Она из ромашек, а я из стали

Фиолетовый дым тревожным маревом прорезал голубое, почти безоблачное небо, оттеняя его мрачным предзнаменованием. Чрезвычайная ситуация. Ничего хорошего не предвещало такое стечение обстоятельств, а если учесть, что за несколько минут до фиолетового, со стороны правого авангарда выстрелил чёрный дым, предупреждая об аномальном титане, ситуация была прескверная. Левое плечо почти немело от невыносимой боли, кожа на нам в некоторых местах была содрана, в глазах так и норовило потемнеть: черные мухи витали перед глазами, увлекая сознание прочь. Ханджи нутром понимала — миссия провалена. Превозмогая боль, командир отряда мчалась вперед, пришпорив лошадь, гадая, как скоро Эрвин подаст сигнал об отступлении. Женщину одолевали самые разные мысли: сожаление о том, что в этот раз она не получила никаких новых сведений о природе титанов; надрывная усталость после пережитого стресса и отдающего болью раненого плеча; ужас осознания, сколько жертв сегодня было положено на алтарь во имя свободы человечества. Ханджи давно научилась глушить эти страшные эмоции, с треском ломающие психику: не оставлять в сознании раздирающую мысль об убитых, не размышлять о том, что осталось после них, о том, кто их ждет там, за стенами. Не думать. Не размусоливать чувства. Только холодный рассудок, иначе Ханджи сойдет с ума. Каждая вылазка за стены вынуждала ставить на кон все то малое, что имелось. Дома уже давно никто не ждал, оттого и возвращаться учёной было некуда. Только безумная страсть к науке, к тому неизвестному миру, что буйствовал за стенами, искушающе манил вкусить запретный плод, давала жизненные силы, заставляла кровь кипеть. У Ханджи были только ее исследования. Так много и так мало для одной человеческой жизни. Наконец, с северо-запада она увидела знакомый желтый дым — прекращение миссии. Она догадывалась о том, что Эрвин размышлял относительно также, как и она — слишком много жертв и никаких результатов. Ей хотелось верить, что это все не зря, что никакая душа не отправлялась в мир иной беспричинно. Ханджи убеждала, отчаянно убеждала себя, что все имело свою пользу. Может, это замашки учёной заставляли ей во всем искать причину, повод, а может, простая человечность, что еще теплилась в ее горячем сердце. Она не знала и не силилась искать ответы. Ханджи бросила через плечо своему исследовательскому отряду «Отступаем!» и ударила лошадь по бокам, чтобы ее гнедая бросилась рысью. Плавно Разведкорпус менял направление в сторону стен. С неба накрапывал мелкий, неприятный дождь, ухудшая и без того паршивое настроение. Не хватало еще, чтобы дороги полностью размыло и повозки с припасами и раненными увязли в колее. Редкие кривые деревья, впору поздней осени не отличающиеся красотой и пышностью листвы проносились мимо, печально глядя вслед мчащимся разведчикам, провожая гнущимися в разные стороны сплетёнными между собой паутиной ветвями. Изморось покрывала все доступные поверхности вплоть до очков учёной, мешая обзору. Ханджи выругалась про себя: капли, подобно живописному водопаду, стекающие по толстым линзам, невозможно было вытереть насовсем. Стоило командиру тонким рукавом рубашки убрать влагу, не проходило и минуты, как взгляд снова застилала пелена. Ханджи едва не вылетела из седла, когда её кобыла встала на дыбы, пронзительно и одновременно оглушающе заржав. Плечо от столь резкой остановки заныло пуще прежнего, пришлось до боли сжать челюсть, чтобы не вскрикнуть. Учёной потребовалось мгновение, чтобы вновь протереть очки и, наконец, оценить обстановку вокруг. Семиметровый уродливый гигант возвышался в нескольких километрах от исследовательского отряда. Его абсолютно ничего не выражающий тупой взгляд метался между холмами в поисках жертв, а каждый его шаг сопровождался грохотом как от пушки. Ханджи чуть не взвыла от отчаяния, но тут же призвала все силы на то, чтобы собрать мысли в кучу и продумать стратегию безопасного отступления. Вступать в бой на равнинной территории было сродни самоубийству, да