А не спеть ли мне песню...

      Всё на месте, цветы и трава,

Ты сгорел — я осталась жива

Я учусь грустить, улыбаясь —

Слишком много печальных историй.

Разветвляясь и пересекаясь,

Все они ведут в крематорий

Flëur — Пепел

      Лу курит на крыше. Стряхивает пепел лёгким движением пальца и вновь закуривает. Горло неприятно першит, запах горечи прожигает ноздри, пропитывает одежду насквозь. Струйка дыма извивается ажурными сплетениями, выводя свои невмы и символы. Что-то напоминающее восточный орнамент.       М. М.: «Восток включает в себя загадку и неизведанную мудрость. Потому западный человек так неистово тянется к нему.»       Да, примерно этим он аргументировал свою любовь к шафрану, кофе на песке и диковинным узорам. А по его инквизиторской робе и не скажешь, что где-то на прикроватной тумбочке лежит «Тысяча и одна ночь».       В глазах неприятно защипало. Лу надеялась, что от дыма.       На фоне Нью-Пари: сияет огнями и переливается неоновыми красками. Витрины и вывески горят ярко днём, а после заката просто выжигают глаза. Скверы дышат, в листьях искрят развешенные фонари. Вдалеке блестит символ Единства. Ни пьяных криков, ни громкой ругани. Тишина. Но не мёртвая, как в ночь бойни. Спокойная. Живая. Вложенные Иво старания не прошли даром.       А ей почти перестал сниться роковой выстрел. И собственные дрожащие руки по локоть в крови в тщетной попытке остановить рану. Она почти перестала вскакивать по ночам и набирать Йонасу. Не выдержав третий такой звонок, хилер переехал насовсем.       Лу, морщась, стряхивает снова пепел и листает чат, стараясь не особо вчитываться. А ведь их разговоры можно было бы считать кладезем идей, ассоциативных нитей, игр слов... Лучше всего с Иво именно разговаривать. Минутами, часами, в крохотных перерывах в его кабинете, утром в его рубашке и за чашкой кофе, на приёмах с шампанским в отдалении от суетливой толпы, переписываться ночами... Было ещё много фотографий. Лу любила делиться тем, что видела — особенно небом. Порой она могла фотографировать одну и ту же улицу рядом с главным корпусом Инквизиции, но на каждой новой фотографии небо будет то коралловым с пеленой уходящих облаков, то ясным с пронзительной голубизной открывшихся небес, то это будут грозовые тучи, сквозь которые юркнул солнечный луч.       М. М.: «У тебя глаза цвета грозового неба. Вы чем-то схожи»       Лу долистала до начала переписки и усмехнулась. В то утро она сонно чистила зубы, перебирая список треков, и от неожиданности подавилась пеной, роняя телефон на ногу — следом послышалась громкая абсентная брань и стук опрокинутой швабры. И всё из-за простого взволновавшего:       Неизвестный номер: «Доброе утро, мадемуазель Рид. Внеплановый выезд. Машина прибудет через полчаса»       Уже сидя на кровати с перебинтованным пальцем, анализируя сообщение с незнакомого номера, Лу полностью убедилась — писал сам Мартен. Почему не Баретти? А хрен его знает, может случилось что. С тяжким вздохом — и лёгким страхом? — Лу быстро настрочила в ответ:

Лу: «Месье Мартен, доброе утро. Поняла, скоро буду»

