Люди детям не игрушки

Я перевожу задумчиво-скучающий взгляд в окно. Погода сегодня с утра обрадовала облачностью и сильным ветром, так что пейзаж получается не самый позитивный. В ушах белым шумом звучит монотонный голос психолога, к которому я обычно стараюсь прислушиваться, но сегодня совсем не тот настрой. Смешно. Скажи мне кто-нибудь два года назад, что я пойду к мозгоправу, я бы поржал. Но на деле же это решение стало одним из самых правильных поступков за всю мою жизнь. – Ша-аст, приём, – психолог, кстати, у меня был не самый обычный. С формальным общением мы покончили уже на третьем сеансе и стали неплохими корешами, что вряд ли нормально, но меня не то чтобы волновало. Меня полностью устраивал его подход, а его полностью устраивало, что я искренне стремлюсь к улучшению и, разумеется, плачу ему бабки. – Ты меня слушаешь? – Угу. – Понятно. О чем думы думаешь? – Павел Алексеич насмешливо откидывается в кресле и закидывает ногу на ногу. – Да ни о чем, в общем-то, – пожимаю я плечами, правда не зная, что ему ответить. Воля задумчиво кивает и делает пометку в небольшом блокноте, обтянутом черной кожей. Странно, но мне никогда не казалось, что он меня презирает или осуждает за мои "склонности" и проёбы. Я бы идентифицировал его как старшего брата, который прямолинейно соглашается с тем, что я долбаёб, а потом даёт советы и направляет поток мыслей в нужное русло. Конечно, я пришёл к нему из-за Арса. Зачем же ещё. Помню, как увидел его впервые. Почти год назад, в том отеле, где он работал горничным. Мне тогда показалось это смешным, но когда я застал его за уборкой собственного номера, еле предотвратил крепкий стояк при виде этой тощей задницы, виляющей в такт музыке в наушниках. Не успел сообразить, как предложил работу у себя в доме. Даже умудрился сочинить правдоподобную сказку про подворовывающую домработницу. Пришлось уволить вполне добросовестную женщину, но это стоило его согласия. Я не понимал этого странного влечения к мальчишке из детдома, но сильно хотел заполучить это голубоглазое создание. А отказывать себе в чём-то я не привык. С самого детства я получал все, что хотел. Помню, как в первый раз пришел к нему в комнату. Вернулся от Журавля пьяный в говно, а тут этот синеглазый стоит, голый по пояс. Совсем невинно так на меня смотрит, вопросы какие-то задаёт. Мне прям на месте башню сорвало, даже душ не помог. Тогда мне было откровенно плевать на его крики, слезы, слабые сопротивления. Я хотел получить своё, и получил. Так ещё и запер в собственном доме, пригрозив судом за невыполнение договора. Заранее ведь знал, как все будет. Знал и устроил всё так, чтобы не оставить мальчику выбора. Загнал его в клетку, не испытывая ни капли угрызений совести. Для таких как я такие как он становились мимолётным удовольствием, игрушками, которые потом обязательно придут в негодность. Мне казалось забавным незаметно наблюдать за его метаниями, непониманием и страхом в глазах. Я делал вид, что его не существует, а сам ликовал, когда замечал отчаяние на юном личике. Мариновал его, дожидаясь, когда он наконец отпустит себя, сдастся, а в нужный момент дожал, прогнул под себя и сделал покорной куклой, согласной на всё, лишь бы я уделял ему каплю внимания. Арс был не первым, с кем я проворачивал подобное. Но первым, кто сбежал от меня самостоятельно, не взирая на чувства, которые появлялись неизменно у каждого, кто был на его месте раньше. До этого я избавлялся от всех сам, и, честно говоря, намного быстрее, чем в этот раз. Просто выставлял их за дверь, тут же забывая и абсолютно не интересуясь дальнейшей жизнью. Помню, как странные эмоции начали одолевать меня при воспоминании о нашем первом разе. Они больше не приносили удовольствия. Я ощущал лишь тяжкий груз, давящий на душу, который не ощущал прежде ни разу. Да, я знал, что поступил аморально, но раньше такое меня не волновало, но спустя несколько месяцев плотного контакта с синеглазым у меня не появилось ни малейшего желания избавиться от него. Напротив, мне хотелось лишь больше проводить с ним время. И не всегда заниматься с ним сексом. Я ловил себя на мысли, что мне нравится не только его тело, а ещё и голос, смущенная улыбка, этот взгляд, полный обожания, от которого кололо сердце. Я не хотел признавать, но эти странные чувства пугали меня, заставляя порой превращаться в невыносимую скотину. Я не хотел испытывать к мальчишке того, что испытывал, поэтому порой обращался с ним ещё хуже, чем с другими. Я всегда был довольно тактильным человеком и любил долго тискать свои игрушки после секса, но с Арсением я хотел этого так сильно, что всегда переступал через себя, выгоняя из кровати каждый раз, лишь бы перестать ощущать эти эмоции, на которые всякий раз пробивало рядом с ним. Я приводил домой других парней и девушек, стараясь отвлечься от этих эмоций, но это никогда не помогало. Я был чрезмерно грубым в постели, нередко доводя его до слёз и скулежа, чем пытался наслаждаться, но только больше бесился от чувства собственной гнилости. Даже бил его, не сильно, но унизительно. Но потом он всегда бил меня в ответ своим тоскливым взглядом преданного щеночка, заставляя чувствовать себя последней скотиной и искупать вину деньгами, потому что иначе я не умел. Я ненавидел себя за то, как обращался с ним, и ненавидел его за чувства, что он постоянно пробуждает в моём сгнившем сердце. Я помню, как показывал мальчика своим друзьям. Словно демонстрировал новоприобретенную многофункциональную куклу, которой ни у кого больше нет. Хвастался им, даже не задумываясь, насколько это отвратительно – понимать, что тебя принимают за кусок мяса, а не за человека. Ярослав, которого я и так не особо переваривал, только подливал масла, предлагая перекупить его у меня. Я тогда посмеялся вместе со всеми, но сам тут же подумал, что ни за какие деньги не отдал бы ему своего Птенчика. Эта мимолётная мысль загрузила меня настолько, что, когда этот кусок дерьма чуть ли не изнасиловал Арсения у меня на глазах, я впал в ступор, пытаясь разобраться в своих эмоциях, в которых я утонул в тот момент. Первым порывом было убить Ярика на месте. Зарезать, задушить, забить до смерти – неважно. Он не имел права притрагиваться к моему. Это непреодолимое желание крови напугало меня, я не мог пошевелиться, потому что был уверен, что не смогу вовремя остановиться и тогда не оберусь проблем. Из