Люди детям не игрушки

Лёгкая тянущая боль сзади не проходит даже после часового принятия душа и доброй порции заживляющего крема. Я стараюсь выполнять все действия механически, не задумываясь об их причине. Благо слез больше нет. Они закончились ещё ночью, а голова опустела, оставляя только безразличие ко всему окружающему и голые факты. Меня изнасиловали. Лишили девственности жестоко, грубо, так ещё и по-пьяни. Таким грязным, использованным и никчёмным я не чувствовал себя никогда. Даже в детдоме. Хотя мнение о том, что большинство детдомовских детей бесчувственны и злы, чистой воды миф. В моем детдоме нас всегда весьма успешно старались объединить в одну большую семью. Ещё ночью приходит мысль, что оставаться здесь я больше не смогу, а потому нужно как можно быстрее и, желательно, как можно незаметнее собрать вещи и свалить отсюда хоть к чертовой матери. На часах десять утра, когда я почти заканчиваю сборы, а дверь в мою комнату медленно открывается. Антон выглядит слегка помятым, но в целом обычно: небрежно-идеально и чуточку надменно. Почему-то сердце подкатывает к горлу, и я забиваюсь в самый дальний от прохода угол, переживая маленький приступ тахикардии. – И куда ты намылился? – спрашивает, будто от скуки, а не от большого интереса. Его лицо ничего не выражает, да я и не возьмусь сейчас прямо смотреть ему в глаза. – Я увольняюсь, – надеюсь он услышал мой полушепот-полуписк. – С чего вдруг? – Вы что, не помните, что сделали вчера? Еле заметная ухмылка выбивает из лёгких воздух. Всё он помнит. – Ты не можешь уволиться. – В-всмысле? – равнодушный голос и взгляд полный превосходства сбивают с мысли. – В прямом, Птенчик, – Антон делает шаг вглубь комнаты. – Разве ты забыл про трудовой договор, который подписал в самом начале? Ты работаешь на меня год, или, в противном случае, я имею право подать на тебя в суд и потребовать компенсацию. – Тогда я подам в суд на Вас, – голос предательски дрожит. – За изнасилование. Он подходит вплотную, едва касаясь пальцами моей щеки. Я зажмуриваюсь, ожидая пощёчины, удара или ещё чего похуже. – Птенчик, суд в наше время стоит дешевле элитной шлюхи. Тело пробивает крупная дрожь. Антон видит это, ухмыляется криво, и на секунду меня охватывает ужасом: вдруг он сейчас захочет повторить вчерашний вечер. Но вместо этого Антон медленно делает два шага назад, улыбается мне своей самой обворожительной улыбкой и молча уходит, захлопывая за собой дверь. Я обессиленно сползаю на пол, пытаясь унять тремор во всем теле. ### Всю следующую неделю я шарахаюсь от Антона как от прокаженного. Стоит тому появиться в поле моего зрения, и я либо замираю на месте, притворяясь предметом интерьера, либо меня примагничтвает к самому дальнему темному углу, из которого я выжидаю, когда опасность покинет зону видимости. Другого не дано. К слову, "опасность" все это время не то что не трогает меня, а вообще не обращает внимания на мое существование. Я словно исчез для него, и мне бы искренне порадоваться, но я отчего-то нервничаю лишь больше, ожидая подвоха. Антон не говорит со мной, не даёт каких-то дополнительных указаний, даже не смотрит на меня, и, спустя несколько недель, я со скрипом признаюсь себе, что даже скучаю по его долгим пристальным взглядам. Ловлю себя на мысли, что порой начинаю заглядываться. На широкую мускулистую спину. На русые вьющиеся пряди, спадающие на лоб. И даже на милую родинку на носу. Однажды он даже поймал меня за разглядыванием, застав тем самым врасплох – настолько я привык к полному игнорированию. А когда он приводит в дом симпатичную высокую блондинку и скрывается с ней в своей спальне, к горлу подкатывает ком, а сердце предательски сжимается. Этот странный интерес, влечение... Так не должно быть. Это неправильно. Этот человек изнасиловал меня и теперь держит здесь против воли, он должен вызывать у меня ненависть и отвращение, но... Из ярких негативных эмоций у меня разве что обида. За то что воспользовался. За то что бросил там одного. За то что делает вид, будто меня не существует. И, может быть, ещё страх. Каким бы привлекательным Антон не был – бояться очередной жестокости от него я, наверно, не перестану никогда. Даже приезжий персонал, чьим обществом я довольствовался раньше, перестал реагировать на меня. Я вижу это сочувствие, плещущееся в глазах повара и садовника, которых очевидно заставили меня игнорировать. Но они ни разу не предпринимают попытки хотя бы намекнуть мне, что на моей стороне. Даже когда Антона нет в доме. От этого становится в разы хуже. Я получаю всё чего хочу, стоит мне попросить охранников или заказать самостоятельно, но не имею никакой возможности связаться с внешним миром. Мне кажется, я начинаю сходить с ума. Я все время нахожусь в одном доме с человеком, который полностью игнорирует моё существование. Порой ловлю себя на мысли, что хочется просто встать перед ним и закричать в лицо, что я здесь! Я живой человек! Почему на меня не обращают внимание после нескольких месяцев облизываний взглядом? Неужели всё это время Антон просто хотел получить мое тело, а после забыть? Но почему тогда он не отпускает меня? Охрана у ворот не единожды ясно дала понять, что теперь меня никуда не выпустят без сопровождения. Но зачем всё это? Зачем?! Чтобы я свихнулся здесь от безысходности и нехватки общения? Уж лучше пусть всё будет как раньше, чем как сейчас. Когда дверь моей комнаты с лёгким скрипом отворяется, я, даже не поворачиваясь, понимаю, кто это. Коленки моментально подкашиваются, но из лёгких вырывается облегченный выдох. Вот и пришел конец игре в игнорирование, спустя почти целый месяц. К спине прижимается чужой торс, а сильные руки оплетают талию и прижимают теснее. – Заждался? Молчу. В моей голове маленькое стихийное бедствие, кажется, разрушает последние клетки мозга. Я не должен хотеть этого. – Я вижу, как тебе тяжело, – проводит носом за ушком. – Отпусти себя, Синеглазка, ты