прозрачные сферы, наполненные особым составом, в котором плавали крошечные светящиеся кристаллы, давали ровный, приятный глазу свет, не требуя масла или фитилей. Они сияли голубоватым, зеленоватым или золотистым светом, придавая улицам Афин волшебный, почти нереальный вид.       Но не только светочи свидетельствовали о гении двух изобретателей. Проходя мимо общественных фонтанов, Джинкс с любопытством разглядывала систему очистки воды — серебряные сетки и кристаллы, через которые проходила вода, становясь кристально чистой. На перекрёстках стояли странные столбы с вращающимися стрелками, указывающими направление и расстояние до основных городских достопримечательностей — ещё одно изобретение, делающее жизнь афинян удобнее.       На агоре группа заметила несколько купцов, использующих «говорящие таблички» — небольшие доски, способные на короткое время сохранять звуковое сообщение благодаря встроенным искрам. Это изобретение, ещё не слишком распространённое из-за высокой стоимости, уже меняло способ ведения дел в городе.       — Поразительно, — пробормотала Джинкс, наблюдая, как богатая матрона передаёт слуге такую табличку с инструкциями для дома. — В Мегаре ничего подобного нет.       — Потому что в Мегаре нет нас, — с притворной скромностью ответил Джейс, но его глаза сияли нескрываемой гордостью.       Вай, немного отстав от Джинкс, которая с детским восторгом разглядывала очередное изобретение — автоматические двери храма Гефеста, открывающиеся от прикосновения к специальному символу — поравнялась с Джейсом.       — Где Кейтлин? — спросила она как бы между прочим, но в её голосе звучала неподдельная заинтересованность, а взгляд стал внимательнее.       Джейс бросил на неё понимающий взгляд, его губы дрогнули в еле заметной улыбке.       — Они с Мел и Амбессой обсуждают свои воинственные дела, — ответил он. — В основном речь идёт об устранении алхимика, который придумал эфир. Амбесса утверждает, что у неё есть информация о его местонахождении.       Джинкс, которая, казалось, была полностью поглощена изучением механизма дверей, внезапно напряглась. Её спина выпрямилась, а голова чуть повернулась в их сторону — она явно услышала разговор.       — Синджед, — тихо пробормотала она, но имя утонуло в уличном шуме, и только её нахмуренный лоб и сжатые губы выдавали внутреннее смятение. Впрочем, она тут же вернулась к своему прежнему беззаботному виду, словно накинув невидимую маску.       Таверна «Златая оливка» располагалась в паре кварталов от агоры — двухэтажное здание из золотистого песчаника, с широкими окнами, закрытыми резными деревянными ставнями, сквозь которые сочился тёплый свет и доносились звуки кифары. Над входом висела вывеска с изображением оливковой ветви, выполненная с удивительным мастерством и покрытая тонким слоем золота, мерцающим в свете факелов.       Внутри таверна оказалась просторнее, чем казалась снаружи. Центральный зал с высоким потолком, поддерживаемым резными колоннами, был заполнен столами из тёмного дерева, за которыми сидели самые разные посетители — от богатых торговцев в дорогих хитонах до простых ремесленников, заглянувших выпить кружку вина после долгого рабочего дня. В углу небольшая группа музыкантов наигрывала весёлую мелодию на кифаре, авлосе и тимпане.       Они заняли столик в углу, подальше от шумной компании моряков, явно отмечавших успешное возвращение из дальнего плавания. Молодая служанка с румяными щеками и живыми глазами приняла их заказ — кувшин хиосского вина, оливки, свежий хлеб, мёд, сыр и жареная рыба.       Поначалу все четверо чувствовали себя немного неуютно. Джинкс нервно теребила кончик косы, избегая прямых взглядов. Вайолет барабанила пальцами по столу, словно не зная, куда деть руки. Джейс разглядывал узор на деревянной столешнице с преувеличенным интересом. Виктор же сидел прямо, как на официальном приёме, его спина не касалась спинки стула.       Но с появлением вина напряжение начало таять. После первого кубка Джейс расслабился, откинувшись на стуле, и начал рассказывать о своей первой неудачной попытке создать автоматический ткацкий станок, когда одежда градоначальника оказалась безнадёжно испорчена прямо во время важной церемонии.       — Его хитон внезапно начал сжиматься, — смеялся Джейс, жестикулируя и пролив немного вина на стол. — Прямо посреди речи о величии Афин! К концу церемонии он был похож на ребёнка, натянувшего одежду младенца!       