окаменения меня вырвал Арсений. Своим криком. Даже не криком, а последним истошным воплем на грани истерики. Он кричал моё имя. Умолял меня о помощи. Именно меня. Я впервые почувствовал ответственность за него. Если я не помогу – не поможет никто. Концентрируясь на Арсе, я вытолкал Ярика за дверь и закрылся на замок, не потому что он мог вломиться обратно, а потому что боялся его убить, если всё же сцеплюсь с ним. Так отвратительно я не чувствовал себя никогда. Арсений задыхался от слез, не в силах даже встать, и я отчётливо понимал, что в таком состоянии он из-за меня, а не из-за Ярика. Я был виноват во всём, что произошло, и чувство вины поглотило меня с головой. Это был первый раз, когда я извинился перед ним. Не уверен, что он услышал меня, но всё же. Я держал его в своих руках и не смог уйти даже после того, как он уснул, оставшись в его комнате до утра. Ненормальная жажда мести наполнила душу. Я не стал искать Ярослава самостоятельно. У меня были для этого люди. Они же его и наказали. Жестоко. Но не убили – это ведь главное. Я постепенно принимал тот факт, что не смогу вычеркнуть Арсения из своей жизни, как я делал это с другими. Проводил с ним всё больше времени. Он стал моим первым спутником на благотворительном вечере Макарова. Я не брал туда даже Иру, а его почему-то захотелось показать московской элите во всей красе. Водил в рестораны и по магазинам, ссылаясь на то, что одному это делать скучно. Периодически дарил подарки, но все равно держался холодно и отстраненно, чтобы не выдать своих чувств. Помню, как он впервые осмелился надерзить мне, прямо в ресторане. Его, конечно же, интересовало происходящее между нами. Меня это тоже интересовало, потому что я искренне не знал, что ему ответить. А когда нашёлся, ему мой ответ явно не понравился, что мгновенно меня взбесило. Я не мог от него отказаться, но и признать, что нуждаюсь в нем – для меня значило признать своё поражение. Мне не нравились его вопросы, не нравилось придумывать отговорки и оправдания. Я утащил его домой, где сначала хотел просто избить, чтобы окончательно отвадить желание спрашивать о нас. Но по итогу грубо отымел его, доведя до бессознательного состояния. Арсения натурально трясло, и я понял, что перестарался. Снова поступил как последняя тварь, лишь бы уничтожить в себе все чувства к этому голубоглазому пацану. От вида забитого измученного взгляда хотелось выть, а от осознания собственной вины в его состоянии – сброситься с моста. Я видел любовь в его глазах. Привязанность, искреннее обожание. И меня добивали его чувства. Как я мог так проебаться? Привязаться к мальчишке, с которым изначально собирался просто разок побаловаться. Я пытался внушить себе и окружающим, что Арсений ничего для меня не значит, но приезд отца расставил все точки. Я понимал, что вру ему, глядя в глаза, но ничего не мог с собой поделать. Признаться ему – равно показать слабость, а допустить этого нельзя было. Отец уехал, так и не добившись от меня честности, а я решил удариться в работу до конца дня, чтобы дать отойти и себе, и Арсению. Помню тот самый день как сейчас. Как спустился к нему в комнату, потому что на звонки и сообщения он не отвечал. Как читал ту короткую записку на столе. И как что-то болезненно оборвалось внутри тоже помню. "Я устал быть игрушкой". Ужасное чувство. Одновременно ненависти и жалости к себе. Непонимания, злости и тоски. Всё смешалось в одну кашу, дошедшую до лёгкой панической атаки, накрывшей меня в ту же секунду. Мысль "он ушёл" долбила виски, не в силах улечься в голове. Осознание пришло только после того, как приехавший по первому звонку Позов торжественно объявил, что я конченый мудак. Я даже спорить не стал. Чистая правда. Контакты хорошего психолога тоже, кстати, Поз подогнал. И не зря. Спустя неделю полнейшей апатии и абсолютной беспомощности, я все же записался на приём. Понимание того, что я так сильно обидел своего мальчика, душило и давило круглосуточно, не давая нормально ни есть, ни спать, ни работать. Я полностью отключился от мира. Окончательно стал игнорировать изрядно поднадоевшую Кузнецову, поссорился со всеми близкими друзьями, кроме Позова, который знал больше всех. Понял, что так продолжаться не может. Прежде всего мне необходимо было найти своего Птенчика, а уже после – понять, почему без него мне настолько плохо. Для первого мне понадобились услуги знакомого частного детектива, а вот со вторым мне, как никто, помог Павел Алексеевич. К тому моменту, как сыщик прислал мне всю найденную информацию о настоящем положении Арса, я уже относительно пришел в себя и поставил четкую цель: добиться прощения и вернуть себе. Как бы Воля ни пытался донести до меня, что лучшим раскаянием будет отпустить его, я не мог. Сама мысль о том, что я больше никогда его не увижу, приводила в ужас, а на плаву я всё ещё держался только благодаря надежде. Это абсолютно точно ни капельки не нормально. Но два года, за которые моя жизнь окончательно сузилась до одного конкретного человека, ничего не изменили. Я по-прежнему чувствовал полнейшую зависимость от его улыбки и смеющихся бездонных глаз. И меня все устраивало. И устраивает до сих пор. Арсений со временем оттаивал, дела становились всё лучше, а Павел Алексеевич говорил, что Арс, хоть и привязал к себе по рукам и ногам, влиял на меня лучше, чем хорошо. Я и сам это чувствовал. Больше стал осознавать себя, взрослеть, иначе воспринимать свои былые поступки. Ужасные поступки. И не только по отношению к Арсу. Осознание всех своих грехов заставляло все глубже утопать в самоненависти, но регулярные консультации с психологом и общение с Арсом удерживали на плаву. Для полного счастья не хватало разве что полного доверия со стороны Арсения. Его взаимности. Любви... Эгоистично пиздецки, но я и не скрываю, что законченный эгоист. То, что мне ничего с ним больше не светит, принять было трудно. Возможно, я так и не принял, раз в последнее время наше общение балансирует на тонкой грани дружеских издевок и лёгкого флирта. Честно говоря, когда я впервые оказался в квартире Матвиенко и получил от того по морде (заслуженно), я чуть ли не на крови поклялся ему в том, что больше на Арса не посягну. Вообще, Сергей мне крайне импонировал своим стремлением уберечь Арсения от всех и вся. И до сих пор я не нарушил своего обещания, данного тогда, в коридоре, пока Арс сидел с