ведь хочешь. Я дал тебе время понять это, и, судя по твоим взглядам, ты всё понял. И я отпускаю. Подставляюсь под вездесущие поцелуи. Чувствую, как ладони сжимают задницу, как мокрые пальцы скользят в пульсирующую от желания расселину. Как меня снова утыкают лицом в подушку, а смазанный член с оттяжкой входит на всю длину. Чувствую грубые толчки, терзающие простату и вырывающие жалкий скулеж. Его горячее дыхание и хрипы в затылок. Длинные пальцы, сжимающие бедра и оставляющие синяки. Ощущаю, как его губы и зубы покрывают все доступные участки кожи багровыми засосами и укусами. Как член вбивается глубоко внутрь, заливая в меня сперму, как я в полубреду кричу, выплескиваясь на кровать. Чувствую поощряющий мокрый поцелуй в губы и липкость, стекающую по бёдрам и яйцам. И как за Антоном снова захлопывается дверь, тоже чувствую. ### Антон вставляет небольшую пробку, запирая внутри меня свой эякулят. Довольно странный фетиш, но мне он, разумеется, нравится. Мысль о том, что я буду носить в себе его семя и помнить, кому оно принадлежит восторгает нас обоих. – Умница. От похвалы, даже спустя столько времени, тело прошибает приятной дрожью. Я поднимаюсь со стола и оглядываю кабинет в поисках трусов. – Это ищешь? – Антон вертит в руках мои серые боксеры, и я протягиваю руку, чтобы забрать их. – Секундочку, – он отводит руку в сторону, не давая дотянуться. – У меня есть ещё один подарок. Удивлённо вздергиваю брови. Какое может быть дополнение к анальной пробке? Шкатулка от неё вроде бы уже пустая, в черном пакете тоже ничего нет. Шастун выдвигает другой ящик стола, вытаскивая оттуда маленькую белую коробочку и вкладывая мне в руки вместе с моими трусами. Надеваю белье и только потом начинаю вертеть в руках упаковку. Беспроводные наушники. Что-то новенькое. До этого Антон ограничивался только подарками сексуального характера, которые обязательно тестировал со мной. Видимо мой удивленный взгляд заставил его пояснить: – Ты же упоминал, что у тебя наушники еле дышат. Ну да. Было дело. Я собирался помыть окна в гостиной, но мои старенькие наушники, видимо, были против и долго не хотели работать. Собственно, за нервным тормошением аппаратуры меня и застал Антон, поинтересовавшись о проблеме. – С-пасибо, – от смущения, неожиданно настигшего, спотыкаюсь, вызывая у мужчины улыбку. – Не за что, – пожимает плечами, натягивая последний элемент одежды – толстовку – на голый торс. – Всё, иди, Синеглазка, мне работать надо. Выхожу из кабинета, виляя задницей от неудобства: пробка хоть и не большая, но ощутимая. На лице непроизвольно расползается счастливая улыбка. Я уже привык к тому, что после секса становлюсь Шастуну безразличен. Привык к своей роли домработника "с привилегиями". И его холодность вне постели больше не доставляет столько боли и обиды, как в самом начале. Но это не отменяет того, что я к нему чувствую. Как бы ни пытался абстрагироваться, как бы ни старался мыслить рационально, я не мог все время отрицать свою глубокую симпатию и даже некоторую привязанность. Иначе быть не могло. С этим человеком я провожу девяносто пять процентов своего времени, и он просто не мог не стать частью моей жизни. Мы занимаемся сексом чуть ли не каждый день уже на протяжении четырёх месяцев. Антон все время где-то рядом: то зажмет меня у стены, вылизывая рот; то поймает на лестнице, чтобы руками довести до слез возбуждения и издевательски отправить работать неудовлетворённым; то затащит к себе в комнату и оттрахает до потери реальности. Ещё он любит, запихать меня к себе под стол в своем кабинете и заставить сосать ему, пока он подписывает какие-то важные документы, параллельно тягая меня за волосы. А иногда я просто сижу на коленях, грея его член во рту, пока он поглаживает меня по голове. Однажды он даже трахнул меня в бассейне, когда я вышел во двор, чтобы подмести террасу, а он как раз решил поплавать. Возможно, это нездоро́во. Возможно мы оба больные на голову. Но я уже не вижу своей жизни без Антона, а он – без моего тела. Меня немного пугает, что я готов смириться с чем угодно, лишь бы он продолжал уделять мне внимание. Но это все не важно, если он продолжает хотеть меня. Не важно и то, что в груди ноет, когда он улыбается мне или проявляет малейшие знаки внимания, поджигая крошечные огоньки надежды на что-то большее. А потом он же эти огоньки заливает водой, каждый раз выставляя за дверь сразу после оргазма, периодически привозя с вечеринок разных парней и девушек, стоны и крики которых разлетаются по всему дому, или просто иногда ясно давая понять, что я не больше, чем хорошая игрушка. Игрушка, которая, рано или поздно, обязательно надоест. ### – Антон Андреевич... – Тихо. Сейчас сам всё увидишь. Я, мягко говоря, в замешательстве. Антон весь день ведёт себя странно. Сначала уехал ни свет, ни заря, потом вернулся, вручив в руки коробку с одеждой, заставил переодеться в, как оказалось, приталенный костюм-тройку. Пробежался оценивающим взглядом, удовлетворённо хмыкнул и, отпустив пошлый комментарий про то как содрал бы с меня этот костюм и... кхм, потащил с собой в машину, усаживая рядом и запрещая задавать вопросы. Всю дорогу лапал меня, наслаждаясь моим смущением из-за присутствия водителя, а теперь раздевает меня глазами в лифте какого-то высокого застекленного здания. – Бля, забыл, – вдруг спохватывается Антон, вытаскивая из кармана маленькую коробочку. Открыв её, он достает маленькую серебряную сережку-гвоздик с приличным сапфиром и протягивает мне: – Надень это и выкинь свою стекляшку. Я молча принимаю явно дорогое украшение и аккуратно заменяю им медицинскую сталь в ухе. Антон довольно улыбается. Наверняка красиво смотрится. Стеклянные двери разъезжаются, впуская нас в просторный, богато обставленный зал. Небольшое количество людей, одетых в роскошные одежды, шведский стол и снующие с подносами с шампанским официанты заставляют неуютно поежиться. Антон обвивает