Люди детям не игрушки

Меня выпнули из детдома после восемнадцатилетия, всучив пакет с хуевой тучей документов, рюкзак со шмотьём и ключи от однушки в самой жопе Петербурга. Я правда думал, что был готов к этой жизни, но прелести судьбы, видимо, так не считали, с издевательской усмешкой подкидывая мне самые разнообразные сложности. Одной из них было: устроиться на постоянную работу. Пойти учиться в институт я и не мечтал, красочно представляя, как повешусь через полгода от недосыпа, усталости и абсолютной безысходности. В армию меня, к счастью, не взяли из-за астигматизма. Ожидаемо, в моём районе работу я не нашёл. Зато нашёл за три пизды колена, на юго-западе Питера на заводе. Из которого меня попёрли через неделю, так как: "Ты себя видел, пацан? Подохнешь через месяц, а повесят всё на меня!". И я этого не отрицал, я был щуплым дрищем. Нет, для моего роста у меня было нормальное телосложение, но я всё равно был худым, как палка. Поэтому следующим моим пунктом стало задрипаное кафе, где я добросовестно отработал официантом целых три недели, ровно до тех пор, пока разной степени похабности приставания от посетителей (как женщин, так и мужчин) не завершились попыткой подкараулить меня после смены и затащить в тёмный переулок с однозначной, всем известной целью. К моему счастью, к сожалению того мужика, мне удалось вывернуться и убежать. Бегал я весьма быстро, а, как известно, рождённый бегать – пизды не получит. И душевной травмы на всю жизнь тоже. Уволился на этот раз я сам. Дальше по списку – был администратором в мелком тату-салоне, в котором работали две милые девушки: одна делала тату, вторая – пирсинг. Там я по пьяни проколол ухо, и теперь в правой мочке красовалась серёжка с крошечной стекляшкой, мастерски выдающей себя за настоящий бриллиант. Уволиться мне пришлось через месяц, когда к моей работодательнице, что я галантно провожал до дома поздно вечером, заявился бывший и чуть не избил меня до полусмерти, недвусмысленно дав понять, что место на кладбище рядом с моими родителями вполне может пополниться ещё одним деревянным крестом. Изрядно помотавшись по городу, я правда не нашёл ничего приемлемей вакансии горничной в пятизвёздочном отеле. Смешно? Возможно. Но мне было не до смеха, когда есть стало просто напросто нечего, свет вырубили позавчера, а завтра вырубят даже холодную воду. Я смотрел на это с позитивом, без которого вряд ли бы вообще выжил. В отеле со мной работали многочисленные молоденькие красавицы, что липли мухами, ведясь на мою милую мордашку, но кроме слащавого флирта мне ничего не светило, ибо не было у меня ни огромного особняка за городом, ни мерседеса, ни восьми нолей на счету. Но мне этого и не нужно, пока в столетнем холодильнике есть по меньшей мере три съедобных предмета, а из крана льется холодная, но зато вода, а не ржавая жижа, после которой можно сдохнуть от чего-то типа брюшного тифа. Я преспокойно убирал номера около двух недель. А потом в триста шестнадцатый люкс заселился Он. Я не очень часто встречал людей, которых мог назвать высокими, но Он был выше меня примерно на десять сантиметров. Под крутыми брендовыми балахонами Его телосложение трудно было определить, но я сразу понял, что Он ходит в зал, минимум три раза в неделю. Руки чесались запуститься в русые кудри, но Он сам все время расчёсывал их своими музыкальными пальцами, усыпанными кольцами и печатками, стоящими наверняка сразу три состояния. Улыбка не слетала с Его лица: такая милая и очаровательная; но в мою сторону Он всегда скалился по-хищному плотоядно. Глаза цвета свежескошенной травы искрили игривым задором, но на меня Он смотрел, как дементор, высасывая душу, заставляя внутренности сжаться, а сердце рухнуть в пятки то ли от страха, то ли от смущения. После такого описания можно решить, что у меня синдром главной героини, и в то время я бы, честно сказать, тоже так подумал. Но забегая вперёд, сейчас я говорю, что нет, мне всё это не показалось и не было у меня дефицита внимания. А ведь лучше бы был. Антон Андреевич Шастун жил в люксе уже неделю. Ну. Как сказать, жил. Отсыпался после ночных тусовок, ради которых, видимо, и приехал в Питер. По словам портье, он всегда приезжал с двумя, а то и тремя девушками и дорогущим пойлом