растянутой лодыжкой на кухне. Арсений больше не замыкается при одном только намеке на что-то большее, чем дружба. Отшучивается, порой ощетинивается – зависит от настроения. Но не сбегает, не злится, не плачет. Постепенно привыкает ко мне, прощает, возможно даже начинает доверять... Впрочем, я уже решил для себя, что пока Арс не заведет новые отношения, я не перестану надеяться. И ничего подобного, я не отбиваю от него всех потенциальных парней. Просто все его "друзья" после знакомства со мной сразу отваливают, и я тут совершенно ни при чем. Во всяком случае, я был рад уже тому, что Арс со мной хотя бы как друг. Он рядом, а остальное – ненужные формальности. Вот и сейчас, сидя на приёме, я чересчур глубоко погрузился в мечты, оставляя психолога наблюдать моё расплывчатое состояние. Жаль Воля запрещает пользоваться телефоном на сеансе, проверить бы, не ответил ли Арс. Уже два часа прошло с его последнего сообщения. Я написал уже трижды, а он всё не отвечает, хотя обычно делает это сразу. Однако мыслей о чём-то плохом не возникает. Занят, сел телефон, забегался и забыл ответить – причин может быть масса, а я не параноик, чтобы сломя голову начать выяснять у всех, где может быть Арс. Но вот входящий звонок от контакта "Сергей Матвиенко" заставляет нервно дернуться и сглотнуть. Телефон лежит на столе, и трогать его Воля не разрешает, но странное предчувствие и удивление доводят до края. За чуть больше года знакомства Сережа не звонил мне ни разу, да и номерами мы обменялись так, на всякий "пожарный". Я взволнованно сглатываю и поднимаю на Пашу умоляющий взгляд. – Я же говорил, никаких телефонов, – строго качает головой он. – Это тот друг Арса, с которым он живёт, Паш... Вдруг что-то случилось? – Ладно, отвечай, – снисходительно отмахивается Воля, а я благодарю бога, что не пришлось послать хорошего человека нахуй. Звонок обрывается, но тут же повторяется снова. Если бы было не важно, не стал бы перезванивать. Я хватаю телефон и прикладываю к уху. – Серёг? – только успеваю произнести я. – Арс в аварию попал, там пиздец... ### "Всё плохо". Первое, что я услышал от врача на вопрос о состоянии Арсения. Сердце, разошедшееся до бешеного темпа остановилось и камнем рухнуло вниз. Я забываю, как дышать и безжизненно смотрю на мужчину средних лет в халате. Я не помню, как оказался в больнице. После звонка Матвиенко я смог выяснить только номер больницы и всё. Прошло три часа с того момента, и сейчас могло всё кардинально измениться, поэтому граничащий с паникой страх сковывал тело. Времени включать в расписание частный рейс у меня не было – это заняло бы не меньше недели. Поэтому билет на ближайший рейс в Питер был куплен первый попавшийся. Плевать как – надо только быстрее добраться до Арса. Уже в больнице я ошалело подлетаю к стойке администрации и требую отвести к нему, но невозмутимая администратор отказывает мне, ибо я не являюсь родственником или доверенным лицом. Приходится звонить Сергею. Тот выходит ко мне через невероятно долгие пять минут вместе со врачом, и мы вдвоём договариваемся впустить меня хотя бы в зону ожидания. По дороге выясняю, что Юля почти не пострадала, отделавшись парой ссадин и глубоким шоком, но вот Арс... Он уже три часа находится в реанимации, и врачи пока что не могут дать точных прогнозов. – Блять, вы мне ответите или нет, он живой? – стараюсь не переходить на крик, чтобы не выгнали. Вышедший из отделения реанимации доктор лишь поджимает губы, пролистывая в руках папку, напоминающую медицинскую карту. – Пока да. Он в стабильно-тяжелом состоянии, но я сомневаюсь, что это надолго. Машина врезалась в водительскую дверь, поэтому парню досталось больше всего. Компрессионный перелом позвоночника и двух левых рёбер, последующая травма внутренних органов. – Это каких? – перебиваю я, чувствуя, как от страха сводит конечности. – Ушиб миокарда, повреждение клапана сердца и внутреннее кровотечение, – вздыхает мужчина. – Повезло, что обошлось без разрывов, тогда бы мы его не откачали. Врач говорит тихо и спокойно, будто даже обыденно, словно он каждый день видит подобное. А меня натурально лихорадит от его слов. Перед глазами мутит от одной только мысли, что Сергей мог позвонить мне и сообщить не о том, что мой Птенчик в больнице, а о... Нельзя о таком даже думать. С ним всё будет хорошо. Я найму ему лучших врачей, куплю лучшие лекарства и обеспечу лучшие условия. Сам подниму его на ноги. – И что дальше? – сглотнув ком паники, я стараюсь говорить ровно, но голос все равно подрагивает. – Он поправится? Всё позади? – Я бы не стал так надеяться, – качает головой доктор. – Пока что Арсений стабилен, но это максимум на три-четыре дня, если состояние не улучшится нам либо придётся отключить его от аппарата, либо сделать операцию на сердце, что мало вероятно... – В каком смысле мало вероятно?! – вспыхиваю я. Как этот кретин смеет сдаваться?! – Если можно сделать операцию – делайте, я дам столько денег, сколько нужно! – Дело даже не в деньгах, – мужчина старается сохранять невозмутимость, а Матвиенко рядом нервно сжимает пальцами переносицу и глубоко дышит. – Эта операция не из простых, и не каждый кардиохирург возьмётся за сразу два сильных повреждения. А случай Арсения усложнен ещё и переломом рёбер, так что я не смогу найти в Петербурге для него специалиста, согласного на такой риск. Сережа издает истерический смешок и отходит в сторону, видимо, стараясь переварить сказанное. Я же стараюсь сдержать дрожь по всему телу и найти какое-то решение. Я не могу позволить Арсу умереть. Я же обещал. Обещал, что никогда не отпущу его. – Вы сказали, что в Питере нет хирурга, – обращаю на себя внимание доктора. – А где есть? У вас найдется хоть кто-то на примете, кто смог бы взяться за такой случай? – Есть пара неплохих ребят в частной клинике в Москве, – задумчиво жмёт плечами мужчина. – Но Арсений категорически не переживет транспортировку в другой город, об этом не может быть и речи. – А если я вам привезу их из Москвы сюда? Все расходы и затраты я беру полностью на себя, только скажите, что нужно. И спасите мне его. Доктор подозрительно щурится, разглядывая меня в поиске подвоха, но не найдя ничего, кроме животного страха в глазах, хмуро кивает головой и зовёт к себе в кабинет, чтобы обговорить предстоящую авантюру. В груди теплится зёрнышко надежды. Я спасу его. Обязательно спасу. ### – Вы должны