одной рукой талию и притягивает ближе к себе, не позволяя дернуться в сторону. – Антон Андреевич, что Вы делаете? Здесь же столько людей, – шепчу, чтобы услышал только он, но тот почему-то только усмехается звонко и зарывается носом в мои волосы. – Птенчик, не переживай, гомофобия – только для бедных, здесь никто и глазом не поведёт. Легче отнюдь не становится. Антон хоть и убирает руки, все равно не разрешает от себя отходить. Неспешно проходит по залу, вежливо здороваясь со всеми присутствующими, выхватывает у официанта два бокала и протягивает один мне. – О-о-о, какие люди в нашем захолустье! – громогласный голос заставляет слегка вздрогнуть и обернуться на его источник – огромный бородатый мужчина в смокинге. – Антон Андреевич, ты какими судьбами ко мне? – Да как же я мог не прийти, Илья Андреевич? Ты ж так звал, я уж думал – здание без меня обрушится. – Так я каждый год тебя так зову, а у тебя всё дела, да дела какие-то... – он обрывается посреди предложения, наткнувшись взглядом на скромно стоящего рядом меня. – Ах вон оно что... Ты, Антон Андреич, пришел тут своим питомцем перед нами хвастаться? – Ну Илья-я... – наигранно осуждающе тянет Антон, вновь притягивая меня к себе, уложив руку на талию. – Ну прости-прости, – басисто смеётся мужчина, – ты же знаешь – шутки у меня такие. Как же тебя, красота неземная, зовут? – спрашивает, повернувшись ко мне, а я, стушевавшись под пронизывающим взглядом, невольно прижимаюсь теснее к Антону и робко представляюсь. Даже руку протягиваю, но Илья Андреевич рушит все мои планы на нормальное "мужское" рукопожатие, поворачивая мою ладонь тыльной стороной вверх, поднося к своему лицу и легко касаясь губами. – Чудно́й он у тебя какой, – усмехается он, снисходительно оглядывая меня, еле стоящего на ногах от напряжения, и выпуская мои пальцы из железной хватки. – Ты смотри, Антон Андреич, далеко Арсюшку от себя не отпускай, а то его точно тут споят да по кругу запустят, симпатяжку такого... – я шокированно распахиваю глаза, теснее прижимаясь к Антону. – Ну всё-всё, чего ты на меня глазёнки свои голубые пучишь, шучу я! Шутки у дяди Макара такие! Но ты, Антон Андреич все равно присматривай за ним – уведут и глазом моргнуть не успеешь. Я б и сам его... – Антон предупреждающе склоняет голову чуть в бок, и мужчина понимает его без слов. – Всё-всё, не смею больше мешать, развлекайтесь, – уходит, вроде добродушно посмеиваясь, но от слов его у меня против воли подрагивают руки. Антон, покачав головой, хмыкает и утягивает меня к шведскому столу. – Не трясись так, Синеглазка. Пока я рядом – ничего тебе не сделают, – лыбится самодовольно, закидывая в рот тарталетку с черной икрой. – Отдыхай и не парься. Если вдруг начнут катить яйца спокойно отвечай, что пришел со мной, андерстенд? – Да... – заторможенно киваю, изучая глазами гору еды на столе. – А Вы что, куда-то уходите? – вдруг спохватываюсь, жалобно уставившись на Антона. Тот с моего вида умиленно хихикает и, потрепав меня по волосам, уверяет, что вернётся через пятнадцать минут, сразу, как только уладит деловой вопрос с партнёром компании. К счастью, остаток вечера меня больше никто не трогает, если не считать женщину средних лет в длинном мятном платье, которая поинтересовалась, с кем я пришел. Очевидно, я даже в новом деловом костюме выглядел скорее как красивый аксессуар, а не независимое лицо. Антон находит меня у большого шоколадного фонтана, в который я как раз увлеченно окунаю огромную клубничину на шпашке. – Веселишься? – Вы пробовали клубнику в шоколаде? Я сегодня первый раз попробовал, и это обалдеть как вкусно, ой... то есть, очень... вкусно, – от детского восторга даже забываю про субординацию, но Антон совсем не злится. Снисходительно улыбается, рассматривая мое немного перемазанное в шоколаде лицо, а потом перехватывает руку со шпашкой, притягивая клубничину к себе и обхватывая губами, снимает ее с палочки, демонстративно прожевывая и наблюдая за моей заторможенной реакцией. – М-м-м, ты прав, – облизывает губы и берет со стола салфетку, вытирая сначала свои губы, а затем и мои, – неплохо. А я, замерев как птенец перед удавом, только и хлопаю глазами, позволяя ему заботливо стереть с моего лица остатки шоколада. – Думаю, на сегодня достаточно, так что можем ехать домой. – Хорошо. Уже в машине Антон вдруг убирает руку с моего бедра, открывает отсек между передними сидениями и вытаскивает из него небольшой черный подарочный пакетик, перекладывая его мне на колени. Для меня не составляет труда понять, что это. В таких пакетах он всегда дарил мне разного рода секс-игрушки. Но обычно он делал это в уединенной, порой даже интимной обстановке, в которой мог сразу этот "подарок" применить по назначению, а никак не в салоне автомобиля с водителем. – Открывай, – приказной тон немного напрягает, но ослушаться я не осмеливаюсь, заглядывая в пакет. – Вы серьезно? Телефон? Что это за новости? – Считай это поощрением за хорошее поведение сегодня, – говорит это, уткнувшись в свой смартфон, даже не удостоив меня взглядом. Привычная картина после совместного времяпровождения. – Отказы не принимаются, и только попробуй появиться передо мной со своим старым кирпичиком. Лицо вновь разрывает улыбка. Пусть Антон и делает отстранённый вид, и отвечает холодно, но я почему-то уверен, что он еле сдерживается, чтобы не перевести взгляд, не посмотреть на мою реакцию. Снова загораются огоньки надежды. ### Из меня с пошлым хлюпом выскальзывают три длинных пальца, и я с нетерпением ерзаю, нависая растянутым колечком мышц над большим вздыбленным членом. Бедра уже мелко подрагивают от перенапряжения – удерживать равновесие со сцепленными мягкими наручниками за спиной руками крайне сложно. Антон, слава богу, не издевается, сразу помогает, придерживая ствол за основание и позволяя мне со стоном опуститься на головку. Видимо, ему настолько же не терпится как и мне. Обхватив ладонями мою