и к тому же, потери и так уже превосходили дюжину. Ни к чему хорошему прямое столкновение с титаном не привело бы. Командир, подавляя леденящий ужас где-то на дне души ровным, не требующим промедления голосом, отдала приказ. — Нифа, нужно подать сигнал о титане! Красный дым взмывает в небо, предупреждая об опасности. Стена одновременно так близко и так далеко, волнение подкатывает тошнотворным комом к горлу. Лишь бы успеть. Сберечь своих людей. Ханджи не сводила напряжённого взгляда с титана, готовая в любой момент отдать приказ менять направление. Сердце колотилось в груди как бешеное, во рту все пересохло в томительном, почти телесно ощущаемом накале бешено проносящихся событий. Если их не заметят, всё самое страшное останется позади и можно будет выдохнуть, дать неподъёмной ноше ответственности на пару мгновений оставить сильные женские плечи. Отряд, по ощущениям со скоростью улиток, продвигался в сторону каменных изваяний, кольцом охватывающих то, что осталось от человечества. Мысли беспорядочным роем крутились в голове Ханджи, наблюдая за обстановкой вокруг. Внезапно, титан повернул в их сторону и её сердце сжалось, как будто обрушившись в пропасть страха — казалось, всё пропало. Воздух вдруг перестал поступать в лёгкие, не в силах вынести тяжести беспокойства и ужасной усталости. Куда ни глянь — никакого указания со стороны руководства о смене курса, лишь настоятельный призыв двигаться вперед, словно они шагали навстречу верной гибели. Ну уж нет. — Держитесь восточнее! – прикрикнула Ханджи, сдерживая волнение. Она понимала, что это почти безнадежно в таких обстоятельствах. Но азарт и инстинкт командира не позволяли ей опустить руки. Казалось, что небольшое возвышение в виде холма было единственным барьером между ними и безжалостным взглядом гиганта. Этот склон мог защитить только на мгновение, ведь он не бесконечен, а открытая равнина вокруг обнажала их положение с беспощадной прямотой. Это всё равно что выступать на сцене под яркими софитами, выставляя свою уязвимость перед жаждущим убийцей. Мысленно приготовившись к неизбежно жестокому сражению, на фоне мизерных шансов на победу, Ханджи изначально не сразу осознала, что проносящийся мимо пейзаж обрел иные очертания. Деревья, словно вестники защиты зачастились, а окружающая природа постепенно менялась.. Все ближе становилось кажущееся бесконечным сведение тени от пятидесятиметровых стен, нависавших над ними, как мрачные памятники утраченной надежды. Дом. Так близко, словно предвещая одновременно как спасение, так и неминуемое поражение. Потому что в этот раз или, вернее, в который раз, разведчики проиграли. Вернулись почти ни с чем, потеряв множество верных делу солдат. Теперь Ханджи ждала удушающая рутина бюрократических процедур, бессмысленные встречи и пустые оправдания. Снова не смогли. Каждое слово отзывалось в её душе горечью и тяжестью, как осадок неизбывной печали, затмевающего любой проблеск надежды. *** В этот раз отделалась малым – растяжение связок. Ханджи уже сама нервно смеялась, когда ловила себя на мысли, что считает такое – пустяком. Потому что бывало и хуже. Женщина вошла в свой захламлённый кабинет, попутно сбрасывая с плеч пыльный, выцветший дорожный плащ, с некогда яркой вышивкой в виде «Крыльев свободы». Она забросила его в угол, не желая тратить остаток сил на то, чтобы разложить вещи. В ближайшие месяцы он ей и не понадобится – вряд ли Разведкорпус получит разрешение на новую экспедицию после такого количества потерь. Теперь верхушка вряд ли в скором времени одобрит им хоть что-нибудь. Ханджи бессильно рухнула на скрипящий стул и вытянула перед собой ноги в обшарпанных сапогах, с которых стекала влага от недавнего ливня,образуя крошечное озерцо прямо под столом командира. Она испустила тяжёлый вздох, запрокидывая голову и одновременно с этим сдвигая походные очки на лоб. Мышцы горели от напряжения, перебинтованное плечо отдавалось болью, вызывая испарину на бледном лбу. В этот момент мир вокруг неё погрузился в безмолвие, пропитанное