понимать, что возможность летального исхода равна тридцати пяти процентам, – один из кардиохирургов, вроде бы Сабуров, заполняет какой-то бланк в планшете, пока второй проводит осмотр пациента. – Я понимаю, но ведь его шансы выжить без операции ещё меньше? – я заторможенно моргаю, сидя в не очень удобном кресле и помешивая кофейную бурду из автомата. Страх более менее поутих, оставив после себя пугающую пустоту, сонливость и желание поскорее увидеть Арса. Я не спал уже больше суток, разбираясь со всеми документами, необходимыми для транспортировки хирургов из Москвы. Всё мероприятие, не считая операцию, лекарства и платную палату, влетело в копеечку, но меня это абсолютно не волновало. Позов без вопросов распорядился названной мной суммой, а Даша резво выполняла все поручения. Так что уже через двадцать часов вертолёт со врачами приземлился на крыше больницы. Им оставалось только провести тщательный осмотр, сделать необходимые анализы и подготовить Арса к операции. Ухудшение в его положении не наблюдалось, он по-прежнему оставался без сознания, подключенный к аппарату жизнеобеспечения. Хирурги никаких противопоказаний не обнаружили и анализы ничего не дали, так что всё шло как нельзя лучше. Но чем ближе становился момент икс, тем сильнее чувство тревоги накрывало меня, подводя к пику. – Ну всё, – в кабинет заходит второй хирург, снимая по пути перчатки. – Везём его в операционную через пятнадцать минут. Сабуров довольно кивает и передает Щербакову планшет. Меня передергивает. Пятнадцать минут? Уже? – А я могу увидеть его? – спрашиваю, не надеясь на согласие, но мысль о том, что я могу вообще больше не увидеть Арсения приводит в ужас. Хирурги переглядываются и пожимают плечами. – Только сейчас, пять минут, дальше мы заберём его на подготовку. Хорошо, что в первую очередь я позаботился об одиночной палате. Здесь тихо, никто не кричит, не шумит и не мешает. Хотя Арсу, лежащему без сознания на кровати, сейчас откровенно до пизды. Дыхание перехватывает от открывшегося вида. Он весь такой хрупкий, аристократично бледный и изящный лежит, чуть повернув голову с надетой кислородной маской в бок. Рядом пищит аппарат ИВЛ, транслируя на небольшом экранчике зелёные диаграммы, а с другой стороны стоит непонятная жужжащая штуковина. Голубые глаза плотно закрыты, а реснички едва подрагивают, волосы растрёпанные, спадают отдельными смоляными прядями на лоб. Сердце щемит от пробирающей нежности. Он прекрасен даже на пороге смерти. Хочется коснуться его, хотя бы пальцем, но страшно до жути. Вдруг что-то сделаю не так? Это глупо, конечно, но я всё равно не рискую. Просто любуюсь его расслабленными чертами лица и стараюсь не думать о том, что через каких-то пятнадцать минут он может оставить меня навсегда. И тогда его лицо навечно останется таким же спокойным и умиротворённым как сейчас... Нет. Арс выберется. Должен выбраться. Не ради меня, а ради себя самого. Он ведь ещё совсем ничего не успел в этой жизни. Нигде не был, ни с кем не знакомился. Даже учебу не закончил, а ведь он наверняка стал бы великим актёром. Станет. Вот выздоровеет и станет. Нужно всего лишь пережить следующие шесть часов на операционном столе. ### Больно. По ощущениям везде. Но больше всего – в спине и в сердце. От тупой боли, пронзившей все тело, я даже сухо кашляю, но тут понимаю, что на лицо надета кислородная маска, мешающая нормально дышать. На звуки в палату забегает миловидная медсестричка и помогает мне стянуть маску, подаёт стакан воды и убегает за доктором, не дав сказать и слова. Через минуту приходит высокий темноволосый казах и приветливо мне улыбается, начиная стандартный осмотр. – Арсений, что-нибудь беспокоит? – заботливо интересуется он. – Поясница болит сильно, и сердце покалывает, – честно отвечаю я, и врач, представившийся моим кардиохирургом Нурланом Сабуровым, с готовностью достает шприц с обезболивающим, который вкалывает в пакет капельницы. – Скоро должно полегчать. Вы помните, что с Вами произошло? – В нас машина врезалась на перекрестке, кажется, – я углубляюсь в неприятные воспоминания. – Юля! С ней все хорошо? – Не переживайте, девочка отделалась лёгким испугом. Ее уже выписали, а Вашего доверенного уже известили о Вашем пробуждении, они все скоро приедут, – монотонно говорит Сабуров, параллельно, делая какие-то пометки в планшете. – А вот у Вас множество серьезных повреждений. Перелом двух рёбер и позвоночника, поэтому спина болит. Должен огорчить: мы сделали МРТ – скорее всего вы никогда больше не сможете ходить. Я на минуту зажмуриваюсь, пытаясь пережить волну боли и разочарования в жизни. Неужели это всё? – А сердце? – А с сердцем у вас теперь будут проблемы до конца жизни, однако функционирует оно относительно хорошо. Операция прошла успешно, так что сильных патологий возникнуть не должно. Но проходить ежемесячные обследования и принимать препараты теперь необходимо всегда. Значит не всё так уж хорошо. Боль чуть отступает, обезбол подействовал. – Сколько я здесь нахожусь? – С момента поступления прошло шесть дней, с операции – пять. Это нормально, организм восстанавливался, и мы все время мониторили Ваше состояние, хотя в этом и не было нужды. Ваш крайне упорный друг настоял, чтобы мы контролировали каждый Ваш вдох. – Это какой друг? – в первую очередь подозрения пали на Матвиенко, который всегда тяжело переносит подобный стресс, поэтому может быть чересчур резок с посторонними. – Антон Андреевич. Он, собственно, и привез меня и моего коллегу из Москвы, чтобы мы провели Вашу операцию и наблюдали Ваше состояние после. Антон... Так это из-за него я ещё жив? – А где он? – вырывается у меня глупый вопрос, на который хирург снисходительно хмыкает. – Не могу знать, отдыхайте. Он оставляет меня наедине со своими мыслями. Я пытаюсь осознать всё произошедшее. Ещё неделю назад я даже не представлял, как сильно поменяется моя жизнь в одно мгновенье. На что я теперь способен со сломанным позвоночником и больным сердцем? Как я буду заканчивать учебу и строить карьеру актера в инвалидном кресле? А работать мне как? Сердце опять начинает ныть от нахлынувших переживаний, и я практикую дыхательную гимнастику и медитацию до самого прихода семьи Матвиенко. Оксана плачет от счастья, бесконечно повторяя, как рада, что я выжил. Юля рассказывает мне, как дяденька в халате перевязывал ссадину на ее руке, а она мужественно