либо рано утром, либо глубокой ночью. А к полудню все эти девушки (и, если мне не померещилось, даже смазливые пареньки) уже уходили, довольные и явно не рассчитывающие на дальнейшее общение с высоким красавчиком. На мне пару раз был его номер. Когда я зашёл к нему впервые – это было около четырёх часов вечера, как раз, когда Антон уходил, – ожидал увидеть перевёрнутую комнату, развороченный мини-бар, полнейший срач, может даже камшот... У него было относительно чисто. У меня даже челюсть отвисла от удивления: единственный беспорядок, который я наблюдал – расстеленная кровать: одеяло валялось наполовину на полу, а подушки лежали в изножье. Вот и всё. Приятная неожиданность. Я быстро убрался, как и во второй раз через пару дней. За неделю, что он жил здесь, мы ни разу не пересекались, тем более не разговаривали. Тот день я запомнил, наверно, на всю свою жизнь. На меня третий раз повесили его номер. Ещё только два часа дня, так что я решаю оставить его напоследок, чтобы, не дай Бог, не пересечься с Шастуном. Спокойно отдраиваю свои шесть номеров и к половине пятого добираюсь до трёхсот шестнадцатого. Звучно стучу, чтобы точно было слышно. Тишина – Антон уже ушёл. Открываю дверь, закатываю тележку, беру пипидастр (какое дебильное название) и принимаюсь смахивать пыль со всех поверхностей, виляя задницей под попсу в дешевеньких наушниках, подаренных соц-педагогом Серёгой на выпускной из детдома. Привстаю на носочки, чтоб дотянуться до шкафа, опускаюсь. Поворачиваюсь, намереваясь дойти до подоконника, и вскрикиваю, резко отскакивая и ударяясь спиной о деревянную дверцу. Одним движением выдергиваю наушники. Антон стоит, привалившись к дверному косяку ванной, и смотрит на меня оценивающе, ухмыляется каким-то своим мыслям, поднимая, наконец, плотоядный взгляд зелёных глаз на голубые, мои. Я втыкаю на него, как ягнёнок на волка, и не смею даже шевельнуться, загипнотизированный изумрудами, что не отрываются от меня ни на секунду. Он снова пробегается по мне цепким взором и, хмыкнув, говорит: – Что ж ты здесь забыл со своей модельной фигуркой, Синеглазка? – глубокий баритон льется патокой мне в уши, но я, не дав себе окончательно поплыть, шумно вдыхаю и, наконец, отмираю: – Простите за беспокойство, Антон Андреевич, я не знал, что Вы в номере. Давайте зайду позже.. – блею еле слышно, мысленно давая себе подзатыльник за дебильное смущение, расползшееся по моему лицу алыми пятнами. Двигаюсь суетливо к тележке, но останавливаюсь как вкопанный после его властного "стоять". Удивлённо смотрю на Шастуна и гулко сглатываю, наткнувшись на пристальный взгляд. – Продолжай убираться, я не буду мешать. – Л-ладно. Я принимаюсь застилать кровать, молясь, чтобы он меня не повалил на неё, потому что, судя по его выражению лица, он как раз это и собирается сделать. Но Антон стоит, всё также, привалившись плечом к косяку, и просто наблюдает за мной. Полностью закончив уборку, я поворачиваюсь к нему, смотрю вопросительно, будто спрашивая разрешения на дальнейшие действия, а он, вдруг, улыбается так ласково, что по спине расползаются крупные мурашки. – Умница, – одно слово – и все внутренности скручиваются в тугой узел, а дыхание сбивается. Я опять краснею, а Он, заметив моё смущение, тепло смеется и подходит практически вплотную, кладя ладонь оцепеневшему мне на плечо. – Спа-сибо? – полувопросительно отвечаю я. Он снова смеется. – Знаешь, Синеглазка, у меня есть для тебя очень заманчивое предложение, – Его взгляд опять становится пожирающим, и я снова чувствую себя добычей перед хищником. – Недавно мне пришлось уволить свою домработницу за воровство. И сейчас мой дом зарастает грязью, – вкрадчиво начинает он, поглаживая меня по плечу и не отрывая глаз, лишь мельком глянув на мои губы, – и мне кажется, что ты идеально подходишь на роль моей новой горничной. Не переживай, платить я буду раза в три больше, чем здесь. Я слегка подвисаю, рассматривая вблизи черты его очень даже красивого лица. Понимаю, что нужно ответить хоть что-нибудь, но, будучи ребёнком из детдома, не могу не заподозрить подвоха. – Но почему я? У меня практически нет опыта, я работаю тут всего четвертую неделю, – говорю полу-шепотом, облизывая свои обкусанные сухие губы, не смея шелохнуться. – Я