Виктор, уже с раскрасневшимися щеками, подхватил:       — А помнишь, как мы пытались создать самодвижущуюся повозку? Та, что врезалась в рыбные ряды на рынке?       — О боги, запах стоял неделями! — Джейс согнулся от смеха, утирая слёзы.       Вайолет, заинтригованная, подалась вперёд:       — А что случилось с повозкой?       — Она прекрасно работала, — ответил Виктор, его глаза сияли от воспоминаний, золотые искры в них танцевали в такт его эмоциям. — Просто механизм поворота оказался слишком… чувствительным. Маленький камень на дороге — и вот она уже мчится в неправильном направлении!       Даже Джинкс, поначалу державшаяся особняком, начала включаться в разговор. После второго кубка вина она расслабилась настолько, что начала рассказывать о своих собственных изобретениях — взрывающихся бомбочках, которые она создавала ещё ребёнком.       — Они были размером с оливку, — она показала на свою тарелку, — но звук делали такой, что старик Керон однажды решил, что началось землетрясение, и выбежал на улицу в одном набедренном полотенце!       Все расхохотались, представив эту сцену. Вино текло рекой, истории становились всё более неправдоподобными, смех — всё громче.       Вай, захмелевшая и раскрасневшаяся, начала рассказывать о своих детских приключениях:       — Мы с Джинкс как-то забрались на крышу одного храма, чтобы посмотреть на праздничный парад, — она толкнула сестру локтем, подмигивая. — Помнишь? Мы тогда едва не свалились, когда голубь решил атаковать твою новую игрушку.       — Лучшее место для обзора! — подтвердила Джинкс, неожиданно широко и искренне улыбаясь. — А помнишь, как мы пробрались в сады и украли яблоки из корзины самого Силоса?       — Старик так и не понял, куда они делись!       Они смеялись и пили, пили и смеялись, постепенно забывая о разделяющей их пропасти прошлых обид, о своём божественном наследии, о нависшей над миром угрозе. В этот момент они были просто людьми, проводящими вечер в таверне, — молодыми, беззаботными, полными жизни.       Джейс развлекал всех, изображая высокопарную речь Архонта на последнем собрании, а Виктор так достоверно копировал выражение лица Кейтлин в момент, когда она сердилась, что Вайолет подавилась вином от смеха.       В какой-то момент, когда все четверо почти в унисон затянули популярную песенку про морехода и сирену, с некоторыми вольностями в тексте, добавленными захмелевшим Джейсом, Вайолет почувствовала лёгкое прикосновение к плечу.       Тепло, распространившееся от этого касания, было иным — не человеческим. Оно напоминало ощущение горячего вина, разливающегося по венам, смешанное с ароматом спелого винограда и ноткой чего-то дикого, первобытного.       Вайолет резко обернулась, едва не опрокинув кубок. За её плечом стоял молодой мужчина поразительной красоты — с волнистыми каштановыми волосами, увитыми виноградными листьями, с глазами цвета молодого вина и улыбкой, обещающей бесконечное веселье и толику опасности. Его хитон, небрежно наброшенный на одно плечо, был цвета спелой вишни, а сандалии украшали крошечные виноградные кисти из чистого золота.       — Дионис, — выдохнула Вайолет, отшатываясь и вскакивая со своего места. Её рука инстинктивно сжалась в кулак, а глаза сузились в явном неудовольствии. — Что ты тут забыл?       При виде бога виноделия перед её глазами промелькнули образы, от которых она пыталась избавиться — тёмные улицы Мегары, бои без правил в подпольных аренах, где она зарабатывала деньги, избивая противников до полусмерти, а затем пропивала весь выигрыш в дешёвых тавернах, пытаясь заглушить боль утраты и предательства. Именно там, в Мегаре, в один из самых тёмных периодов её жизни, она столкнулась с Дионисом впервые.       Бог устроил одну из своих знаменитых вакханалий, и Вайолет, пьяная и отчаявшаяся, стала её невольной участницей. Она помнила эту ночь обрывками — дикие танцы, неистовая музыка, вино, лившееся рекой. И видения… боги, эти видения! Весь мир тогда словно окрасился в фантастические цвета, обыденные предметы обретали странные формы, а люди вокруг казались воплощениями древних сил.       