терпела. А Сережа просто молчит и грустно смотрит, через силу улыбаясь мне. Я даже теряюсь, по нему видно, как сильно он переживал все эти дни, и мне становится стыдно. За то что подвёл, не сберёг его дочь. На мои извинения Серёга обзывает меня дебилом и говорит, что чуть сам кони не двинул за эти несколько дней. Ни в чём меня не винит, но волнуется о моей дальнейшей жизни. – Врачи говорят, на восстановление пиздец как много времени надо, – хрипло говорит он, когда Оксана уводит малышку в коридор. – И лекарств. У меня нет столько времени и денег, но мы что-нибудь придумаем, хорошо? – Серёж, ты не обязан... – Заткнись, а кто обязан? Шастун что ли? Он, конечно, красавчик, что операцию тебе оплатил и палату, но я бы не стал так на него расчитывать. Сережа прав. Каким бы хорошим Антон ни был другом, он вряд ли захочет продолжить общение с инвалидом, хотя может и поможет деньгами по старой дружбе. У него есть своя жизнь и цели в ней. И привязывать его к себе своими проблемами не хочется, хоть и жаль до слез отпускать. Любовь моя никуда за эти годы не делась, а в последнее время лишь крепла, превращаясь чуть ли не в зависимость. Вот и сейчас, узнав, кто обеспечил меня всем необходимым для жизни, благодарность к этому человеку захлёстывает так, что хочется биться головой об стену. Часы посещения подходят к концу, и Матвиенко деликатно выпроваживают из моей палаты, вновь оставляя меня одного. За окном начинает смеркаться и я пытаюсь придумать, чем себя занять. Хочется позвонить Антону, но телефон мне не разрешают, потому что я могу забыться и неправильно пошевелиться, а такое недопустимо. Так что в качестве развлечения я могу разве что накрутиться до стадии "жизнь кончена" и беспокойно уснуть. Из поверхностного сна меня вырывает шум в коридоре. – Часы посещения закончены, молодой человек. – Я, блять, столько бабла в вашу больничку вгрохал, чтобы вы меня не пускали друга проведать?! Ещё какое-то время слышится возня, а потом дверь моей палаты распахивается, впуская всклокоченного Антона. Тот выглядит, мягко говоря, плохо: небритый, растрёпанный, с мешками под глазами и раздраженным блеском в глазах. Но при виде меня черты лица мгновенно смягчаются, а губы даже растягиваются в нежной улыбке. – Привет, – почему-то шепотом говорит Антон и осторожно подходит поближе ко мне. – Привет, – голос хриплый со сна. – Разбудил? Прости, просто я не успел приехать в часы посещения, а не увидеть тебя не мог. – Ничего страшного, – мягко улыбаюсь я, наблюдая, как Шастун садится на стул возле кровати. На глаза наворачиваются слезы – он ещё не знает о том, что я даже ходить не смогу? – Прости, за машину... – вместо признания вырывается у меня. – Ты дурачок что ли? – качает головой он. – Главное, что ты жив, а всё остальное хуйня. – Да, жив. Не без твоей помощи. Мне всё рассказали. Ты не обязан был делать так много. Даже не представляю, сколько денег ты потратил... – Столько, сколько нужно, – отрезает Антон и бережно берет меня за руку и сжимает в своей. – Я же обещал, что не отпущу тебя, даже на тот свет, – он грустно смеётся, а у меня в груди ноет, и не из-за травмы. – Спасибо, – искренне благодарю я, а по щеке сама собой скатывается слеза. Нужно сказать ему. Прямо сейчас. Он столько сделал для меня, я не могу ещё и привязать его к себе. Как бы Антон не клялся мне в любви, ему не нужен парень-инвалид, и если раньше он ещё на что-то надеялся, то сейчас сомнений уже не будет. Да, он уйдёт. Но я не смогу его в этом винить, даже если умру от тоски. – Эй, ты чего, Синеглазка? – взволнованно спрашивает Антон, невесомым движением стирая слезу. – Что-то болит? Позвать врача? Я молча качаю головой и крепче сжимаю его руку. Почему он такой хороший? – Антон, – он выжидающе приподнимает брови, улавливая каждое слово. – Врачи сказали, что у меня теперь всю жизнь будут проблемы с сердцем, и после операции потребуется долгое восстановление. И я, скорее всего, больше никогда не смогу ходить. Отвожу взгляд в сторону, чтобы не видеть разочарования в его глазах. Пальцы сжимают еще сильнее, не желая отпускать. – Я знаю, – спокойно отвечает Антон, а я шокировано смотрю в мутные зелёные глаза, не выражающие ничего, кроме любви и верности. – Я уже посоветовался с хорошим реабилитологом, который попробует поставить тебя на ноги. Лекарства заказал хорошие, без ядерных побочек, рекомендации хирургов послушал, так что будем лечить тебя, – он улыбается так тепло, а я ничего не понимаю. – Зачем? – Что "зачем"? – хмурится Антон. – Зачем тебе это, Антон? – дрожащим голосом спрашиваю я. – Я же больше не буду таким, как раньше. Со мной будет столько проблем и мороки... Зачем тебе это нужно? – сердце опять начинает болезненно колоть, и я морщусь. – Арс, ты ещё и головой ударился? – он улавливает боль в моём лице и поспешно нажимает кнопку вызова врача. – Какая разница, сколько проблем с тобой будет? Я люблю тебя, и мне до пизды, ходишь ты или лежишь, я буду рядом. – Антош, ты любил прошлого меня. Нормального, неискалеченного. Это сейчас тебе кажется, что всё будет хорошо. А потом будешь ненавидеть меня за то, что я привязал тебя к себе. – Арсюш, перестань так говорить, – Антон прикладывает ладони к моим щекам и заставляет смотреть в глаза. – Ты всегда будешь самым главным человеком в моей жизни, и не смей винить себя в том, что я сам решаю остаться с тобой. Мне не важно, полюбишь ты меня когда-нибудь снова или нет, для меня на первом месте твоё благополучие. – Дурак, я все эти годы любил тебя, – всхлипываю я и тут же болезненно выдыхаю от боли в сердце. Аппарат, до этого мерно пиликающий ритм моего сердца, начинает тревожно пищать, мигая красным. В палату влетает невысокий мужчина в белом халате и два медбрата, что быстро выволакивают сопротивляющегося Шастуна из палаты. Доктор вкалывает в капельницу какое-то вещество и наблюдает за постепенно нормализующимся пиликаньем аппарата. Боль быстро отступает, и я вдыхаю полной грудью, устало прикрывая глаза. – Арсений, Вам нельзя сейчас волноваться, – Щербаков укоризненно качает головой. – Чем больше стресса, тем дольше будет восстановление. Берегите себя. – Хорошо, простите. Хирург удаляется, перед этим оповестив, что Шастуна они пустить ко мне сегодня больше не смогут, поэтому придется ждать до завтра. Я довольно скоро проваливаюсь в сон. Больше за своё будущее не так страшно. ### Антон позаботился обо