только что оценил твои способности, и меня они полностью устроили, – Он складывает руки на груди и смотрит на меня так, будто мы с ним поспорили на миллион долларов, и Антон заранее на сто процентов уверен, что победит. – А если я тоже буду воровать у Вас? – аргументы в моей, казалось бы, опустевшей башке материализуются сами собой, без моего вмешательства. Мозг кричит, что это отличный шанс срубить бабла, а подсознание воет сиреной, напоминая о социальном неравенстве, коррупции и другой ерунде, что с каждой секундой уплывала в потоке бессвязных мыслей о забавных кудряшках, милой родинке на носу и розовых пухлых губах. – Если будешь, я придумаю, как тебя наказать, – усмехается так неоднозначно (или мне кажется?), после чего я снова сглатываю почему-то обильно выделяющуюся слюну и глупо хлопаю ресницами, прибывая в небольшом ступоре. – Но не думаю, что мне придется это делать. Ты минуту назад честно признался мне в отсутствии опыта, учитывая такое шикарное предложение. Либо ты сумасшедший, либо слишком инфантильный, но мне это даже нравится, – пробегается по моей худощавой фигуре цепким взглядом, задержавшись на шее и показательно облизываясь, а в следующее мгновение отходит от меня на несколько шагов, поворачиваясь боком и делая вид, что не пытался раздеть меня глазами секунду назад. Я нервно выдыхаю, сжимая и разжимая пальцы, чтобы немного прийти в себя. – А если я откажусь? – с импровизированного урока этикета от одноклассницы в третьем классе я, каким-то образом, запомнил только то, что истинная леди обязана отказаться от ухаживаний кавалера три раза. Ни больше, ни меньше. Извинитесь, а когда это я заделался истинной леди? Честно признаться, я даже не знаю чего хочу. Нет, конечно я бы согласился на такое и вправду заманчивое предложение, но предчувствие в груди настойчиво заставляет сомневаться, от природы не доверяя всему незнакомому, а тем более – влекущему незнакомому. Слишком это всё подозрительно. Слишком велик страх обжечься. – Хм.. Тогда мне придется похитить тебя и взять в рабство, – говорит это так буднично и спокойно, пожимая плечами, будто так и будет, если я откажусь. Я опешил. Он ведь это не серьёзно? Становится как-то не по себе. Мало ли, что у этих мажоров может быть на уме? Его лицо не меняется с секунд десять, но потом Антон всё-таки не выдерживает и звонко смеется, закидывая голову, обнажая острый кадык, при виде которого у меня опять скапливается слюна. Он ржёт где-то с минуту, пока я растерянно переминаюсь с ноги на ногу и стремительно краснею вплоть до скрытых формой ключиц, – Ну ты даёшь, Синеглазка. Я шучу, расслабься, – он смотрит на меня, сверкая широкой белозубой улыбкой и яркими изумрудами задорных глаз. – Теоретически, я мог бы это сделать, но не переживай, с тобой я собирался договориться по-хорошему, – смущённо потупив глаза, теребя пальцами форменный фартук, я думаю о том, как же по-идиотски дал себя наебать. – Ну так что, Синеглазка? – почему-то я до сих пор ни разу не обратил внимания на это прозвище, – Поедешь со мной в Москву? Надо было ответить "нет". Но я согласился. ### Уже через два дня я оказался в его коттедже. Он был шикарен и просто невероятно огромен. Увидев, как я открыл в удивлении рот, Антон удовлетворённо хмыкнул и, хлопнув меня по плечу, разрешил осмотреться. Сперва я обошел дом вокруг и оглядел немалых размеров задний двор, заканчивающийся лесом вместо забора. Цветов здесь не было, но был охренительно красивый декоративный лесок. Сразу было видно, что ландшафтный дизайнер и обустройство сада стоили Шастуну целого состояния, хотя для него это, наверняка, копейки. Я гулял по вымощенным плиткой тропинкам около двадцати минут, разглядывая каждое деревце по отдельности. Прямо в сердце этого лесочка я нашел милый маленький прудик, в котором даже разглядел рыбок и лягушек. Поумилялся. Опомнился. Развернулся и пошёл исследовать гигантский загородный дом (который мне, между прочим, придется убирать в одиночку!). В особняке было три этажа: минус первый, первый и второй. На первом этаже была просторная гостиная с высокими потолками и настоящим камином, супер-современная кухня, одна из четырёх ванных комнат, целый банный комплекс с купелью и отдельным выходом к уличному бассейну на