талию, Антон резко насаживает меня на всю длину и блаженно выдыхает, закатив глаза. Я вскрикиваю от лёгкой боли – Шастун не любит тратить много времени на растяжку, поэтому первые минуты проникновения даются нелегко от невероятно распирающего ощущения давления. – Больше всего обожаю смотреть, как ты скачешь на моём члене, – ухмыляется Антон, вновь подкидывая бедра и входя, кажется, ещё глубже, хотя глубже уже некуда. Я сбиваюсь с медленного ритма покачиваний и чуть было не заваливаюсь на Антона, но тот укладывает одну руку мне на грудь, щипая пальцами сосок, а второй удерживает меня за бедро, подстраивая под свой жёсткий темп. Член через раз попадает по простате, заставляя с писком подпрыгивать, а потом резко опускаться снова. Очень хочется снять с рук наручники и упереться ладонями в широкую грудь, чтобы увеличить амплитуду, но Антон непреклонен. Наблюдает снизу, как я уже натурально прыгаю на нём, и лишь немного подмахивает бедрами, увеличивая глубину проникновения. Я отчаянно поскуливаю, безмолвно умоляя сжалиться. Ноги сводит от непривычной нагрузки, и я всё же теряю равновесие, падая в объятия Шастуна и вдыхая запах его одеколона у шеи. До финиша остаётся всего ничего, но сил – ещё меньше. Я беспомощно всхлипываю, дёргая руками в черных меховых наручниках. – Что, устал, Птенчик? – со смешком уточняет Антон и, не дожидаясь ответа, обхватывает меня руками, переворачивается и нависает сверху, тут же возобновляя прежний темп. Руки затекают, а поясницу ломит от неудобной позы, но это все затмевает ощущение приближающегося оргазма. Стоны и пошлые шлепки заполняют комнату. Антон ускоряется до предела, подхватывая меня под бедра и приподнимая таз над кроватью, чтобы было удобней толкаться. Очередное попадание по сладкой точке внутри, и я взвизгиваю, выплескиваясь на собственные грудь и живот. Оргазм заставляет обмякнуть в крепких руках и полностью отдаться жёстким фрикциям, которые после финала ощущаются ещё более грубыми. Антон совершает последние глубокие толчки и с глухим рыком кончает глубоко в меня. Я вскрикиваю, чувствуя горячий поток, наполняющий, кажется, до краев. Антон не спешит выходить, задерживаясь в таком положении на несколько минут, переживая последние мгновенья удовольствия. А потом укладывается на пискнувшего от боли в затекших руках меня и снова переворачивается на спину, так и не вытащив член. – Антон Андреевич? – сконфуженно привлекаю внимание, поджимая губы, когда на меня недовольно уставляется один приоткрытый глаз. – Подожди, Синеглазка, – хрипит Антон, вновь закрывая глаза. – В тебе так тепло и хорошо, не хочу выходить. Он произносит это уставшим, но довольным голосом, а я скоропостижно заливаюсь краской, сбиваясь с дыхания. Никогда не привыкну к его пошлостям. – Птенчик, будешь ёрзать – у меня снова встанет, прям в тебе, – угрожающе шепчет Антон, когда я в очередной раз пытаюсь пошевелить, по ощущениям, отсохшими руками. – Наручники, – тихо хнычу я, не в силах даже нормально попросить снять их. Антон сегодня в хорошем настроении, а потому, только снисходительно фыркнув, дотягивается до ключа на тумбочке и освобождает мои руки, даже ласково растерев запястья. Я чуть ли не мурлычу от кайфа – на подобные нежности после секса Шастун как правило скуп. Однако наваждение длится не долго. Всего через пять минут обнимашек Антону вдруг звонят с работы, и он тут же скидывает меня, начиная куда-то собираться. На меня почти не смотрит. Говорит по телефону своим серьезным тоном начальника и вскоре покидает комнату, даже не удостоив меня взглядом. Я только тихо вздыхаю, медленно поднимаюсь с кровати и начинаю одеваться, периодически морщась от лёгкой боли сзади. В такие моменты я почему-то чувствую себя абсолютно ненужным. Порой тяжело переносить такие быстрые перепады его настроения, но у меня не то чтобы когда-то был выбор. Антон всегда берет то что хочет, а после выбрасывает за ненадобностью. Страшно даже подумать, что когда-нибудь он выкинет и меня. Не просто за дверь своей спальни, а вообще. Из своей жизни. Навсегда. ### Музыка и громкие разговоры с улицы доносятся даже до моей комнаты, но мне это мешает не сильно. Закончив свои повседневные обязанности, я валяюсь на кровати, залипая в телефон (подаренный Антоном) и слушая музыку в наушниках (подаренных Антоном). В такие дни Шастун разрешает закончить пораньше, чтобы не мозолить глаза многочисленным гостям, а я – от лишнего недовыходного отказываться – не дурак. Айфон звонко брякает новым уведомлением и я, вздрогнув, открываю диалог с Шастуном. Антон Андреевич, 21:34 Поднимись к нам. Сухо и без излишеств. По-другому общаться в переписке он, как будто не умеет, но мне не привыкать. Выползаю из своей комнаты на свет божий, параллельно удивляясь тому, что в мае в такое время ещё не совсем темно. К моему счастью, в этот раз Шастун не стал устраивать каких-то тематических вечеринок на двести плюс человек, хотя и не сказать, что он раньше практиковал подобное. Сегодняшнее мероприятие больше смахивало на дружеские посиделки с королевским размахом. Около пяти человек у бассейна, который на этот вечер оборудовали мигающими светодиодными лентами, сладкая парочка с бокалами вина на шезлонгах и четверо, включая хозяина дома, рядом с мангальной зоной на составленных "квадратом" диванах и креслах. Я подхожу к компании, останавливаясь у кресла, в котором вальяжно развалился Антон, покуривая кальян со стола в середине. Бегло оглядываю присутствующих: все мужчины примерно одного возраста с Антоном, и все явно при больших деньгах. И все, завидев меня, одновременно начинают громко смеяться и улюлюкать. Шастун же широко улыбается и манит пальцем поближе, а, как только я подхожу вплотную, резко дёргает за руку, заваливая на себя. Я не успеваю сориентироваться, падая на одно из широко расставленных колен, и тихо ойкаю, когда он обнимает меня свободной от кальяна рукой, прижимая к себе. – Ну нихуя