И был поцелуй — страстный, отчаянный, с какой-то девушкой, которая в вихре безумия показалась Вайолет так похожей на Кейтлин, что сердце сжалось от боли. Конечно, это была не Кейтлин — полемарх Афин никогда не опустилась бы до подобного сборища. Но в ту ночь, под влиянием вина Диониса, Вайолет позволила себе вообразить, что целует именно её.       Сейчас, вспомнив это, она поморщилась, чувствуя, как что-то острое кольнуло её в сердце. Её щёки вспыхнули не только от вина, но и от стыда за те давние минуты слабости.       Остальные замерли, только сейчас заметив божественного гостя. Джинкс напряглась, её рука незаметно скользнула к поясу, где обычно хранились её взрывные шарики. Джейс и Виктор переглянулись, их лица выражали смесь удивления и настороженности.       Дионис поднял руки в примирительном жесте, его улыбка стала шире, обнажая безупречные зубы.       — Мир, дочь Ареса, — произнёс он, и его голос напоминал бархат, пропитанный мёдом. — Я не собираюсь устраивать прошлую вечеринку, клянусь водами Стикса. — Он сделал драматическую паузу, словно ожидая грома в подтверждение клятвы, но ничего не произошло. — Просто захотелось посмотреть, как у вас дела. Богам всё ещё трудно находить связь с вами, но… — он обвёл рукой таверну, полную пьющих и веселящихся людей, — благодаря любви смертных к алкоголю, я всё ещё имею некоторое влияние в вашем мире.       Вайолет не спешила расслабляться. Её последняя встреча с Дионисом закончилась пробуждением на главной площади города. Она поклялась тогда, что никогда больше не позволит себе такой потери контроля.       — Чего ты хочешь? — спросила она прямо, её голос звучал трезвее, чем можно было ожидать после стольких кубков вина.       Дионис искренне рассмеялся, звук был подобен журчанию горного ручья, и от него странным образом становилось легче на душе.       — Присоединиться к веселью, конечно! — он щёлкнул пальцами, и на столе появился новый кувшин — не из глины, как предыдущие, а из чистого хрусталя, с вином такого глубокого рубинового цвета, что оно казалось живым. — Вино богов, друзья мои. Не бойтесь, оно не сведёт вас с ума… разве что чуть-чуть.       Он подмигнул Джинкс, которая, к всеобщему удивлению, фыркнула от смеха.       — Мне нравится этот бог, — заявила она, протягивая свой кубок. — Давай, божественная наливайка, покажи, на что способно твоё волшебное пойло.       Дионис с церемонной важностью наполнил её кубок, затем предложил вино остальным. После некоторых колебаний Вайолет, Джейс и Виктор также протянули свои кубки, хотя Вайолет сделала это с явной неохотой, всё ещё остро ощущая укол воспоминаний о той ночи в Мегаре.       — За вас! — провозгласил Дионис, поднимая собственный кубок, материализовавшийся в его руке. — За тех, кто связывает наши миры прочнее, чем любые клятвы и договоры!       Они выпили, и вино богов оказалось подобно жидкому огню — оно обжигало горло, но затем разливалось по телу волной тепла и эйфории. Все четверо почувствовали, как усталость последних дней отступает, а на её место приходит небывалая лёгкость и ясность ума, смешанная с радостным возбуждением.       — Вот это да, — прошептал Виктор, глядя на свой опустевший кубок с благоговением. — Я чувствую себя так, словно мог бы создать новый Колосс Родосский прямо сейчас!       — А я могла бы в одиночку разгромить персидскую армию, — рассмеялась Вай, её глаза сияли новым огнём, и на кончиках пальцев вдруг появились крошечные искры — настоящие, не метафорические.       — Полегче с огнём, дочь Ареса, — предупредил Дионис, но его глаза смеялись. — Я не хочу объяснять Зевсу, почему сгорела половина Афин.       — А мой отец знает о нашей встрече? — спросил Джейс, его голос внезапно стал серьёзнее.       Дионис пожал плечами с изяществом танцора.       — Олимп полон слухов, сын Аполлона. Каждый из богов следит за своими отпрысками по-своему. — Он бросил лукавый взгляд на Джинкс. — Твой отец, к примеру, вероятно наблюдает за нами прямо сейчас, скрытый где-нибудь поблизости. Гермес всегда был любителем… непосредственного взаимодействия.       Джинкс демонстративно скорчила гримасу и показала неприличный жест потолку, но её глаза смеялись.       — Передай папочке, что его дочка прекрасно обходится без его сверхскоростных советов!       Вечер превратился в настоящий праздник. Дионис оказался превосходным собеседником — он знал тысячи историй из жизни богов и героев, большинство из которых никогда не попадали в официальные мифы. Он рассказывал о юном Гермесе, укравшем коров Аполлона, о том, как Гефест поймал Ареса и Афродиту в свою сеть, о первом симпосии на Олимпе, когда даже величественная Гера не удержалась от танцев на столе.       