заднем дворе, крытая терраса со спуском к тому же бассейну и комната отдыха, оборудованная больше под мини-кинотеатр. На этом же уровне находился гараж с четырьмя крутыми тачками, в марках которых я не шарил, но всё равно знатно охуел. И это только первый этаж? Пиздец. Ещё с улицы я заметил, что весь дом усыпан панорамными окнами и состоит из них чуть ли не наполовину. Изнутри это выглядело намного эффектнее. Я поднялся на второй этаж. Сразу узнал по Антоновым наводкам хозяйскую спальню, которая не отличалась ничем особенным от других комнат (разве что огроменной кроватью), хотя я не особо-то её рассматривал, ссыкуя наткнуться на Шастуна, умотал исследовать остальной этаж. Встретил несколько гостевых спален: три или четыре, я не считал; приличных размеров спортзал с навороченным оборудованием, которым я понятия не имел, как пользоваться; игровая зона с кучей кресел-мешков, подушек и шикарным телевизором, плойкой, компом и так далее; Его кабинет с афигенным видом из большого окна; ещё две ванные с джакузи; и выход на широкий балкон, походящий на вторую террасу. Вывод: я закончу убирать этот домище к семидесяти годам. Прекрасно. Наконец, спустился на минус-первый. Стиральная зона, склад, да две пустующих мини-квартирки для прислуги, одна из которых, видимо, была моей. В них было всё, что нужно для того, чтобы лишний раз не попадаться на глаза хозяевам: кухонька с двухместным столом, кровать-полуторка, небольшой шкаф и крошечная ванная комната с душевой кабиной, унитазом и раковиной. Я охренел, потому что это было в сто раз лучше, чем тот гадюшник, в котором я в̶ы̶проживал. Антон был прав. Это шикарное предложение. Ещё больше я обрадовался, когда он сообщил, что весь коттедж мне убирать не нужно, а только несколько комнат, в которых хозяин бывал регулярно. В остальных убирался клининг, что приезжал раз в месяц. Позже я узнал, что помимо меня тут работал личный повар, приходящий раз в два дня на три-четыре часа; водитель, работающий по вызову; садовник, который приезжал раз в две недели поухаживать за декоративным леском и прудиком. Но жить здесь на постоянной основе предстояло только мне. Немного стремновато, но ничего не поделаешь. Дни потекли спокойно и размерено. Я ежедневно убирался, иногда выполняя его, Антона, мелкие поручения; Он почти каждый день ездил на работу, иногда оставаясь дома. Несколько дней в неделю Шастун и вправду тренировался в зале, после чего неизменно шёл в заранее растопленную мной сауну (когда я топил её впервые, чуть не спалил дом и боялся, что меня уволят, но он только поржал и снисходительно потрепал по голове), после чего иногда плавал в уличном бассейне. Он устраивал тусовки с многочисленными друзьями, на которых я старался не появляться, но если так происходило, то Антон не особо меня замечал, лишь изредка странно поглядывая в мою сторону, неоднозначно подмигивая. Я списывал всё на алкоголь и кальян, под которыми ко мне могли начать приставать многие его гости, но мне это не мешало, так как я мог просто спуститься к себе и запереть дверь на замок. Так я не заметил, как прошло полтора месяца. К тому моменту я уже абсолютно привык к своему распорядку, работе и к его раздевающим взглядам. Мы с Антоном почти никогда не общались. Лишь изредка он спрашивал что-нибудь нейтральное обо мне или сам рассказывал какую-то ерунду о себе, типа аллергии на крупы и любви к баскетболу. Мне было вполне комфортно за исключением дефицита общения с внешним миром. Нет, у меня было два выходных в неделю: вторник и суббота, но мне всё равно не хватало внимания, так как я привык к огромному количеству людей вокруг себя. Иногда разговаривал с поваром, иногда с садовником, иногда с помощницей, периодически заезжающей к Шастуну, но мне всё равно было скучно. Немного напрягало то, что вне выходного мне запрещалось покидать территорию особняка без разрешения. Даже банально съездить в магазин. Кормил меня здешний повар, готовя мне отдельно и тоже сразу на два дня вперёд. Все необходимые вещи я должен был покупать в выходные или в крайнем случае заказывать доставку к воротам, ибо возможности выйти за них у меня не было. Антон объяснял это тем, что я всегда нужен ему под рукой, даже когда его нет дома, потому что "кто-то должен