всем, о чем можно было. Антон оплатил мне палату. Антон купил все необходимые лекарства. Антон нанял лучших врачей в стране, обещающих поставить меня на ноги. Антон помог оформить академический отпуск в университете. Антон всегда приезжал по первому звонку и всё свободное время проводил у меня в палате, развлекая на протяжении вот уже четырех месяцев. А сейчас Антон позволяет полностью опереться на него, пока я под контролем реабилитолога пытаюсь стоять на ногах. Тупая боль отдаёт в позвоночник, и я с силой сжимаю зубы, чуть ли не ложась на Шастуна. Он-то удержит, я уверен. – Давай, Арсений, – подбадривает Шеминов, пока я мычу от боли, уткнувшись Антону в ключицу. – Тебе нужно поймать равновесие и привыкнуть к этой боли, со временем она пройдёт, а тебе останется только научиться ходить. – Арс, у тебя почти получилось, смотри, – шепчет Антон мне в ухо, мягко поглаживая по спине. – Не бойся, я держу. Это уже не первая моя попытка встать на ноги. Реабилитолог давал хорошие прогнозы, регулярно проводил обследования и уверял в том, что всё благоприятствует тому, что я снова начну нормально ходить. Но сейчас, чуть ли не умирая от боли в руках Антона, я ставлю под сомнения все его слова и хочу только побыстрее лечь. Славик за его спиной, пришедший меня проведать, сочувствующе морщится. Показывать свою слабость кому-то кроме Серёжи и Антона непривычно, но Чепурченко, видимо, правда хороший друг, раз за эти месяцы не перестал со мной контактировать. А отвернуться от меня было за что. За месяцы невыносимой боли и беспомощности я превратился в самую настоящую стерву, срываясь на каждого, кто проявлял ко мне долю сочувствия. Антону с Серёгой доставалось, конечно, больше всех, но ни тот, ни другой не смели жаловаться, терпеливо выжидая милости, за что мне вскоре становилось стыдно. – Антон, Антон! – Шастун медленно начинает отходить, придерживая меня за руки и заставляя самостоятельно опираться на ноги. Вместе с болью нарастает паника, я хвастаюсь за него пытаясь притянуть обратно, но тот не даётся. – Больно, вернись! – Арс, ты же почти сам стоишь, – улыбается Антон, а Шеминов одобрительно кивает головой и ставит таймер. – Двадцать секунд надо простоять, хорошо? Я только хнычу, слезливо глядя на Шастуна, но он больше не ведётся, уверено мотая головой. Эх, а раньше ведь стоило только пискнуть, как он подрывался, стараясь сделать мне максимально комфортно. Реабилитолог громко командует "есть" и выключает таймер, а я обессиленно падаю в объятия Шастуна. Он тихо хвалит меня, помогает лечь в кровать и целует в лоб, игнорируя присутствие посторонних. – Вот видишь, у тебя уже получается. Не так уж и сложно, да? – солнечно улыбается Шаст, а я недовольно фыркаю, снова превращаясь в суку. – Иди в жопу, я чуть не сдох! – Ну это громко сказано, – комментирует Шеминов, делая пометки в планшете. – Но прогресс и правда на лицо. Такими темпами через полгода будешь на ушах стоять. Антон снова улыбается, заражая своим настроением всех присутствующих, а мне очень хочется его поцеловать. За четыре месяца мы пришли к выводу, что оставаться друзьями, зная о чувствах друг друга, – нереально. Поэтому наши отношения вышли на новый уровень поцелуев, долгих ночных телефонных разговоров и неоднозначных намёков. И моря нежности. Антона как будто с невидимого поводка спустили. Таким ласковым и ручным я не видел его никогда. Все дни, что я проводил, лёжа пластом на кровати, Шастун вёл себя словно домашний кот: то рядышком примостится, потеснив к краю; то начнёт выцеловывать руки и лицо, но при этом не переходя грани дозволенного. Под руки ластится, как верный питомец, и без конца повторяет, как сильно любит, будто подсознательно понимает мою нужду в этих словах. На все мои сучливые замашки реагирует спокойно, быстро затыкая либо серьезным взглядом, либо долгим влажным поцелуем. Конечно, мы поговорили. О том, каким он был человеком раньше в том числе. Безусловно, Антон уже искупил свою вину передо мной. Причем ещё давно. Воспоминания всё ещё не давались просто, но я особо и не думал о прошлом. Жил настоящим. И Шаста, который то и дело начинал самокопания и углублялся в своё прошлое, тоже заставлял. К чему эти старые обиды и былые поступки, если сейчас нам хорошо вместе. Я не могу жить без него, а он – без меня, это факт. И самое главное – нас всё устраивает. ### – Пей, – Антон суёт мне под нос пластиковый стаканчик с ненавистными таблетками, а я плотно сжимаю губы и протестующие мычу. – Арс, как ребенок, честное слово, – возмущается он, – ты же знаешь, что надо. – Не хочу, после них плохо, – и это ещё мягко сказано. После принятия горсти диуретиков, ингибиторов и ещё нескольких сильных препаратов от сердечной недостаточности я ещё как минимум два часа не мог нормально функционировать от жуткой мигрени и спазмов в желудке. Сабуров обещал, что так много таблеток нужно лишь первые месяцы после операции, но ведь прошло уже полгода, а улучшений не наблюдалось. Как бы Антон ни старался обеспечить мне все условия для ускоренного восстановления – на что-то он повлиять не мог. – Птенчик, я знаю, что плохо, но ведь без них будет ещё хуже, – Антон присаживается у изголовья кровати и гладит меня по волосам. Шастун за эти месяцы изрядно повысил скилл выдержки. Не каждая мамаша сможет так терпеливо относится к капризному ребенку, как он относился ко мне. Я хоть и не был пятилеткой, иногда выводил его из себя своими истериками и протестами. Смириться со своей беспомощностью было нереально, как бы я ни пытался вести себя нормально хотя бы с самыми близкими людьми, злость и чувство жестокой несправедливости порой охватывали, заставляя защищаться даже когда защита не требовалась. Антон же проявлял чудеса терпеливости, перенося все мои срывы и лишь изредка позволяя себе жёсткость. И то, злым он становился, только когда я по глупости рисковал своим здоровьем или отказывался от лечения, как сейчас. – Мне ведь разрешили тебя забрать только при условии, что я буду тебя лечить, не подставляй меня перед врачами. Это правда. Меня выписали из больницы всего месяц назад при условии, что я буду находится под наблюдением Антона или Серёжи, принимать все лекарства и делать упражнения для реабилитации. На выписку Антон подарил мне квартиру недалеко от центра и на моё возмущение таким дорогим подарком объявил, что это жизненно необходимо для того, чтобы он всегда