себе, Шаст, – хихикает один из мужчин, изумлённо рассматривая покрасневшего от смущения и стыда меня. – И долго ты от нас эту куколку прятал? – Антон только многозначительно хмыкает и проводит рукой по моему бедру, позволяя мне спрятаться от многозначительных взглядов, уткнувшись в его ключицу. – Ой, да какой же котёночек, – продолжает ярко умиляться тот, в целом, кроме смущения, не вызывая у меня отрицательных эмоций. – Ну всё, Журавль, прекращай, он же сейчас совсем в Антоху впитается, – усмехается, сидящий рядом с ним парень с кучей татуировок. – И чё, прям в любое время дня и ночи ноги раздвигает? – гремит низкий голос с противоположного дивана. Этот мужик, может и не выше Антона, но явно шире во всех смыслах, занимает добрую половину дивана и с самого моего появления не прекращает раздевать глазами. Со стороны другого дивана доносится смех и совсем не укоризненное "ну Я-ярик", а Антон лишь добродушно фыркает, видимо, не собираясь отвечать. – Не, ну если так, то я б тоже себе такого хотел, – продолжает тот, – Шаст, одолжи мне его на недельку, клянусь вернуть целым и невредимым, разве что чутка покоцанным. Я испуганно дергаюсь, но хватка на талии становится просто железобетонной, а через секунду рука вовсе исчезает с тела, оставляя неприятное ощущение уязвимости. Антон коротко смеётся и осторожно сталкивает меня с колена, заставляя встать рядом. Я цепляюсь за него взглядом в недопонимании и совсем не хочу видеть похабную морду огромного мужика сзади. – Ну-ка покружись, Птенчик, – приказывает Антон, даже не глядя мне в глаза. Без лишних слов послушно выполняю, два раза медленно оборачиваясь вокруг своей оси. За совместные месяцы Антон приучил к беспрекословной покорности, а может я просто опрометчиво доверяю всем, кто мне нравится. С диванов опять доносятся шутливые улюлюканья, а Антон, отпустив очередное "умница", затягивается кальяном. – Хочешь его себе? – спрашивает у громилы, облизывающего меня взглядом. – Антон Андреевич... – дрогнув голосом, хочу ему напомнить, что я не вещь, но меня перебивают: – Хочу. Сам предложишь цену? Я успеваю только широко распахнуть глаза, прежде, чем сзади раздается слащавый женский голосок. – Анто-оша-а! Чего ты тут тухнешь? – высокая симпатичная блондинка в промокшем купальнике встаёт за креслом Шастуна, обнимая того за шею и притираясь носом к виску. Я ее уже видел здесь раньше. С Антоном. – Не хочешь со мной поплавать? – Я скоро присоединюсь, – отвечает ей, глядя ровно мне в глаза. – Иди, Ир, не морозь попу, она тебе ещё пригодится. – Как и тебе, – блондинка целует Шастуна в линию челюсти и убегает обратно к бассейну, а мне почему-то очень хочется убить ее. Или умереть самому. Возвращаю внимание к, кажется Ярику, который, по-моему, уже мысленно разложил меня на всех поверхностях просторной террасы. Антон молчит, не торопясь с ответом на вопрос товарища. Становится в три раза неуютнее. Что если он обдумывает, какую цену можно за меня заломить... Если да, то придется защищаться самостоятельно. – Ну так что? – Перебьешься, – Антон улыбается, но говорит, кажется, предельно серьезно. – Ну чё ты жадничаешь, – хихикает со своего места Журавль. То ли он обкуренный, то ли для него вся жизнь – сплошной прикол. – Арс, иди к себе, – по ушам режет собственное имя. Я не помню, когда Антон последний раз обращался ко мне по имени. А обращался ли вообще? Тем не менее, дважды мне повторять не нужно. С огромным усилием не переходя на бег, я возвращаюсь к себе в комнату и сразу иду заваривать травяной чай. Срочно надо расслабиться. Когда ложусь спать, наверху все ещё слышен шум музыки и несколько голосов, но, видимо, пережитый стресс берет свое, и я проваливаясь в беспокойный прерывистый сон. До утра проспать мне, к сожалению, не удается. Распахиваю глаза, только-только заслышав лёгкий скрип двери. Неужели Антон передумал проводить эту ночь со своей Ирой? Со стороны входа не раздается ни звука. В темноте совсем ничего не видно и я поднимаюсь с кровати, чтобы открыть обзор на входную дверь. – Антон Андре...? Даже не успеваю договорить, потому что в один момент в меня врезается огромная мужская туша, придавливая к стене. В нос бьёт резкий запах перегара и меня чуть не выворачивает от отвращения. Чужие губы присасываются к шее, а лапищи беспорядочно сжимают части тела. Я начинаю орать и брыкаться, заранее понимая, что ни к чему мои сопротивления не приведут. Прекратить все это, спасти меня сейчас сможет только одно. Точнее один. – Антон! Единственное имя слетает с губ ещё несколько раз, прежде чем рот не накрывают потной ладонью. Вторая рука целенаправленно скользит в единственный предмет одежды на мне – пижамные штаны, – с силой сжимая ягодицу. Я сдавленно мычу и уже начинаю терять надежду, как дверь позади громилы громко захлопывается, а из-за его спины показывается Антон. – О-о, Шаст, здорова, – Ярик, видимо тоже замечает присутствие мужчины. – А я тут твою игрушку нашёл, ниче, если чуть попользуюсь? – речь едва ли членораздельная, но понять ее все же можно. Антон, вопреки моим ожиданиям, молча прислоняется к двери и смотрит на развернувшуюся картину. Мужик возвращается ко мне, проникая в штаны и второй рукой, а я не могу отвести взгляда с ухмыляющегося лица в двух метрах от моего. Почему он стоит? Почему просто смотрит, видя, как мне плохо? Громила, уже увлеченно наминая мою задницу, отрывается от моей обслюнявленной шеи и вновь поворачивает голову к Антону. – Присоединяйся, Шаст, чё ты? – хрипло гогочет. – Дырок у него на всех хватит! Антон никак не реагирует, продолжая стоять, но Ярика это походу только радует. Он сжимает меня со всех сторон с такой силой, что я и впрямь ощущаю себя тряпичной куклой. С глаз срываются первые слезинки, а с губ – всхлип. Как же противно. – Антон? – ноль реакции. – Пожалуйста, я не хочу... П-пожалуйста... По щекам текут слезы, горло дрожит, от сдерживаемых рыданий, а в голове только одно. За что он