присматривать за домом и выполнять все мои поручения". Странно, но я не спорил, потому что спорить, глядя в горящие похотливым блеском глаза, не представлялось возможным. Постепенно я свыкался с жизнью в особняке, привыкал к преобладающему одиночеству и потихоньку терял немногочисленных друзей, что остались у меня ещё с детского дома. Никому не нравилось общаться (даже по телефону) с затворником, буквально живущим на работе, и я прекрасно их понимал, как и то, что в скором времени вся моя жизнь будет сосредоточена здесь. С ним. ### Понедельник. Десять вечера. Завтра у меня выходной, и я уже планировал свой следущий день в городе, заранее радуясь предстоящему походу по магазинам. Денег теперь у меня водилось намного больше, чем раньше, и я абсолютно не бедствовал, позволяя себе даже больше необходимого и потихоньку откладывая на учебу. Антон Андреевич снова умотал на какую-то вечеринку ещё в начале седьмого, а все свои обязанности я закончил ещё три часа назад, так что у меня был целый свободный вечер, который я решил всецело посвятить себе любимому. Неспешный ужин, просмотр сериала, душ и вот в пол первого на меня начинает накатывать сон. Уже лёжа в кровати, я одним глазом смотрю какое-то сновидение, когда почти отключившийся мозг вдруг вспоминает, что на кухне, где я убирался в самом конце, до сих пор горит свет. Страдальчески простонав, я все же выползаю на первый этаж и бреду до освещенной кухни, чтоб выключить свет, как вдруг слышу негромкое копошение у входной двери. Выглянув в коридор, я почти облегчённо вздыхаю. Не грабители и ладно. Всего лишь... – Антон Андреевич? Он еле стоит на ногах, прислонившись к дверному косяку, и старательно снимает с себя обувь, наступая носками на пятки, но все время промахивается. Услышав мой голос, Антон медленно поворачивается и застывает, не сводя с меня глаз, и вот тут-то я вспоминаю, что свет пошел выключать в одних пижамных штанах на голое тело, потому что был уверен, что до утра в доме один. Тихонько ойкнув, Я обнимаю себя руками и прочищаю горло, привлекая его внимание к своему лицу. – Вам что-нибудь нужно? С пару секунд подумав, он молча мотает головой, так и не оторвав от меня взгляда, и продолжает стоять на месте. Чуть помешкав, я желаю ему спокойной ночи и удаляюсь восвояси, пытаясь переварить этот его волчий взгляд. Он довольно часто так на меня смотрел, но менее некомфортно мне от этого не становилось. Уже в своей комнате мне почему-то сильно захотелось выпить чего-нибудь успокаивающего, поэтому перед сном я решаю заварить травяной чай, который купил у милой старушки на рынке в свой последний выходной. Спустя десять минут, из маленького заварочного чайничка исходит потрясающий ягодно-лесной аромат, а я с наслаждением прикрываю глаза, вдыхая его полной грудью. – Ещё не спишь? От неожиданности я звонко взвизгиваю и разворачиваюсь к двери, радуясь, что не успел взять в руки горячую чашку. Высокая фигура стоит всего в трёх метрах, привалившись спиной к стене. Почему-то я только сейчас в полной мере ощущаю давящую тесноту своей комнаты, в которой двум взрослым людям нереально сохранить социальную дистанцию. – Антон Андреевич? – хриплю от испуга. – Что Вы тут делаете? Он тихонько хихикает, явно развеселенный моей реакцией, и, не стесняясь, разглядывает мой по-прежнему голый торс. Только сейчас я замечаю, что Шастун уже успел принять душ: мокрые волосы и серый махровый халат – тому свидетели. – Знаешь, я был в душе, – нечеткая, пьяная речь режет по ушам. Обычно он говорит громко и разборчиво, а сейчас растягивает каждое слово, при этом проглатывая некоторые буквы, – и почему-то думал о тебе. Мне казалось, ты не настолько худенький, совсем миниатюрный, как статуэтка. К концу фразы у меня уже полыхали уши, а сам я неосознанно сжался под его взглядом, вновь обнимая себя руками. Антон делает всего пару маленьких шагов ко мне, но я тут же всем телом напрягаюсь, не зная чего ждать от пьяного мозга. – Я всегда боялся к тебе прикасаться, настолько хрупким ты мне кажешься. Нервно сглатываю, когда холодные пальцы почти невесомо оглаживают мою щеку. Теперь он стоит на расстоянии двадцати сантиметров, а я задыхаюсь от его пронзительного взгляда. – Что Вы делаете? – все, на что мне хватает смелости. Он