горьким осознанием утрат и бессмысленности происходящего. С тяжелым вздохом она взялась огрубевшими от использования клинков пальцами за перо, придвинула к себе пергамент и принялась заполнять бумаги. Она делала это механически, не поднимая головы, не реагируя ни на что вокруг. Монотонная работа становилась её мнимым убежищем, чтобы удержать рассудок, сохранить его хладность. Ханджи могла с утра до вечера просидеть, выводя цифры, слова, предложения, проставляя подписи под аккомпанемент танцующего пламени свечи, что капало воском прямо на деревянную поверхность стола. В таком состоянии она могла безвылазно просидеть несколько дней, забывая поесть и засыпая прямо за столом. Так продолжалось и в этот раз, командир исследовательского отряда сгорбившись, царапала что-то на листе. Затем потянулась к стопке лежащих документов и замерла. Поверх основных бумаг красовался маленький, белый конверт. И Ханджи точно помнила, что когда в последний раз покидала свой кабинет, его тут не было. Она протянула руку и легким движением вскрыла клеевой край. Бесцеремонно вытряхнула содержимое, ожидая увидеть там что-то обыденное, не требующее особого отношения; но замедлилась,, когда оттуда вылетело что-то блестящее, позолочено-красное. Учёная смутилась и пробежалась взглядом по гравированной надписи, силясь поверить своим глазам. «Балет «Щелкунчик» Партер 3 ряд 15 место» И ниже: «От Эрвина. Отдохни» Она несколько раз моргнула, не веря глазам. Ханджи ожидала в конверте абсолютно все, что угодно, но только не билеты на, черт бы его побрал, балет. Что это за издевательство вообще такое? Вряд ли Зоэ где-то ненароком ляпнула о пристрастии к искусству, да и особой любви к балету она за собой не наблюдала. Так, бывала пару-тройку раз за всю жизнь, да и на этом все. Всегда находились дела поважнее, чем любование точеными фигурами балерин. А может, и правда давно стоило выехать за пределы штаба, лицезреть мир вокруг, неистово продолжающий бурлить, как источник, несмотря на все невзгоды, дамокловым мечом нависшие над судьбой человечества. Наверное, надо бы напомнить себе, какого это — проживать каждый день размеренно, не как последний, а как один из тысячи других, наполненный мирскими заботами и простыми радостями. Увидеть обычные, уставшие, но не утратившие веры, лица. Ведь на бывалых разведчиках навсегда запечатлелась печать бесконечного душевного страдания, медленно изъедающего душу изнутри, подобно паразиту. С другой стороны, оставлять обязанности совершенно не хотелось, сие действие казалось чем-то сродни предательству себя. Как же можно оставить бесконечные перечитывания до дыр уже написанные исследования о титанах, опыты и работу над чертежами и прочую исследовательскую рутину? Руки чесались от одной мысли о мастерской, в которой томительно ждали громовые копья, над которыми женщина усиленно вела разработку. Душа расцветала, дышала жизнью, когда она думала о том, что ей действительно нравилось. Это отрезвляло. Ханджи еще раз взглянула на билет, сверяясь с датой. Предоставление была запланировано на вечер завтрашнего дня. Значит, у нее были почти сутки на то, чтобы расквитаться с обязанностями и как следует подумать, надо ли оно ей? Однако, ответ хрупким зернышком уже давно созрел в почве ее души. *** Собираясь вечером на предстоящее торжество, если балет можно было таковым назвать, Ханджи действовала на автомате. Усталость так давала о себе знать, что не хватало сил на то, чтобы придумывать, как выглядеть. Не без помощи Нифы Ханджи удалось облачиться в парадный костюм-тройку тёмно-серого цвета. Растяжение мышцы всячески мешало обыденному темпу жизни, поэтому Ханджи раздражалась, когда помощь требовалась даже в таких простейших вещах как завязывание галстука. Пятничный вечер выдался оживленным, осень в этом году стояла мягкая, солнце кое-где прогревало замерзшую землю, лаская своими нежными лучами. Пары влюбленных совершали променады по широкой главной улице, неторопливо обмениваясь любезностями и всякого рода милостями. Ханджи, не