Музыканты, вдохновлённые присутствием бога, хотя они, вероятно, не осознавали, кто именно сидит за дальним столиком, играли с невиданным мастерством. Вскоре половина посетителей таверны пустилась в пляс, и Дионис, конечно же, был в центре внимания, увлекая за собой всех остальных.       Вай, поначалу державшаяся настороженно, постепенно поддалась общему веселью. Она танцевала с такой страстью и грацией, что вокруг неё образовался круг восхищённых зрителей. Джинкс, к всеобщему удивлению, присоединилась к сестре, и вместе они исполнили сложный танец, который помнили с детства, — их движения идеально дополняли друг друга, словно годы разлуки и вражды никогда не разделяли их.       Джейс оказался неожиданно талантливым певцом — его чистый тенор, наверняка наследие Аполлона, заставил даже хозяина таверны остановиться и заслушаться. Виктор, забыв о своём притворном хромании, отбивал ритм на импровизированных барабанах с точностью, достойной лучших музыкантов Афин.       Время, казалось, утратило своё значение в этом вихре музыки, танца и смеха. Звёзды сияли над Афинами, луна медленно плыла по небосводу, а в таверне «Златая оливка» продолжался праздник, который никто из его участников никогда не забудет.       В какой-то момент Дионис поймал Вайолет за руку во время танца и, наклонившись к её уху, произнёс:       — Не бойся своих чувств, дочь Ареса. Иногда вино показывает нам не иллюзии, а скрытую правду сердца.       И прежде чем она успела спросить, что он имеет в виду, бог закружил её в новом танце, и момент был утрачен в вихре музыки и смеха.       Этой ночью четверо молодых людей забыли о грядущих опасностях, о своих сомнениях и страхах. Они были просто людьми, наслаждающимися жизнью, под покровительством самого весёлого из богов, в городе, который, несмотря на все свои проблемы, оставался сердцем цивилизованного мира.

***

      Тяжёлые бронзовые светильники отбрасывали золотистые блики на стратегическую карту, разложенную на огромном столе из тёмного дерева. Фигурки, отмечающие отряды и опорные пункты, бросали причудливые тени на пергамент, где красными точками были отмечены предположительные места укрытия алхимика.       Кейтлин, облачённая в формальную тунику полемарха с узорами в виде сов на подоле, стояла, опираясь на стол и внимательно изучая карту. Её волосы были аккуратно собраны в простой, но элегантный узел на затылке, подчёркивая чистые линии её лица, заострившегося от усталости. Справа от неё расположилась Мел, чей тёмно-пурпурный хитон архонта придавал ей сходство с молодой императрицей даже в этой неформальной обстановке.       По другую сторону стола восседала Амбесса, словно огненное пятно среди сдержанных тонов зала — её красные доспехи с золотыми накладками отражали свет, а короткие седеющие волосы создавали вокруг головы своеобразный серебристый ореол. Разительный контраст с дочерью — тёмной, сдержанной и элегантной.       Вокруг главных фигур разместился ближний круг: Лорис, начальник городской стражи, с его недавно отросшей густой бородой, придающей ему сходство с медведем; Мэдди, доверенное лицо Кейтлин, внимательно наблюдавшая за происходящим своими проницательными голубыми глазами; несколько спартанцев из свиты Амбессы — суровых воинов с выбритыми висками и красными плащами, чьи тела покрывали боевые шрамы, выставленные напоказ, словно почётные медали.       — Последний раз алхимика видели в заброшенных шахтах к северу от Мегары, — произнесла Кейтлин, перемещая небольшую фигурку на соответствующую точку на карте. — Ваши информаторы говорят, что там было что-то вроде лаборатории, но к моменту, когда мы добрались туда, осталось лишь пепелище.       — Он умеет заметать следы, — кивнула Амбесса, её глаза сверкнули с невольным уважением. — Хитрая крыса. В Спарте о нём ходят легенды — о безумном алхимике, который способен создать зелье, превращающее человека в чудовище.       — Эфир не совсем превращает в чудовище, — возразил Лорис, поглаживая бороду. — Но близко к тому. Это вещество меняет восприятие, искажает реальность… я видел, что оно делает с людьми. Они становятся одержимыми, неуправляемыми, теряют связь с собственной человечностью.       