совсем ничего такого не делает, но меня почему-то охватывает благоговейный ужас. До меня только сейчас доходит, что я нахожусь совершенно один в доме с мужчиной на много сильнее меня, который прямо в этот момент большим пальцем касается моей нижней губы. Невольно дергаюсь, уходя от его пальцев, и уже хочу отстраниться, чтобы отойти на как можно большее расстояние, но тут с двух сторон от меня на стол опираются две руки, не позволяющие даже лишнего движения в сторону сделать. – Ну куда ты убегаешь, Синеглазка? Я настолько тебе не нравлюсь? Он наклоняется ко мне совсем близко, и я судорожно вдыхаю остаточный запах алкоголя и поджимаю губы. Он смотрит на меня как оголодавший зверь, который уже поймал свою добычу и буквально через секунду вгрызется в нее зубами. Странное щекочущее чувство в животе спустилось ниже, а мой взгляд на мгновение упал на мягкие, ничуть не обветренные губы. – У тебя когда-нибудь были парни? Вопрос застал меня врасплох, заставив впасть в секундный ступор. Я отчаянно не хотел понимать и принимать то, чем наверняка закончится эта сцена, поэтому выбрал наилучшую тактику: притвориться мертвым, чтобы подобравшийся слишком близко хищник потерял интерес. – Синеглазка, не испытывай моё терпение, отвечай, когда я тебя спрашиваю, – чуть рычаще шипит он практически мне в губы. Я судорожно сглатываю и всё-таки поддаюсь: – Н-нет, – восторженный вздох сверху запускает армию мурашек по спине и шее. Я стараюсь смотреть сквозь Антона, чтобы не увидеть голодный блеск в болотного цвета глазах. – Хочешь сказать, что с твоим-то смазливым личиком, ты по девочкам? – явная насмешка в голосе задевает, но я не осмеливаюсь высказывать претензии в своем положении. – И много их у тебя было? Он насильно поднимает мою голову, вцепившись пальцами в подбородок, и безмолвно заставляет смотреть в глаза. Я снова молчу. Тут его взгляд озаряется догадкой, и Он снова расплывается в чеширской улыбке. – Так ты у нас маленький невинный цветочек? Я продолжаю молчать и, не выдержав, опускаю глаза в пол. – Ну чего ты, Птенчик, не обижайся, – ласково гладит меня по волосам, а потом и вовсе зарывается в них носом, шумно втягивая воздух. Я вздрагиваю от неожиданности. – Это ведь так хорошо. Ты ещё совсем чистый и невинный, но у тебя всё ещё впереди, – ведёт носом по виску и скуле, с каждой секундой всё крепче стискивая меня, словно чувствует, что я вот-вот начну вырываться. – Не надо, пожалуйста, – делаю первую попытку осторожно выпутаться из настойчивых объятий. – Антон Андреевич, Вы пьяны. – А, – он не отпускает, но хотя бы немного отстраняется, озадаченно нахмурив брови, – да. Прости, – стоит мне облегчённо выдохнуть, как Антон сжимает меня крепче прежнего, прижимаясь теперь всем телом, и наклоняется к уху, – я, наверно, пугаю тебя. Да! Господи, да, блять! Пугаешь! Однако, вслух я только задушенно всхлипываю и теперь стараюсь вырваться, не скрываясь. Железная хватка не позволяет нормально вдохнуть, вызывая лёгкие приступы паники, отчего я начинаю брыкаться сильнее, а его объятия становиться настойчивее. – Тш-ш-ш, тише, Птенчик, не бойся меня, не бойся, – не шептал, а словно внушал мне его голос. За своими бесполезными стараниями, я даже не заметил, как успокаивающий бред плавно перешёл в лёгкие поцелуи в шею, ключицы и подбородок. На мгновение я теряюсь, неосознанно подставляясь под ласки, а Антон удовлетворённо мычит, впиваясь в мою тонкую кожу уже менее трепетно. Его руки с готовностью обвивают мою талию, губы оставляют фиолетовые пятна на шее, а язык тут же их зализывает. Я захлебываюсь в ощущениях, его касания отзываются сладкой истомой внизу живота, но как же это все неправильно. В моем воображении всегда была картинка моей любимой будущей девушки, которая будет безумно меня любить, а не... Пьяный двухметровый мужик, да ещё и мой начальник. – Антон Андреевич, не надо... – Тише... – словно в бреду шепчет он, неожиданно прикусывая мочку уха и проходясь языком по сережке. Руки сползают с талии ниже и с силой сжимают мои ягодицы. Я взвизгиваю, рефлекторно упираясь ладонями ему в грудь. Пора заканчивать. – Хватит! Перестаньте, Вы же пьяны! Разумеется, никакой реакции от него не следует. Антон до острой боли прикусывает мое плечо и, воспользовавшись