был рядом со мной и следил за моим восстановлением. Да, Антон теперь жил со мной. Но в другой комнате. Мы хоть и были вместе, я не спешил торопить события, а Антон был слишком озабочен моим здоровьем, даже матрас специальный купил по рекомендации Шеминова. Обращался со мной как с диковинной статуэткой из хрусталя, носился со всеми моими прихотями и главное – делал всё возможное, чтобы я не чувствовал себя таким ущербным. Я постепенно начинал ходить. С костылями и прежней болью, но уже мог без посторонней помощи добраться до ванной, чему невероятно радовался. Небольшое достижение, но очень значимое для нас. Это означало, что я смогу ходить. Возможно, даже бегать и прыгать. Заниматься спортом. Особых надежд я, конечно, не питал, но было бы здорово. Появилась даже мысль, что я смогу не переводиться с актерского на какой-то другой факультет, и, быть может, всё-таки буду сниматься в кино, как и мечтал. Но до этого было ещё далеко. Сейчас главной целью для меня было – дойти до машины без перерывов и поддержки Антона. И чуть быстрее, чем за полчаса. Я все же выпиваю таблетки, морщась от появившейся тяжести в желудке. Антон поощрительно целует меня в губы и обещает поиграть со мной в плойку после работы и совместной тренировки. Квартира, подаренная им, оказалась просто огромной, что не удивительно – Шастун ведь сам собирался здесь жить, а для проживания ему нужно много условий. Мажор. Однако ничего лишнего здесь не было. Просторная гостиная с телевизором и удобным диваном, на котором мне не больно было сидеть. Две спальни: моя и Антона. Не очень большая кухня, ибо готовить Шастун не умел, хотя пробовал, а я не мог по понятным причинам – мы заказывали еду из ресторанов, или звали в гости Матвиенко, который по доброте душевной иногда творил на нашей кухне гастрономические шедевры. Кабинет, необходимый Антону для удаленной работы, – ему ещё приходилось иногда уезжать по срочным делам в Москву, и на это время у нас оставались Сережа или Слава, чтобы присмотреть за мной. И одна из самых важных частей – навороченный разным инвентарём спортзал. Большая часть моих тренировок заключалась в беговой дорожке, на которой я каждый день учился ходить. Но и на другие упражнения я не забивал, под присмотром Антона укрепляя спину, руки и пресс. Конечно, мои тренировки по сравнению с его были детскими и больше напоминали зарядку, но давались они мне отнюдь не просто. – Ещё десять метров, – командует Антон, стоя рядом с беговой дорожкой. Свою тренировку он уже закончил, а теперь стоит весь мокрый в прилипшей к накачанному телу майке и шортах и отвлекает меня, козёл. – Я устал, – чуть ли не хнычу я, но послушно продолжаю переставлять ноги, упираясь руками в бортики и перенося часть веса на них, как на костыли. Десять метров заканчиваются, и я облегчённо выдыхаю, позволяя Антону перехватить меня и переставить на пол. Он подаёт мне костыли, и я устало бреду в гостиную на диван дожидаться, когда Шаст выйдет из ванной. Самостоятельно стоять в душе я ещё не рисковал, поэтому у нас завелась маленькая традиция: Антон быстро ополаскивается сам и тут же включает мне горячую воду с пеной, а пока я ковыляю до неё, ванна набирается и чуть остывает. Идиллия. – Я насыпал тебе чуть-чуть той морской соли, что ты просил, – весело сообщает Антон, выйдя из ванной в одном халате. – Спасибо, – я улыбаюсь, когда он обходит диван и встаёт позади меня, обнимая со спины и прижимаясь губами к шее. – Антон, ну я же грязный! Перестань! – Я люблю тебя, – он повторяет это по десять раз на дню, но каждый раз заставляет сердце счастливо трепетать и даже чуть покалывать. – И я тебя, – я не так часто признаюсь в чувствах, но когда делаю это, Антон кажется мне самым счастливым человеком в мире, настолько он светится. В такие моменты мне правда чудится, что я ничуть не обременяю его своим существованием, а забота обо мне ему доставляет огромное удовольствие. – Арс, меня всю жизнь учили показывать свою любовь деньгами, – сказал он однажды. – И я искренне не понимал, как еще доказать тебе, что люблю. Но сейчас, когда ты в таком состоянии, у меня есть шанс выразить мои чувства не только дорогими подарками, но и поддержкой, понимаешь? Наверное, понимаю. Мне всё ещё трудно поверить, что он смог так сильно измениться за несколько лет. Конечно, теперь я знал, что Антонов психолог хорошенько приложил к этому руку. Шастун ведь правда повзрослел. Покончил с регулярными тусовками. Отсортировал круг общения. Остепенился даже, вот, живёт вместе со своим парнем-инвалидом, выхаживает как курица-наседка. Даже не верится, что теперь я могу полноценно включить Антона в свои планы на будущее. А планов с каждым новым достижением в реабилитации всё больше. ### Я вдыхаю полной грудью влажный воздух, оседающий в лёгких непривычным грузом. Конечно, всю жизнь дышать загаженным городским воздухом и впервые в жизни приехать на море. В июле на Шри-Ланке самый теплый климат, но не очень жаркий, что немало важно. Сабуров случайно обронил, что для сердца полезен умеренно-теплый климат и побольше влажного, морского воздуха. А Антон словил и в тот же день взял отпуск и купил билеты. К спине прижимается теплое тело, и я разнежено откидываюсь на подставленное плечо. Антон зарывается носом в отросшие пряди и чуть ли не мурчит. Мы стоим на открытом балконе снятого Шастуном коттеджа. В отель заселяться он не захотел и выбрал домик подальше от людских глаз, хотя люди здесь всё же иногда были: гуляли по песчаному пляжу, находящемуся в двадцати метрах от коттеджа. – Антош, – привлекаю его внимание. – М? – А когда вернёмся, разрешишь мне уже на работу устроиться? Антон тут же отстаёт от моих волос и нахмурено наклоняется, заглядывая в моё ангельски-невинное личико. – Ну во-первых, запрещал тебе не я, а реабилитолог, – разъясняет он, а я только закатываю глаза. – А во-вторых, я не понял, кем это ты собрался работать? Ты ж ещё даже в универе не восстановился. – Я пока ещё не знаю, – пожимаю плечами, переводя взгляд обратно на море. – Найду какую-нибудь работу, не всё же мне на шее у тебя сидеть. Антон вымученно стонет и прижимается лбом к моему плечу. Он ненавидит, когда я начинаю говорить о его деньгах. – Птенчик, ты меня уёб, если честно. – Ну Антон! – Я хочу, чтобы ты сейчас сосредоточился на учёбе и своем здоровье. Окончил университет и работал на любимой работе, а об остальном я сам