Один из спартанских воинов, чьё лицо пересекал длинный шрам от виска до подбородка, подался вперёд.       — У нас есть основания полагать, что сейчас он находится где-то в районе дельты Ахерона, — произнёс он с тяжёлым лаконским акцентом.       — Ахерон слишком далеко, — покачала головой Кейтлин. — К тому же, это территория Эпира, почти варварские земли. Алхимик предпочитает комфорт цивилизации для своих экспериментов. И доступ к подопытным, — она не смогла скрыть горечи в последних словах.       — А что, если он вернулся в Мегару? — предположила Мэдди, заправляя за ухо выбившуюся прядь светлых волос. — Часто преступники возвращаются на места своих прежних… «достижений». Особенно те, кто одержим своей работой.       Амбесса медленно кивнула, постукивая пальцами по ножнам своего меча.       — В этом есть логика. К тому же, в Мегаре у него были последователи, не так ли? Люди, видевшие в нём не преступника, а гения?       Все взгляды обратились к Кейтлин, которая нахмурилась, обдумывая предположение. Её правый глаз, казалось, приобрёл на мгновение более глубокий серый оттенок, словно отражая интенсивность её мыслей.       — Возможно, — наконец произнесла она. — В любом случае, логичнее всего начать поиски оттуда, где его видели в последний раз. Мегара — это отправная точка. Если мы найдём его бывших помощников, то, возможно, они приведут нас к нему.       — Или к ещё одному пепелищу, — пробормотал Лорис.       — Разведка, — решительно сказала Амбесса. — Небольшой отряд, способный действовать незаметно. Выяснить всё, прежде чем мы отправим основные силы.       — Я могу возглавить разведывательную миссию, — предложила Кейтлин. — У меня есть… связной в Мегаре. Севика. Она знает город и людей, которые могут помочь.       Мел, до этого хранившая молчание, подняла руку, привлекая внимание.       — Мы не можем рисковать полемархом Афин в такой операции, — сказала она с мягкой властностью. — Кейтлин, твоя ценность для города слишком велика. Лорис может возглавить отряд, а ты предоставишь ему все необходимые контакты.       Кейтлин хотела возразить, но встретила твёрдый взгляд Мел и поняла, что это не просто предложение — это приказ архонта. Она сдержанно кивнула, хотя в уголках её губ читалось неодобрение.       — Хорошо. Я подготовлю все необходимые сведения к утру, — она повернулась к Лорису. — Тебе нужны будут лучшие из твоих людей. И никакой самодеятельности. Разведка, не возмездие.       Лорис кивнул, его глаза блеснули решимостью.       — Так точно, полемарх. Только лучшие, только наблюдение.       После ещё часа обсуждения деталей, составления списка необходимого снаряжения и распределения ресурсов, Мел подняла руку, прерывая дискуссию.       — Думаю, на сегодня достаточно, — произнесла она, и в её голосе слышалась усталость. — Я хотела бы поговорить с моей матерью… наедине.       Эти слова, произнесённые с едва ощутимой паузой перед словом «матерью», заставили Амбессу поднять бровь, но она не показала иной реакции. Остальные присутствующие начали собираться, сворачивая карты и собирая заметки. Лорис, приложив кулак к груди в традиционном воинском приветствии, направился к дверям.       — Я проверю готовность городской стражи к утренней смене, — сказал он Кейтлин. — А затем начну формировать отряд для Мегары.       Спартанские воины, обменявшись краткими взглядами с Амбессой, также покинули зал, заняв позиции у дверей вместе с афинскими стражниками — нежеланный, но необходимый компромисс между двумя гордыми государствами.       Мэдди приблизилась к Кейтлин, её движения были мягкими, почти кошачьими. В её глазах читалось нечто большее, чем простое уважение к начальнице.       — Ночь только началась, — произнесла она тихо, так, чтобы слышала только полемарх. — Может быть, прогулка по вечернему городу? Проветрить голову после всех этих стратегий и планов?       Кейтлин, собиравшая свои заметки, на мгновение замерла, рассматривая предложение. День был долгим, наполненным решениями и ответственностью. Мысль о том, чтобы ненадолго сбежать от этого бремени, была соблазнительной.       — Почему бы и нет, — ответила она, не встречаясь взглядом с Мэдди. — Дай мне пару минут, чтобы передать эти свитки Фемисту для архивирования.       