моим секундным замешательством, оттаскивает к кровати, с размаху швыряя меня на постель. Становится по-настоящему страшно. Если смотреть правде в глаза, то сейчас Антон может сделать со мной все, что его пьяной душе угодно, и я абсолютно никак не смогу ему помешать. На глазах сами по себе наворачиваются слезы страха. Я всхлипываю и начинаю брыкаться и орать из последних сил. Пусть никто меня не услышит, но хотя бы ему это может как-то помешать. Впрочем, оказывать какое-никакое сопротивление удается не долго. Тяжёлая пощёчина опускается на щеку, а затем длинные пальцы обвиваются вокруг моей шеи, намертво придавливая к подушке. – Закрой свой рот, пока я не нашел, чем его тебе заткнуть. Он наваливается на меня всем своим весом, прижимая к кровати и не позволяя даже шелохнуться. Бесцеремонно стаскивает остатки одежды и некоторое время молча рассматривает меня, продолжая удерживать одной рукой за шею. Помимо страха просыпается обжигающий уши стыд. Он – первый, кто видит меня абсолютно голым. Хочется прикрыться хотя бы руками, но я боюсь, что если отпущу кисть, сжимающую мое горло, то Антон точно меня задушит. – Какой же ты красивый, – завороженно шепчет, оглаживая мой живот, совсем рядом с пахом. Крепкий узел завязавшийся внутри спустился ещё ниже. – И мой. – Нет. Пожалуйста отпустите, – еле слышно шепчу я. Говорить с пережатым горлом сложно и больно. И страшно – вдруг опять ударит. По щекам и вискам скатываются первые горячие капли. – Ну тише, Птенчик, – неожиданно нежно мурлычет он мне в ухо, отпуская наконец шею и позволяя свободно вдохнуть. – Я не сделаю тебе больно, ты, главное, не сопротивляйся, и тогда получишь столько же удовольствия, сколько и я. Таким жалким и беспомощным я не чувствовал себя никогда. От этой мысли ещё более жалко всхлипываю. Антон Андреевич продолжает покрывать мое лицо мягкими поцелуями. Слизывает с уголков глаз и щек слезы, ненавязчиво, даже чересчур бережно, оглаживая моё тело, но при этом не опускаясь ниже живота. Я невольно начинаю расслабляться и привыкать к этим касаниям. Попытки сопротивления изрядно вымотали, а стресс только добавил усталости. Через несколько минут я уже робко, но все же отвечаю на лёгкие поцелуи, провожу ладонями по широким плечам, скрытым махровой тканью халата. Антон осторожно отстраняется, стягивает его, открывая моему взору рельефы своего подкачанного тела, и снова нависает над разморенным мной, втягивая в тягучий влажный поцелуй. Его руки постепенно спускаются, оглаживая то бедра, то ягодицы. Несильно сжимают, пощипывают, не причиняя боли, а лишь больше распаляя. Наконец, касаются моего полувставшего члена, проходясь по всей длине. Я дергаюсь, испуганно перехватывая руку, но Шастуну это явно не нравится. – Убери руки, – шипит предостерегающе, прикусывает мою шею, и я прижимаю запястья к груди. – Умница. Наклоняется, целует низ живота, спускается ниже проводя языком по всей длине, а после проходится по стволу лёгкими покусываниями, заставляя меня задушенно пискнуть, а мой член предательски отозваться на манипуляции. Довольный моей реакцией, он улыбается многообещающе и вновь накрывает мои губы глубоким поцелуем, на который не ответить не получается. Отлипает от меня буквально на секунду, чтобы цепким взглядом обвести комнату, и, заметив что-то на тумбочке у кровати, победно хмыкает и тянется за тюбиком крема для рук с запахом персика. Я успеваю только ошарашенно вылупиться на него, прежде чем меня бесцеремонно и до обидного легко переворачивают на живот и слегка вздергивают за бедра, заставляя прогнуться. Как в тумане слышу щелчок крышки. Проходит не больше десяти секунд и ложбинки касается обильно смазанный палец, чуть надавливая на вход. Я снова кричу, пытаясь отползти от настойчивого касания, и меня снова ловят, за бедра притягивая обратно. – Т-с-с, ну куда ты, Птенчик? Сейчас нужно совсем чуть-чуть потерпеть, а дальше будет очень приятно, обещаю, – томный голос так горячо шепчет на ухо, гипнотизируя и не позволяя даже шелохнуться, а пальцы чистой руки вновь оплетают горло, предупреждающе надавливая. Страшно до жути, но ещё страшнее ослушаться. Первый палец входит туго, а я сжимаюсь отчаянно, глотая слезы. По заднице прилетает обжигающий шлепок, сопровождаемый грубым "не