      Она быстро вышла из сети. Выходной отменялся. И всё-таки было что-то приятное в том, что Мартен написал. Сам. Первым. Лу, мысленно обвиняя себя в ребячестве, рухнула на спину. Позволила губам расплыться в улыбке на несколько секунд. Потом она заставит себя собраться в руки, закрыть все эмоции на замок и молча идти работать.       В тот же день он был лаконично записан М. М. — monsieur Мартен. К чему больше тяготели инициалы: к небезызвестным M&Ms или напоминанию о роде ее деятельности, зловещему Memento Mori, — Лу до конца не знала, но ограничиться одним смыслом вряд ли могла.       Толкований ещё много наберётся, но не они были причиной нежелания называть Иво по имени даже в контактной книжке. Обращение monsieur Мартен помогало выстроить какую-никакую стену феодально-подчинённых отношений, защищавших девушку от её же чувств. Влюбляться в Приора не входило в её планы.       От мыслей отвлекло жужжание телефона.       М. М. «Не забудьте зонт»              Лу покачала головой, блокируя телефон. Влюбляться в Иво всё ещё не входило в её планы.       То же самое она повторяла, засиживаясь в его кабинете с чашкой кофе. Получая за него пулю. Забирая в подарок присланные цветы и фрукты. Принимая его приглашения на танец. Целуясь с ним около возведенной Стелы. Переписываясь в перерывах между расследованием и выездами, созваниваясь поздними вечерами. Засыпая под голос Иво, критикующего французских исполнителей куплетов Мефистофеля...       Он был рядом. Записи виолончели перекочевали в плеер, любимой стало исполнение трио Брамса. Шлейф еле слышных духов преследовал целый день. Его присутствие ощущалось даже в накинутом на плечи пледе, когда она заснула в его кабинете.       Лу потушила окурок и потянулась за следующей сигаретой, жалея, что нет ничего потяжелее. Хотя, может, оно и к лучшему? Сколько ещё можно себя жалеть? Сколько можно травить себя и окружающих, просматривать сценарии в голове, раз за разом выискивая тот, в котором можно было бы что-то предугадать, изменить, исправить?       Смешно. Псионика со способностью возвращать мёртвых к жизни она ещё не видела. Мрачные мысли окутывали голову, словно рой пчёл, мешали свободно дышать.       Лу чиркнула зажигалкой и замерла. Вспыхнул огонёк пламени. Грозовые глаза ещё сильнее потемнели.       Спущенный курок. Выстрел. Крики. Огонь. Огонь разнёс пулю. Кремировали тела. Их пепел завтра развеют по ветру. Будто бы огонь разделил её жизнь на до и после. Огонь жёг душу, давал топливо желанию кричать, разносить всё и вся к чертям собачьим, просто бы найти покой, небесное чувство спокойствия и удовлетворение...       Огонь забрал всё, кроме этой сволочи, — Викария в итоге повесили. Ирму добили ещё на площади. Истерили оба — и она, и Йонас.       Их вдвоем, бледных подобий себя настоящих вытягивал Кей, почти переселившийся в блок Лу. Носил фрукты, ставил винтажные фильмы и позволял обоим плакать в жилетку. Как он, эмаптик, выдержал — Единый знает. Но втроём было легче. Был алкоголь, песни ABBA, просмотры турецких сериалов. Критиковали, поливали грязью, но продолжали смотреть. Искали хоть какую-то эмоцию, пусть и гиперболизированную. В один день Йонас принёс домой щенка — спас из лаборатории. Здорового, маленького, с чёрными умными глазами. Лу звала Себастьяном. Йонас — ушастым. Кей как только его не называл. Кажется, всё начало налаживаться.       Баретти помог устроиться в частную контору по охране. Пособие, «деньги за революцию» Лу кидала на накопительный счёт. Тратить не могла. А Себастьян, или как она ласково называла его Себа, вытянул её, заражая своей детской беззаботностью. Кей и Йонас, которые так и не стали в глазах щенка полноправными авторитетами, сетовали: «Ведьма». Лу пожимала плечами, почти не скрывая гордой улыбки.       И сейчас маленький защитник свернулся комочком рядом с ней, утыкаясь мокрым носом в бедро. Требовал внимания. Лу потрепала Себастьяна по голове.       Грузить Йонаса и Кея не хотелось. Им и своих проблем хватало с головой. Прибегать к мозгоправам тоже желание не было — с детства питала к ним лютую ненависть. А Себа... Смотрел своими глазами-пуговками так рьяно и искренне, что Лу не могла держать эмоции.       Не уберегла. Не уследила. Не защитила. И как теперь смотреть в зеркало с утра, телохранитель?       Слёзы лились градом. Лу ревела, как маленькая девочка, обняла щенка, ища защиты от злобного мира, как в детстве, с уходом отца. Дождь любезно укрыл её слёзы, пряча Лу от всего мира. Девушка укрыла щенка в своё худи. Холодные капли тушили обоженные стены крематория.       Следующим утром был устроен национальный траур. Лу впервые со смерти отца облачилась в чёрное платье с налётом 60-х. От Йонаса последовала размазанная улыбка и его: «чопорная английская леди». Кей качал головой, сжимая цветы.       Вокруг собрались люди. Советница Сарду, возглавлявшая новую республику Нью-Пари, её приближенные, служащие, инквизиторы и простые граждане — чьи-то братья, сестры, родители, друзья. Кардинал Юнал вёл процессию. Гудели затянутые песнопения и стихи. Траур расползся по плечам всего города, но, как назло, небо было таким ослепительно ясным, как в день бойни.       Настал момент прощания. Цветы ложились на монумент. Лу выбрала пионы. Подходя ближе к плитам, она чувствовала дрожь в ногах и мысленно ругала за это — Лу запрещала себе плакать. Иво этого бы себе не позволил. Он бы держал маску до конца. Каждый тихо прощался с близкими. У Лу было лишь одно, болезненно выведенное: «Счастья в следующей жизни».       На мосту запелась протяжная, доштормовых времён песня. Каждый набирал в ладонь пепел погибших и развеивал, видимо, в дань традиции бросать в могилу горсти земли.       Новая жизнь на золе хорошо растёт.       Отделиться от толпы удалось не без помощи Кея — к сожалению, они вдвоём всё ещё были одними из главных героев переворота. Не о такой популярности она мечтала.       Позже они с Себастьяном шли по протоптанной тропе как впервые — путь к экокапсуле казался забытым. Будто бы сад умер вместе с Иво. Осыпался жасмин. Потускнел эдельвейс. Лу шла медленно, босиком, держа каблуки в руках — уж лучше по камням, чем сдирать ноги окончательно в кровь. А Себастьян, радующийся разнообразию запахов и тропинок, резвился в траве. Ребёнок.       Лу села на скамейку, бросив туфли на землю, и оглядела всю округу. Как на картинках в оранжерее. С её последнего прихода здесь высадили новые цветы: внимание привлекла статица и разноцветные анемоны. Место силы, в котором наконец можно было дать волю мыслям. Лу прикрыла глаза, находясь в полузабытье-полумедитации.       Вот оно. Чувство умиротворения. Принятие.       Уведомление пискнуло из кармана, и Лу с раздражением достала телефон.       М. М.: «Обернись»