задерживая взгляда на чем-то конкретном, разглядывала проносящийся городской пейзаж, кажущийся таким непривычным после бесконечной равнины за стенами. Ближе к центру города здания приобретали всё больший пафос, кое-где проглядывалась искусная лепнина, колонны, поддерживающие величественные своды исторических зданий. В центре общество было иным: длинные, чопорные юбки, кринолины, веера и цилиндры, фраки темнее ночи и закрученные по новой моде усы. Ханджи мало интересовалась миром вне своей жизни и все же было любопытно разглядывать местных горожан и городские пейзажи. Экипаж плавно остановился у роскошного здания театра и ученая невольно почувствовала себя лишней на этом празднике жизни. Массивные мраморные колонны украшали изысканно отдельный портик здания, лестница из белого камня вела прямо к большим, почти двухметровым дверям, по обе стороны от которых стояли билетеры. «Недурное место присмотрел Эрвин» — быстрым ветром пронеслось в голове женщины, когда та, стараясь держаться подобающе, осторожно вышла из кареты, находу поправляя волосы. Внезапно ее охватило невиданное раннее ощущение необъяснимого волнения. Ханджи и сама не знала истинную природу этого чуждого ей чувства, но внутри и снаружи все будто бы притаилось, словно именно сегодня должно было произойти что-то очень важное. Стряхнув это мимолетное сентиментальное наваждение, Ханджи шагнула внутрь, втягиваясь в круговорот сливок общества, разодетых в шелка и бархат. Запах дорогого шампанского и приторного парфюма, казалось, впитался в каждый уголок этого места. Роскошная люстра, что могла вогрузить на себя почти сотню свечей, помпезно возвышалась над вестибюлем. В основном аристократы стояли небольшими компаниями, поддерживая извечные светские разговоры. Учёная с большим интересом рассматривала интерьер театра, чем пыталась завести разговор или вклиниться в уже состоявшуюся беседу. Женщина приняла бокал от официанта и медленно прогуливалась по большому фойе, вглядываясь в портреты артистов: все, как один как на подбор — изящные, красивые. Один портрет особенно привлек ее внимание: хрупкая девушка с острыми чертами лица взирала с полотна с наивно-доброй улыбкой, так разительно отличающейся от самодовольных других выражений лиц. Ханджи даже остановилась на мгновение, присматриваясь к деталям: рисунок был исполнен в черно-белых тонах, но ясные, выразительные глаза некой Астель будто бы строго глядели прямо в душу. Ханджи вздрогнула, когда внезапно раздался первый звонок, приглашающий публику занять места в зрительном зале. Она двинулась в сторону вместе с остальными, и стоило женщине оказаться внутри пространства,, большую часть которого занимала величественная сцена, Зоэ возрадовалась, осознав, какое хорошее место ей выделил командор – партер позволял находиться так близко к танцорам, как этого хотелось её любопытной натуре. Стоило музыкантам прикоснуться к инструментам, а балеринам встать на пуанты, вовлекаясь в изящный танец, Ханджи словно оказалась в совершенно ином, волшебном мире. Мире без слёз, боли и потерь. В мире грации и изящности. Танцовщицы словно парили по сцене, перебирая маленькими аккуратными ножками по гладкому паркету сцены, выписывая идеально отрепетированные пируэты, батманы и адажио. Ханджи затаила дыхание, не в силах отвести взгляда. Она наизусть знала сюжет «Щелкунчика» и всё же представление, что будто исключительно для неё устроили на сцене, было завораживающим. Лёгкие розовые, голубые, кремовые пачки сверкали перед взором, словно звёздочки на тёмном небосводе. Внезапно, заиграла часть «Танца Феи Драже» и тут на сцене появилась она и сердце Ханджи вдруг случайно пропустило удар. Зоэ сразу узнала этот пронзительный взгляд с портрета. В голубой, кружевной пачке, в трико, искусно украшенном мелкими цветами, она танцевала так, будто не весила ничего, легко выкручивая одно за другим фуэте с такой непринуждённостью, что голова закружилась у самой Ханджи. Девушка чье имя под картиной подписывалось как Астель, двигалась мягко, совсем