так со мной? Почему каждый раз причиняет столько боли? Почему ему плевать на меня? Мужик времени не теряет, довольно проворно для пьяного разворачивая меня лицом к стене и приспуская штаны. Ложбинки касается толстый сухой палец и меня прорывает. Почему я влюбился в самого бездушного человека на планете? – АНТОН! Последний ли это крик отчаяния или мольба к высшим силам... Мне уже без разницы. Я просто хочу, чтобы этот ад поскорее закончился, хочу почувствовать себя в безопасности, в любимых объятиях. Вот только этого не будет. Тело, прижимающееся ко мне сзади, вдруг исчезает, и я, потеряв опору, скатываюсь по стене на пол. Сквозь пелену слез вижу, как Антон с размаху бьёт мужика по лицу и, схватив за грудки, выталкивает из комнаты, захлопывая за ним дверь и щёлкая замком. Уже на грани истерики чувствую, как меня с легкостью подхватывают на руки и укладывают на кровать, прижимая голову к широкой груди, а руками оглаживая спину. Слезы градом стекают по лицу, а от рыданий содрогается грудь. Не могу дышать, закашливаюсь, ощущая, как сокращаются лёгкие в попытке выхватить хоть сколько-нибудь кислорода. – Ну всё, всё, тише, Птенчик, всё закончилось. Не уверен, что мягкий шепот и нежные поглаживания по голове мне не мерещатся, но в любом случае от них становится чуточку легче. – П-почему Вы см-мотрели? Почему н-не остан-навливали его? – слова вырываются сами собой, контролировать себя нет ни сил, ни желания. Футболка на плече, в которое я уткнулся уже насквозь мокрая, но слезы все никак не останавливаются. – За что... Не договариваю, чувствуя, как меня прижимают ещё теснее и начинают тихонько укачивать, словно маленького ребенка. Рыдания медленно стихают, слезы наконец-то кончаются и усталость все же берет своё. Антон так и держит меня в своих объятиях, молча поглаживая по спине и волосам, когда я начинаю проваливаться в такой необходимый сейчас сон. Уже сквозь пелену дрёмы слышу тихий шепот над ухом... А может это мне снится. – Прости меня. ### Я рассматриваю огромную абстрактную картину до самого потолка, пытаясь разглядеть в ней смысл. А в чем смысл, если смысла нет? Неужели кто-то правда видит какую-то потаенную истину в этой безвкусице? Невольно усмехаюсь, вспоминая старого товарища из детдома. Вот Женька бы сейчас точно начал затирать про внутренний мир и про то, что у всех свой взгляд на жизнь и эта картина безусловно тому самое прямое доказательство, ведь каждый найдет в ней что-то своё... Ничего моего я в ней не вижу, хоть и разводы на полотне весьма гармонично сочетаются цветами. – Только не говори, что тебе нравится эта мазня. Оборачиваюсь на незаметно подкравшегося Антона. Позов за его спиной собирает в аккуратную стопочку какие-то разноцветные папки на Шастуновском столе и, бросив лаконичное "до скорого", скрывается за дверью. Интересный у Антона, конечно, финансовый директор. – А зачем она здесь висит, если Вам не нравится? Антон только фыркает и пожимает плечами. – Отец повесил, ещё когда это был его кабинет, а у меня руки не доходят выкинуть. – Отдайте в какой-нибудь дом культуры, – задумчиво предлагаю, задирая голову, чтобы увидеть самую верхнюю часть. – Может хоть там в ней найдут смысл. Шастун коротко хихикает и берет меня за руку, выводя из своего кабинета. – Так и сделаю. Лифт быстро спускает нас на первый этаж и я снова жмусь к Антону, стараясь спрятаться от заинтересованных взглядов сотрудников. Мужчину они отнюдь не заботят, он уверено тащит меня к выходу, на ходу прощаясь с администратором на ресепшн. Сегодня Антон не стал вызывать водителя, объявив, что после поездки в офис мы заедем в какой-нибудь ресторанчик на набережной. В последнее время он довольно часто так делает и меня это не может не радовать. В такие моменты я вижу, что Антон тоже что-то чувствует ко мне, хоть он по-прежнему часто бывает груб и жесток. Конечно, абсолютно нормальными наши отношения всё ещё не назвать, но я верю, что люди меняются. И Антон сможет. Наверное. Немного напрягает, что мы совсем не говорим на тему наших отношений, мы вообще на какие-то серьезные темы никогда не разговариваем. Антон открыто даёт понять, что со мной что-то такое обсуждать не намерен, а я терпеливо жду, когда лёд тронется. Если тронется. Антон усаживается за свой любимый столик у окна и миниатюрная официантка тут же передает ему меню. Он так мило и дружелюбно ей улыбается. Мне он почти никогда так не улыбается. Я перебираю в руках серебряный браслетик с красивыми подвесками в виде разных предметов: сердечко, ключик, птичка, мешочек с долларами и клетка. Антон подарил. Есть совсем не хочется, наверно, закажу какой-нибудь салат и воды. – Антон Андреевич, что между нами? – вопрос вылетает сам собой, а я осознаю, что ляпнул, только когда мужчина поднимает на меня тяжёлый взгляд исподлобья и вздергивает одну бровь. – Я – твой начальник, ты – мой подчинённый. А у тебя есть какие-то сомнения? Будничный тон и небрежно брошенные слова режут по сердцу колкой обидой. И я перестаю следить за языком. – А Вы всех своих подчинённых трахаете? – страх получить за такую откровенную дерзость силён, но гнев и отчаяние сильнее. Не мог же я напридумывать себе того, чего никогда и не было. Антон вновь отрывает скучающий взгляд от меню и совсем недобро усмехается: – Птенчик, ты что, нарываешься? – тон ясно даёт понять: один неверный шаг – расстрел. Но меня уже понесло. – Ответьте хотя бы на один вопрос, – стою на своем, а у самого голос уже подрагивает от нервов. От ухмылки на его лице не остаётся ни следа. Он медленно поднимается из-за стола и, приказав мне сделать то же самое, тащит за локоть к выходу, а затем и к машине. В дороге он даже не кладет руку мне на колено, как делал абсолютно всегда, и я понимаю, что дома будет больно. Он редко поднимает на меня руку. Только если у него сильно плохое настроение, а я попался с каким-нибудь незначительным косяком, может дать сильную пощечину или, максимум, слегка