зажимайся", и я изо всех сил стараюсь расслабить мышцы. Второй палец проталкивается почти сразу за первым, а я громко всхлипываю, когда Антон разводит их "ножницами". Он совершает несколько поступательных движений, каждый раз меняя угол, а когда я вскидываю голову, не сдерживая стона, не скупится на похвалу, несколько раз надавливая на сладкую точку, чтобы вырвать из меня побольше стонов. Третий палец вставляет резко, нетерпеливо, вынуждая зашипеть от лёгкой боли, но уже через пару минут активной стимуляции простаты, кроме ярких вспышек небывалого наслаждения, я больше ничего не ощущаю. До финиша остаётся всего ничего, когда он вытаскивает пальцы, выдавливая у меня разочарованный скулеж. – Что, понравилось, маленький? – усмехается так ядовито, а меня терзают смешанные чувства. – Сейчас будет ещё лучше. Какой же ты красивый, весь распаленный, раскрытый, растянутый под меня... Боже, почему я раньше тебя не трахнул? Кусает меня за лопатку, за плечо, за шею, оставляя на теле яркие отметины. Руками мнет задницу, разводя половинки в стороны открывая для себя максимальный доступ. У меня нет сил. Ни сопротивляться, ни подставляться. Организм явно не выдерживает, до искр перед глазами хочется кончить, и мне только и остаётся жалобно скулить, прося неизвестно чего. Смазанная кремом головка члена тычется в растянутое колечко мышц, а на шею уже практически привычно ложится широкая ладонь. Антон толкается резко и до конца, звонко впечатываясь яйцами в промежность. Боль простреливает до позвоночника, а я вою в подушку, захлебываясь слезами. Он больше не разменивается на нежности, сразу начиная толкаться быстро и глубоко, порыкивает от удовольствия и совершенно не обращает внимания на мои страдания. – С-сука, какой же ты узкий, – свободной рукой он сильно сжимает бедро, отнимая возможность уходить от болезненного проникновения, нанизывает меня на свой член так, как ему нравится, даже не замечая моих слабых сопротивлений. – Так хорошо принимаешь член. Будешь теперь не только домработницей, но и моей личной маленькой шлюхой. Бля-ять, я буду трахать тебя когда захочу, где захочу и как захочу. Грубые толчки становятся привычными, а головка внутри через раз попадает по простате, заставляя подвывать уже от удовольствия. Ноющая боль уходит на задний план, а поугасшее возбуждение возрастает стократно. Рука на шее неожиданно сжимается почти полностью перекрывая доступ к кислороду, и теперь я не ощущаю ничего, кроме толстого члена, раз за разом растягивающего бархатные стеночки, грубо входящего в подставленный вход. Глубоко, быстро, так, как надо, чтобы довести до предела, до отключившегося мозга, до громких стонов, срывающихся на визг. – Кончи, – хрипит в ухо, – я же знаю – ты можешь, – ускоряется, кажется, до максимума, иногда сбиваясь с темпа. – Кончишь только от члена в своей тугой дырке, или не кончишь вообще, понял? Я издаю какой-то протестующий скулеж, руками, чуть ли не раздирая простыни. Сжимаюсь на члене, вырывая стон и у себя, и у него. Плачу то ли от крышесносного кайфа, то ли от переизбытка чувств. Не хватает совсем немного. Антон продолжает втрахивать меня в кровать до поджимающихся пальцев ног, и по ставшим более глубокими и отрывистыми толчкам, понимаю, что он тоже на пределе. Он входит по самое основание, вжимаясь в меня яйцами, и обильно изливается внутрь, удерживая меня за бедро. Я взвизгиваю от пронизывающего все тело необъяснимого удовольствия и кончаю, так ни разу к себе не прикоснувшись. Сперма разливается в животе теплом, а Антон не позволяет отстраниться до тех пор, пока я не приму каждую каплю его семени, которого, по ощущениям, слишком много. Он шумно выдыхает мне куда-то в шею и с пошлым хлюпом выходит, ещё какое-то время наблюдая, как из моей растраханной дырочки вытекает тонкая белая струйка. Встаёт с кровати, подбирает свой халат и, накинув его на плечи, выходит за дверь, не оборачиваясь, не говоря ни слова. Просто уходит, оставляя меня одного со своими мыслями. Грязного. Сломленного. Использованного. Я тихо всхлипываю, укладываясь на бок и подтягивая колени к животу. По бёдрам стекает липкая сперма. Его сперма. Вот тебе и хорошее предложение, выгодная сделка. Надежда на добро в этом испорченном мире разбивается вдребезги.