по-кошачьи, все её па строились с такой нежностью и осторожностью, будто солистка танцевала на хрупком стекле, что вот-вот могло разбиться от одного неверного движения. Вновь и вновь вспоминая тот вечер, Ханджи не могла осознать, что стало причиной неожиданного чувства, что накрывало командира в те мгновения, когда точёная фигура «Феи» оказывалась на сцене, под светом софитов, создающих удивительную игру света от отражаемых страз на её трико. Но тот таинственный взор, что балерина бросала как бы между делом на саму Зоэ, заставлял учёную заворожённо смотреть только на неё одну. Восхищение, смешанное с заинтригованностью поселилось в тот вечер в душе женщины, совершенно не понимающей природу сих эмоций. Но стоило Астель взойти на сцену, как весь остальной сюжет представления перестал иметь особое значение для Ханджи. Была только она и неистовое желание поговорить с ней, познакомиться ближе, вдохнуть её сладкий парфюм и раствориться сполна. Ханджи не верила во влюблённость с первого взгляда, но та химия, запустившая некую реакцию в её организме, заставляла Ханджи усомниться в собственных принципах. Может, эта милая прелестница забудет о ней, как только сомкнутся портьеры занавеса. Наверное, так и будет, вероятнее всего. Но сидеть там, в зале, томно мечтать о мимолётной встрече у служебного входа было так сладостно приятно, что не хотелось отказываться от этого наваждения, даже если оно и обещало быть недолговечным. В томленье мечтательных порывов Ханджи досидела до финала постановки, стараясь хлопать громче всех, чтобы Астель наверняка приметила её среди пёстрой толпы. Сердце стучало так быстро, как не билось давно от добрых чувств, нутро сжималось от волнения, кончики пальцев покалывало, как во времена забытой, искренней юности. И Астель наградила её долгим, внимательным взглядом, будто бы подтверждая осязаемость этой невидимой и почти что немыслимой, необъяснимой нити, связавших двух девушек из совсем разных миров. *** Ханджи изворотливо лавировала в толпе, пробираясь к выходу из театра как можно скорее. Душа робко трепыхалась, как мотылек, летящий на свет. Возможно, он непременно сгорит, подлетев слишком близко, пусть так. Зато он погибнет, прикоснувшись к этому манящему свечению, притягивающему сильнее всякого магнита. Наспех купив белые розы у старушки на тротуаре, женщина обогнула здание театра и остановилась у его торца, нетерпеливо прислонившись к стене. Ханджи прекрасно осознавала, что будучи командиром отряда занимается, наверное, сущей ерундой, вот так, карауля некую прелестную балерину, но она так долго жила в однообразии рутины, что неожиданный всплеск эмоций вынуждал ставить на кон все. Она ждала десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять. На тридцатой минуте она уже со вздохом хотела было распрощаться с нахлынувшей иллюзией, как в этот же миг дверь противно скрипнула и в проеме появилась она. Невысокая, с осиной талией, точеной фигуркой, изящными длинными ногами и хрупкими, почти хрустальными запястьями. Медные волосы, некогда убранные в тугой узел, мягко лежали на плечах, завиваясь в мелкие кудри. Красивая, почти что ангельская в тот миг, когда она едва слышно спустилась по лестнице в пуантах и с нежной, почти благоговейной улыбкой подняла лицо на Ханджи. — Здравствуйте, — прозвучало от балерины и Ханджи тут же опомнилась, невесомо, целомудренно, целуя костяшки ее бледных пальцев. — Добрый вечер, мисс. Ваше выступление… было невероятным. Я увлеклась так, как давно не увлекалась ничем, — «И никем», мысленно добавила женщина, робея перед девушкой. Рядом с ней, облаченной в изысканные шелка, приторно пахнущую ванилью и розами, Ханджи чувствовала себя, неотесанной, грубой.. Нежные руки балерины совсем не сочетались с ее матёрыми,, жесткими собственными, видавшими жизнь. — Спасибо, я польщена…- она хлопнула своими длинными ресницами так обворожительно, что весь мир вокруг тут же рассыпался на мириады осколков. Балерина осеклась и вопросительно взглянула на ученую. — Простите, мисс. Ханджи. Просто