Ночные Афины приветствовали их прохладным бризом, доносящим аромат оливковых рощ и солёного моря. Кейтлин и Мэдди шли по тихим улицам, освещённым «вечными светочами» — изобретением Джейса и Виктора, которое заменило традиционные масляные лампы во многих районах города. Мэдди легко держала Кейтлин под руку, создавая иллюзию простой прогулки двух подруг, но её пальцы ненавязчиво поглаживали предплечье полемарха, намекая на иной характер отношений, который она хотела бы развить.       — Ты выглядишь напряжённой, — заметила Мэдди, изучая профиль Кейтлин в мягком свете фонарей. — Это из-за Амбессы? Она… властная женщина.       — Не более властная, чем я сама, — усмехнулась Кейтлин, но в её усмешке не было теплоты. — Нет, дело не в ней. Просто… слишком много всего сразу. Алхимик, эфир, весь этот заговор… Иногда я чувствую, что вот-вот потеряю нить.       Мэдди крепче сжала её руку, её голос стал мягче.       — Ты справляешься лучше, чем кто-либо мог бы на твоём месте. Весь город знает это. Твой отец гордился бы тобой.       При упоминании отца Кейтлин невольно взглянула в сторону Акрополя, где возвышались руины Зала Совета — места, где он погиб при взрыве, устроенном Джинкс. Даже с такого расстояния можно было различить строительные леса, опоясавшие здание — восстановительные работы шли полным ходом, но никакое восстановление не могло вернуть жизнь тем, кто был потерян в тот день.       Кейтлин зажмурилась, пытаясь отогнать болезненные воспоминания: тела, извлекаемые из-под обломков, кровь на мраморных плитах, и — самое страшное — пустой взгляд отца, когда она нашла его, придавленного упавшей колонной.       Мэдди, почувствовав её состояние, остановилась и повернулась к ней лицом. Её ладони нежно коснулись щёк Кейтлин, заставляя ту открыть глаза и сосредоточиться на настоящем.       — Ты не одна, — прошептала она. — Что бы ни случилось, я рядом. Всегда.       Кейтлин слабо улыбнулась, благодарная за эту простую истину. Она мягко отстранила руки Мэдди, чувствуя некоторую неловкость от этого интимного жеста, и они продолжили путь, сохраняя теперь чуть большую дистанцию между собой.       Город вокруг них жил своей ночной жизнью: торговцы закрывали лавки, ремесленники возвращались в свои жилища, влюблённые пары искали уединённые уголки для встреч, а в тавернах начинали зажигаться огни, обещая отдых и веселье после долгого дня.       Проходя мимо одной из таких таверн — шумной и явно переполненной, с музыкой, доносящейся из открытых окон — Кейтлин замедлила шаг. Из таверны доносились звуки флейты и кифары, смех и восторженные возгласы.       — Что там происходит? — поинтересовалась она, останавливаясь. — Какое-то особое празднество?       — Не знаю, — пожала плечами Мэдди. — Может, заглянем?       Кейтлин покачала головой, но подошла к окну, чтобы удовлетворить своё любопытство. То, что она увидела внутри, заставило её замереть: в центре таверны, в кругу восторженных зрителей, танцевали Вай и Джинкс. Их движения были синхронными, словно отражение друг друга, их лица озарены радостью и весельем. Неподалёку от них Джейс, с кубком в руке, что-то громко рассказывал, вызывая взрывы смеха, а Виктор, забыв о своей якобы хромоте, с удивительной ловкостью отбивал ритм на импровизированных барабанах.       Но что поразило Кейтлин больше всего — это выражение лица Вайолет. Она никогда не видела её такой… счастливой. Раскрепощённой. Живой. Её розовые волосы развевались в танце, а глаза сияли так, что были видны даже с улицы.       Что-то острое и болезненное кольнуло Кейтлин в сердце. Она отпрянула от окна, словно обжёгшись, и быстрым шагом двинулась прочь, оставив недоумевающую Мэдди позади.       — Кейт? — окликнула её та, догоняя. — Что случилось?       — Ничего, — отрезала Кейтлин, но её голос прозвучал слишком резко, выдавая эмоции. — Просто… слишком шумно. Пойдём дальше.       Мэдди догнала её, вглядываясь в лицо с растущим беспокойством.       — Кого ты там увидела? — спросила она прямо, не желая притворяться, что не заметила реакции.       Кейтлин замедлила шаг, обдумывая, стоит ли говорить правду. Наконец, она вздохнула.       — Наших… друзей. Развлекаются, как обычная молодёжь. Будто у нас нет тысячи проблем, требующих решения. Будто мир не стоит на пороге катастрофы.       Мэдди понимающе кивнула, но в её глазах промелькнуло любопытство. Она никогда раньше не видела полемарха такой эмоциональной.       — Они молоды, Кейт. И, возможно, им нужна эта разрядка именно потому, что впереди их ждут испытания. — Она помолчала, а затем осторожно добавила: — Ты тоже заслуживаешь немного счастья, знаешь ли. Не всё должно быть о долге и ответственности.       Кейтлин бросила на неё быстрый взгляд, в котором читалось нечто похожее на усталость.       — Некоторые из нас не могут позволить себе такую роскошь, как беззаботность, — произнесла она тихо. — Моя задача — защищать Афины. И это значит, что я всегда должна быть настороже.       Они прошли ещё несколько кварталов в тишине, каждая погружённая в свои мысли, пока не достигли резиденции КираммАнов — родового дома Кейтлин, величественного здания из светлого камня, защищённого высокой стеной и стражей у ворот.       — Что ж, — произнесла Мэдди, останавливаясь у входа, — думаю, здесь наши пути расходятся. Спокойной ночи, полемарх.       Она уже начала отворачиваться, когда Кейтлин, подчиняясь внезапному импульсу, схватила её за руку и притянула к себе. Их лица оказались в опасной близости, дыхание смешалось в прохладном ночном воздухе.       — Спасибо за компанию, — произнесла Кейтлин, и на мгновение Мэдди подумала, что она собирается поцеловать её. Но вместо этого полемарх просто сжала её руку в благодарном жесте. — Ты права. Иногда я забываю, что даже самые ответственные люди нуждаются в передышке.       Мэдди кивнула, не скрывая лёгкого разочарования в глазах. Она ожидала разговора или хоть какого-то ответа на её чувства, которые она выказала поцелуем в банях.       — Я всегда рядом, когда тебе нужно отвлечься, — сказала она с мягкой улыбкой. — Спокойной ночи, Кейт.       Кейтлин отпустила её руку и наблюдала, как Мэдди уходит по улице, её стройная фигура постепенно растворялась в тенях ночи. Только когда она исчезла из виду, полемарх позволила себе тяжёлый вздох. В её сердце не было места для личных привязанностей, особенно сейчас, когда на её плечах лежала судьба города. И всё же… образ танцующей Вайолет с её розовыми волосами и сияющими глазами никак не желал покидать её мысли.       Стража у ворот отсалютовала, когда полемарх прошла мимо них во внутренний двор особняка, одинокая фигура, несущая бремя, о тяжести которого не подозревали даже её ближайшие соратники.       Тем временем в цитадели гиппархов, в опустевшем военном зале, мать и дочь стояли друг напротив друга, разделённые не только столом с картами, но и годами взаимного непонимания и боли.       Мел, собравшись с духом, решила, что настало время для откровенного разговора. Она обошла стол, приближаясь к матери, её движения были сдержанными, но в глазах читалась решимость.       — Почему ты на самом деле здесь, мама? — спросила она прямо. — Не ради торгового соглашения и не ради поимки алхимика. Спарта никогда не проявляла такой заботы о проблемах Афин.       Амбесса выпрямилась, её мощная фигура казалась высеченной из камня в свете факелов.       — Я пришла увидеть свою дочь, — ответила она, и в её голосе промелькнула непривычная мягкость. — Убедиться, что ты… в порядке.       — После стольких лет? — горько усмехнулась Мел. — После изгнания, после всего, что ты сделала, чтобы вычеркнуть меня из своей жизни? — Она покачала головой. — Не думаю. Что-то изменилось, не так ли? Что-то заставило тебя выйти из тени.       Амбесса долго смотрела на дочь, словно взвешивая, сколько правды можно ей открыть.       — Времена меняются, — наконец произнесла она. — Старые силы пробуждаются. И… — она сделала паузу, — ты изменилась. Я вижу это в твоих глазах, в том, как ты двигаешься. Ты обрела знание о себе, не так ли?       Мел замерла, её сердце пропустило удар. Возможно ли, что мать знает о её сне, о разговоре с Зевсом? Нет, это невозможно. Если только…       — Я знаю, кто я на самом деле, — произнесла она, и её голос дрогнул от сдерживаемых эмоций. Слёзы блестели в её глазах, но она не позволяла им упасть. — Знаю, чья кровь течёт в моих венах. И знаю, что ты всегда знала это.       Глаза Амбессы расширились — не от удивления, а от подтверждения своих подозрений. Она медленно кивнула, её лицо на мгновение потеряло свою обычную непроницаемость.       — Он явился к тебе, — это был не вопрос, а утверждение. — Зевс. Громовержец. Он рассказал тебе…       — Что ты изгнала меня не из ненависти, а из… заботы? — Мел не смогла скрыть горечи, пропитывающей каждое слово. — Что ты хотела, чтобы я стала сильной, чтобы прошла свой собственный путь, как он сам?       