придушить, прижав к стене. Но после он обязательно дарит мне небольшие подарки или даёт внеплановый выходной в качестве извинения. Но сегодня он очень злой. И это я довел его до такого состояния, так что побеспокоиться сто́ит. Машина остаётся брошенной во дворе, а меня чуть ли не за шкирку затаскивают на второй этаж в хозяйскую спальню и прижимают к ближайшей стене. – Больше не беси меня так, Синеглазка, – шипит прямо в губы, схватив за горло. – Ещё раз устроишь мне подобную сцену, и мало не покажется, ясно? – И что Вы сделаете? Убьете меня, если спрошу, нравлюсь ли я Вам? – кажется, я бессмертием простудился. Щеку обжигает хлесткая пощёчина, и я даже слегка кренюсь влево, но в волосы вплетаются пальцы, не позволяя упасть. – Посмотрите-ка, кто у нас хамить научился, – Антон чуть ли не рычит мне в лицо, больно сжимая в кулаке пряди. Свободная рука с силой давит на плечо, и мне ничего не остаётся, кроме как упасть на колени. Пальцы из волос пропадают, но только для того, чтобы быстро расстегнуть брюки и приспустить вместе с бельем, вытаскивая полувозбужденный член. Головка упирается в губы, а пальцы обхватывают челюсть, надавливая на щеки и заставляя открыть рот. Антон загоняет член резко, сразу на всю длину, до брызнувших слез из глаз. Зафиксировав мою голову, начинает грубо вдалбливаться в глотку, каждый раз утыкая меня носом в лобок. Давлюсь, но стараюсь прятать зубы, чувствую, как головка бьётся в заднюю стенку горла и изредка выхватываю немного воздуха. Слюна вперемешку с прекамом стекает по подбородку, а Антон ускоряется, не оставляя возможности дышать. Давлю руками на его бедра, в попытке отстранить его и он правда выходит. Выходит для того, чтобы вытащить из брюк ремень и, сведя мои запястья за спиной, связать их. Снова толкается до горла, глухо простонав что-то про теплый податливый ротик, и опирается ладонью на стену. Глотку саднит от грубых фрикций, а руки сводит от неудобной позы. Член твердеет, болезненно упираясь в ширинку, и я поскуливаю, пуская по стволу вибрацию. – Ты хотел знать, что между нами, – рычит Антон, делая более отрывистые глубокие толчки. Натягивает меня на член до упора и на несколько мгновений остаётся внутри. – Так вот я – твой хозяин, а ты – моя покорная шлюха. Шлюха, которая всегда задирает передо мной задницу, стоит мне только захотеть, – выходит почти полностью, неожиданно оттягивая головкой щеку и надавливая на нее большим пальцем. Тихо шипит и снова насаживает ртом на член до самых яиц. – Шлюха, которая сосёт мне до тех пор, пока я не кончу глубоко в тесное горлышко. Твои задница и рот целиком принадлежат мне и созданы только, блять, для меня. Антон вгоняет ствол в глотку, а я закашливаюсь, старательно пряча зубы. Удерживает меня за волосы, не позволяя отстраниться, и глухо стонет от наслаждения – ему всегда нравилось, как сокращается мое горло стискивая орган до поджимающихся яиц. – Знаешь, как я тащусь, когда твоя узкая дырочка пульсирует и сжимается на моем члене, или когда твое тесное теплое горлышко сдавливает головку, а язычок дотягивается до яиц, – он проводит пальцем по шее, задевая кадык. Меня откровенно ведёт от его слов, а может от недостатка кислорода. Тянусь языком к мошонке, надавливая кончиком на чувствительное местечко и вырывая очередной стон. – Да, вот так, детка, умничка. Он делает ещё несколько жёстких толчков и останавливается глубоко внутри, содрагаясь в оргазме. Сперма горячим потоком льется в горло и я послушно сглатываю все до последней капли. Собственный член уже болит от возбуждения, и я протяжно скулю, обращая внимание на себя. Антон в привычной манере усмехается и ещё несколько долгих секунд держит член у меня во рту, то ли чтобы запечатлеть в голове момент, то ли чтобы насладится моим унизительным положением и своей абсолютной властью надо мной. Отстраняется, отходя на несколько шагов, а я, потеряв опору, валюсь на пол, пытаясь восстановить дыхание. Перед глазами все мутит, а в голове только пустота и нереальное желание поскорее кончить. Дергаюсь, пытаясь расцепить руки и дотянуться до члена, но у Антона удивительный талант к связыванию. Я недовольно хнычу и жалобно смотрю на Шастуна. – Ну чего ты, маленький? Устал? – тихо угукаю и переворачиваюсь на живот, чтобы потереться возбуждением о пол. – Ну нет, Птенчик мой, мы ещё не закончили. Меня как плюшевую игрушку, подтягивают с пола и кидают животом на кровать. Джинсы вместе с бельем бесцеремонно сдирают, отшвыривая в угол, а на футболку вообще забивают, оглаживая расселину уже смазанными пальцами. Антон вставляет сразу два пальца, и я взвизгиваю от резкой боли – мы не так давно занимались сексом, но мышцы уже успели стянуться. Добавив ещё один палец, он наконец находит простату, несколько раз надавливая на сладкую точку и выбивая из меня громкие стоны. Пальцы исчезают, но их тут же заменяют членом, резко толкнувшись до звонкого шлепка яиц о промежность. Антон практически ложится на меня сверху, полностью накрыв собой, и грубо втрахивает в матрас, покрывая шею и плечи яркими метками. Я уже попросту вою в подушку, способный только выгибаться, подставляясь под фрикции, и повизгивать на особо глубоких толчках. Перед глазами плывут белые пятна, когда меня накрывает волной оргазма, слезы непроизвольно стекают по лицу, а я сдавленно пищу от чрезмерной стимуляции простаты и переставляю колени в попытке отползти от ставших слишком жёсткими проникновений, но Антон, недовольно рыкнув, дёргает меня за бедра назад ещё сильнее впечатываясь в меня пахом. Спустя ещё несколько таких фрикций он входит максимально глубоко в растраханную дырочку и обильно кончает внутрь, заставляя трястись плакать от потрясающего ощущения тепла, заполняющего меня до предела. Вся реальность вокруг превращается в сплошной белый шум. Я будто не сплю, но и не в сознании. Из транса меня вырывает Антон, обеспокоенно заглядывающий в лицо и явно не первый раз зовущий. – ...