Ханджи, — поспешно, чуть запинаясь ответила Зоэ, не отрывая взгляда от нее. — Вот как, — она снова сладко-сладко улыбнулась, — Астель. Ханджи чуть было не ляпнула «Я знаю», но вовремя остановила себя, лишь кивнув, протягивая простенький, но хорошенький букет роз.. — Вам это имя очень подходит, Астель, — женщина залюбовалась тем, как Астель зарылась своим маленьким аккуратным носом в белые цветы, вдыхая их яркий аромат. Закатное солнце играло в ее прядях, будто бы воспламеняя деву. Ее сияние словно могло бы затмить собою весь мир: такая почти что эфемерная, будто мираж, привидевшийся Ханджи в бреду. Вряд ли для Астель это встреча имела хотя бы какое-то значение. Солистка театра, купающаяся в щекотливых, как пузырьки шампанского, лучах славы, и думать бы не думала о военной из Разведкорпуса, что рисковала каждый раз жизнью. И все же она была здесь, стояла и глядела своими яшмовыми глазами будто бы прямо в душу так пронзительно, словно это все правда что-то да значило. — Что с вашим плечом, Ханджи? — Пустяки, Астель. Всего лишь растяжение, не забивайте свою прекрасную голову этим, — отмахнулась женщина, едва заметно горько усмехнувшись. — Растяжение? Что с вами случилось? — ее волнение, пускай и поверхностное, грело душу. — Неудачно приземлилась, — Ханджи явно не хотела сильно распространятся о себе. — Как…это вышло? — Я служу в Разведкорпусе, — все же выпалила Ханджи и заглянула в глаза балерины, ожидая вынесения приговора. Но та вдруг ахнула и приложила руку к сердцу, а затем подошла ближе, томно, с восхищением, коего совсем не ожидала ученая, посмотрела на Ханджи, почти что слезящимися глазами. — Вот оно что…это так…благородно, Ханджи! Мой брат погиб однажды на экспедиции за стенами. Прошу вас, берегите себя, — и Астель осторожно, едва ощутимо коснулась ее руки, доверчиво глядя снизу вверх. — Мне бы не хотелось…чтобы с вами что-то случилось. Она прильнула к женщине, обвив ее шею ледяными руками и Ханджи взмолилась всему, что господствовало в этом мире, чтобы этот краткий миг неги никогда не заканчивался. Может быть, в ее словах не было ни капли искренности, но Ханджи, так уставшей от всего на свете, хотелось верить. Осторожно, будто боясь сломать или замарать собою, Ханджи едва ощутимо приобняла девушку, прикрывая глаза. Ее окружало только тепло балерины запах ее душистого мыла. — Астель, нас ждут! — крикнул кто-то и и в тот же миг разбил хрустальный шар, сохраняющий это волшебство наяву. Астель отошла и, все еще прижимая к себе цветы, невесомо коснулась губами щеки Ханджи и кокетливо ей улыбнулась, когда взбегала по небольшой лестнице. — Приходите на «Жизель» Ханджи! Я танцую главную партию, — бросила она напоследок, прежде чем, будто бы играючи, скрыться за дверью служебного входа, оставляя командира в одиночестве. Душа плавилась, как свеча, сгорая от тех чувств, которые внезапно пробудила в ней Астель. Наверняка, она так мила со многими и Ханджи не первая и далеко не последняя. Эта мимолетная встреча ничего не значила, но командир про себя отметила, что все равно вечер скрасился после общества балерины. Астель накинет на бледные плечи шубку, чтобы не мерзнуть, оставит в своей гримерке кучу букетов от таких же, как Ханджи, а затем, в сопровождении одной из любовниц или любовников поедет отмечать успешное выступление в ресторан. Всегда во внимании и всегда одна, не пропускающая никого к себе ближе, чем позволено. Ханджи могла не хуже любого оракула предугадать. И все же, чего-то это все стоило. Женщина вздохнула и развернулась на каблуках, собираясь вернуться в пыльные, захламленные казармы, так не похожие на выбеленный, вычищенный до блеска театр. Таким, как ей нечего ошиваться около избалованных красавиц, беспечно играющих на струнах чужих сердец. Удаляющуюся высокую фигуру, изредка прихрамывающую на левую ногу провожал долгий карий взгляд. Аромат роз бил в нос так сильно, что глаза начинали слезиться, но она никак не хотела их убирать от себя, бережно прижимая кремовые лепестки. «Берегите себя».