Амбесса шагнула вперёд, её рука поднялась, словно она хотела коснуться дочери, но затем опустилась, не завершив движения.       — Это правда. Я знала, что в Спарте тебе не позволят стать тем, кем ты должна стать. Слишком много глаз, слишком много традиций. И… слишком опасно для дочери Зевса, особенно когда она начинает проявлять свою силу.       — Силу? — Мел скептически подняла бровь. — Я ничего не проявляла, кроме несогласия с твоими методами. С бессмысленной жестокостью Спарты.       Амбесса покачала головой.       — Ты не видела, но я — да. Как молнии отвечали на твой гнев, как воздух дрожал вокруг тебя, когда ты говорила о справедливости. Ты была… слишком подобна ему. — Она горько усмехнулась. — Его кровь сильна в тебе, а такая сила привлекает опасность.       — Как удобно, — произнесла Мел, слёзы блестели в её глазах, но она не позволяла им упасть. — Выдать жестокость за заботу, предательство за защиту.       — Я сделала то, что считала необходимым, — твёрдо ответила Амбесса. — И посмотри на себя теперь: архонт Афин, уважаемая всей Элладой. Ты превзошла все мои ожидания, Мел. И подтвердила мою правоту.       — Я стала сильной не благодаря твоему предательству, а вопреки ему, — отрезала Мел. — И если ты думаешь, что следовала примеру Зевса, то помни: он убил своего отца. Это тот путь, который ты хотела для меня?       В глазах Амбессы промелькнула тень — то ли боли, то ли скрытого знания.       — Есть те, кто хотел бы использовать тебя, Мел. Культисты, поклоняющиеся древним силам. Они охотятся за детьми богов, особенно за потомками Зевса. — Её голос стал ниже, почти шёпотом. — Они используют кровь полубогов для ужасных ритуалов, пытаясь пробудить нечто, что должно оставаться в забвении. Я не могла позволить им найти тебя в Спарте.       — Так это была не чистая политика? Не просто моё несогласие с твоими методами? — спросила Мел, недоверие смешивалось с проблеском надежды.       — И то, и другое, — честно ответила Амбесса. — Твои идеи о милосердии к врагам, о дипломатии вместо силы — они чужды Спарте. И они действительно сделали бы тебя мишенью, даже без твоего божественного наследия. Но я не могла рисковать… не с дочерью Зевса.       Мел отвернулась, не желая, чтобы мать видела, как поток эмоций отражается на её лице. Слишком много информации, слишком много откровений, и всё ещё слишком много недосказанного.       — Я не могу просто… забыть всё, — произнесла она тихо. — Не могу простить годы изгнания, одиночества, клейма предательницы на моём имени. Даже если твои мотивы были отчасти… благородными.       — Я и не прошу прощения, — ответила Амбесса, и в её голосе послышались нотки гордости спартанской воительницы. — Я сделала свой выбор, ты сделала свой. Мы обе живём с последствиями. Но сейчас времена изменились, и мы должны объединиться перед лицом общей угрозы.       Мел медленно повернулась к матери, её лицо приобрело выражение политика, привыкшего читать между строк.       — Какой именно угрозы, мама? Этих культистов? Или чего-то ещё, что ты не договариваешь?       Амбесса выдержала взгляд дочери, её лицо было непроницаемо, как маска.       — Всего понемногу, — ответила она уклончиво. — Сейчас важнее найти алхимика. И… убедиться, что ты в безопасности.       Мел кивнула, но в её глазах читалось, что разговор не окончен. Она не доверяла матери полностью — слишком глубока была трещина между ними, слишком болезненны воспоминания. Но первый шаг к пониманию был сделан, и это уже было больше, чем она надеялась.       Амбесса, казалось, не ожидала большего. Она не пыталась приблизиться, не настаивала на продолжении разговора. В конце концов, она была спартанкой — терпение и выдержка были частью её натуры. Как и скрытность, особенно когда дело касалось её истинных планов относительно Афин.       Луна поднялась высоко над городом, освещая своим серебристым светом и шумную таверну, где полубоги праздновали под покровительством Диониса, и тихую спальню полемарха, где Кейтлин в одиночестве пыталась привести в порядок свои мысли, и военный зал, где мать и дочь пытались преодолеть пропасть, разделявшую их. Каждый в этом городе носил свои тайны, каждый преследовал свои цели. И никто не знал, что судьба уже начала плести свою сложную паутину, связывая их всех в узор, который станет либо их спасением, либо их гибелью.