Арс, приём. Ты живой? Медленно моргаю, веки ощущаются свинцовыми. Пытаюсь что-то ответить, но изо рта вырывается только сухой хрип, раздирающий горло. Хочется спать и есть. И в душ, все тело потное и липкое. Антон словно читает мои мысли и, пробубнив что-то вроде "перестарался, блять", утягивает пластилинового меня в ванную, залезая со мной в душевой отсек. Я опираюсь на стену, пока он настраивает воду, и где-то на периферии подмечаю, что за все эти месяцы мы ни разу не принимали вместе душ, даже не занимались в нём сексом. Антон на удивление заботливо оглаживает мое тело мыльной мочалкой, абсолютно все делая за меня. Даже сперму свою смывает с моих бедер и задницы, в то время как я стыдливо прячусь в собственных ладонях. – Я думал, Вы меня побьете, – бездумно делюсь мыслью, даже не задумываясь, как на нее может отреагировать Антон. – "Ты", – отстраненно бросает он, занятый смыванием с меня пены. – М-м? – Хватит уже Вы-кать, Птенчик. Наедине обращайся ко мне на "ты", хорошо? И нет, хоть ты и сам знаешь, что я иногда бываю резок, но до такого точно не опустился бы, – Антон быстро ополаскивается сам и выключает воду. – Я и сейчас не должен был так сильно тебя... В общем, извини. Я замираю, не в силах совладать с шоком. Этот человек способен признавать свои косяки? Это точно Антон? В общем-то, в лёгком потрясении я нахожусь до конца дня. А Антон, будто чувствуя, что мне необходимо время, не трогает, на весь вечер скрывшись в своем кабинете. ### Раньше я упоминал, что Антон владеет каким-то сверхчеловечным, прожигающим на сквозь, гипнотическим взглядом, который все время вводил меня в состояние страха, возбуждения, непонимания, смущения и дальше по списку. Теперь, стоя напротив высокого мужчины, не просто прожигающего, а испепеляющего меня одновременно презрительным, недоверчивым и оценивающим взглядом, я прекрасно понимаю в кого же пошел Антон. Шастун-старший нагрянул как снег в июле – неожиданно и совсем не вовремя. И все бы ничего: ну приехал к Антону отец – и приехал. Вот только сам Шастун-младший, за две минуты до этого спустившийся на первый этаж, где я заканчивал поливать комнатные цветы, и чересчур нервно велевший свалить к себе в комнату, посеял зёрнышко паники. Паники, что росла в геометрической прогрессии суровости взгляда, которым уже добрые пять минут меня одаривал Андрей Шастун. – Так ты, значит, домработник, – задумчиво говорит мужчина, пока я не знаю, куда себя деть, неловко перебирая пальцами серебряный браслет на руке. – Антон, зачем ты взял на эту работу парня? Разве девушка не лучше бы справлялась? – Во-первых, Арсений справляется с работой ничуть не хуже, а во-вторых, чтобы ты вдруг не подумал, что я трахаю персонал. Тебя же это так триггерит, – выплёвывает Антон, стоящий поодаль, недовольно сложив руки на груди. Андрей многозначительно фыркает и снова окидывает меня цепким взглядом. – Хочешь сказать, что его ты не трахаешь? – я невольно вздрагиваю и умоляюще смотрю на Антона. Тот, нервно сглотнув, отвечает что-то невнятно-отрицательное, сморщившись на очередную всезнающую усмешку родителя. – Конечно трахаешь, тут и сомневаться не в чем. – Арс, иди к себе, – грозный голос закипающего Антона не даёт и мысли о протесте, к тому же поскорее скрыться с переполненных презрением глаз – довольно заманчивая прерогатива. Уже на лестнице до меня доносятся повышенные голоса Шастунов, заставляющие притормозить и прислушаться: – Тебе самому ещё не надоело таскать в дом всяких шлюх?! – Тебе-то какое дело до моей личной жизни?! Захочу и оргию здесь устрою, а ты мне никак не помешаешь! – Да кто тебе запрещает, мое единственное условие – родить мне наследника, а в свободное время делай, что душе угодно! – Как же ты меня достал со своими наследниками! У тебя транснациональная компания, а не гребаная империя! – Либо ты берешься за ум и выполняешь мое единственное условие, либо я отдаю управление российскими филиалами другому человеку! – Папа, мне всего двадцать семь, ты слишком рано начал переживать, не думаешь? К тому же, если ты будешь устраивать скандал из-за каждой моей игрушки, то не факт, что тебе нервов хватит дожить до появления внуков. – Хорошо, я отстану от тебя, если ты пообщаешь, что этот твой... не больше, чем очередная побрякушка. И что рано или поздно ты избавишься от него. Я перестаю дышать, весь обратившись в слух. Сердце в груди незаметно разгоняется до лёгкой тахикардии... – Обещаю, не больше, чем... – Игрушка. – Да. ...И разлетается вдребезги. ### Думать нельзя. Вообще. Иначе мысли опять утекут не в то русло. Я монотонно складываю свои вещи в огромный мусорный мешок, периодически поглядывая на часы. 00:14. Времени ещё много. Нет, я не собираюсь выбрасывать всё своё барахло – не настолько свихнулся от боли. Просто это единственный способ, который позволит мне незаметно пронести вещи через охрану. В полшестого утра звенит будильник, и я подскакиваю, тут же согнушись от жуткой боли в голове – после ночи в слезах это обычное дело. Сегодня стандартный рабочий день, а это значит, что я, ровно как и всегда, выйду во двор с черным пакетом и сообщу охраннику, что иду выносить мусор, как делаю это каждый второй день. Он как всегда без лишних вопросов выпустит меня за территорию, а я как всегда поблагодарю его и пожелаю хорошего дня. Вот только в мешке будут мои пожитки, а я больше никогда сюда не вернусь. На столе в ряд аккуратно стоят коробка с айфоном, наушники, сапфировая сережка и браслет – Антоновы подарки. Презенты "другого характера" уложены в ящик стола, я не оставил себе ничего, что напоминало бы о нём. Каллиграфическим почерком заканчиваю выводить четыре слова на обычном белом листке, поудобнее перехватываю ничуть не лёгкий черный мешок и ровно в шесть часов утра закрываю за собой дверь с̶в̶о̶е̶й̶ комнаты, а затем и дома. Антон проснется ещё не скоро, а значит у меня есть фора в несколько часов. "Я устал быть игрушкой"