позабочусь, хорошо? – А я хочу... – Хотелка ещё не доросла, – обрывает меня Антон и на моё возмущение ещё крепче сжимает в объятиях. – Арс, когда я был студентом, тоже сидел на шее у родителей, в этом нет ничего такого. И прекрати дуться, я же за тебя переживаю. Закончишь актерский, переедем в Москву, а там и Мосфильм тебе, и Голливуд, если захочешь... Потом уже я буду у тебя на шее сидеть. Я несдержанно прыскаю и поворачиваюсь в его руках, вставая лицом к лицу. Шастун прижимается лбом к моему. – Договорились, Синеглазка? – Хорошо, Зеленоглазка, – дразнюсь я и чмокаю его в кончик носа, отстраняясь. Мы решаем заказать еды из ближайшего ресторана, а пока ее не привезли, сходить поплавать в океане. Антон устраивает себе полноценный заплыв, а я барахтаюсь на мелководье, не решаясь заплывать слишком глубоко. Как и предсказывал Шеминов, спустя почти год после аварии я уже мог спокойно ходить и даже не быстро бегать, с трудом давались только прыжки и плаванье – спина всё время отзывается ноющей болью. Но поскольку плаванье – лучшее упражнение для укрепления спины, совсем уж отказаться от него я не мог, да и не хотел – кто в здравом уме не захочет окунуться в теплую воду Индийского океана. Сильные препараты для сердца постепенно поубавились и больше не доставляли сильного дискомфорта. Главное – не забывать их пить, а то Шастун будет верещать, будто у меня начнется сердечный приступ, а в остальном жизнь стала почти такой же как прежде. Разве что теперь у меня был парень. Уже ближе к вечеру после ужина мы валяемся на берегу океана, наблюдая за сногсшибательным закатом, а я думаю, что такие моменты бывают только в сопливых девчачьих сериалах. На берегу никого нет, наверное, все разбежались по отелям, не намереваясь забредать в нашу глушь на ночь глядя. Антон в наслаждении прикрывает глаза, едва касаясь моих пальцев своими, и вдыхает полной грудью морской воздух. Я, вместо того, чтобы наблюдать за уходящим в водную гладь солнцем, наблюдаю за Антоном и за тем, как красно-оранжевые лучи мягко оглаживают его лицо и рельефный торс. Сладкая дрожь прокатывается от груди до низа живота, а я возбуждённо закусываю нижнюю губу. Антон невероятно красивый, хоть сам так и не считает. А ещё любимый. Любимый до боли в сердце, и не физической. Наши отношения продолжаются уже практически год, но я так и не решился на что-то большее, чем страстные поцелуи и объятия. Много раз мы в порыве страсти забывались в руках друг у друга, но каждый раз я в самый последний момент останавливался и останавливал распаленного Антона, извинялся и чувствовал вину, хотя Антон без конца уверял, что я ни в чём не виноват. Глупый необоснованный страх залёг в душе психологической травмой, из раза в раз твердящей: Антон уйдёт после близости. Уйдёт, как уходил всегда. Мозгами я понимал, что это бред, и Шастун никуда от меня больше не денется, но патологический страх обрубал всё зарождающееся желание, не оставляя выбора. Я слишком глубоко ухожу в мысли, не замечая приоткрытого глаза, устремленного прямо на меня. – Подглядываешь? – Антон ловит меня с поличным, а я даже не пытаюсь отпираться. – Ага, – беспечно отвечаю и издаю что-то на подобии мурлычащего звука, когда Антон двигается ближе и обхватывает руками, тесно прижимая к себе. Я удобно устраивают на его плече и прикрываю глаза, уходя в свои мысли. Определённо, теперь я не смогу сказать, что люди не меняются. Потому что Шастун тому наглядное подтверждение. И если первые пару лет общения я ещё мог заподозрить подвох, то сейчас, спустя столько совместно пережитых событий и всеобъемлющей поддержки с его стороны – как физической, так и моральной – Антон стал для меня самым близким и любимым человеком в мире. Разве прошлый Антон стал бы так носится с практически безнадежным инвалидом и терять на него время? Переехал бы ради него одного в другой город, только бы всегда быть рядом? Перевернул бы собственную жизнь только чтобы заслужить любовь? Нет конечно. Прежний Антон никогда бы не помог Серёже наладить собственный маленький бизнес. Не познакомил бы его с Катей – бизнес-аналитиком, которая стала для подрастающей Юли чуть ли не мамой. Теперь у Матвиенко по-настоящему полноценная семья. Тот Антон не сорвался бы посреди ночи к Оксане, которая только переехала к своему парню и впервые узнала, что такое домашнее насилие. Девушка не хотела пугать отца и почему-то решила, что именно Шастун сможет ей помочь, и не ошиблась. Теперь уже бывший парень попал в больницу со сломанной рукой и носом, а пережившая неприятный опыт Окси вернулась к отцу. Прежний Антон не стал бы относится к маленькой Юле как к младшей сестрёнке или даже дочке – он же почти ровесник Серёжи. У меня сердце каждый раз сжимается, когда я наблюдаю, как Шастун играет с девочкой и втихаря от отца дарит подарки. Юля его просто обожает, на все праздники просит звать Антона, а в гости приходит уже не ко мне, а к нему. Прошлый Антон не стал бы официально представлять меня своим родителям как своего парня и на протяжении полугода воевать с отцом. Майя Олеговна приняла меня практически моментально, а вот Андрей Александрович совсем недавно начал пытаться пообщаться со мной и даже извинился за наше первое знакомство. Его по-прежнему не устраивала позиция сына по поводу наследника, но в скором времени он собирался полностью переложить компанию на его плечи, поэтому портить отношения не хотелось. Возможно Шастун-старший заметил явные изменения в поведении Антона. Он перестал тратить время на глупые тусовки и баловство с временными "игрушками". Наконец вырос и остепенился, пусть с парнем, а не девушкой. Взялся за голову и сильнее углубился в дела компании, становясь прочной опорой и правой рукой отца, а не просто директором нескольких филиалов. – Не замёрз ещё? – вырывает из мыслей заботливый голос, шепчущий в самое ухо. – Стемнело почти. И правда. Оглядевшись, я замечаю, что вокруг стало заметно темнее, а от играющего яркими красками заката осталась лишь одна узенькая красная полоса, уходящая в водную гладь. Чистое небо уже усыпали звёзды, но луны ещё видно не было. – А ты согрей меня. Резво перекидываю ногу через чужие бедра и седлаю оторопевшего от неожиданности Антона, упираясь руками в грудь. Наклоняюсь к нервно дернувшемуся кадыку и оставляю мягкий поцелуй, медленно спускаясь к чувствительному месту за ухом. Антон заметно напрягается, но не сопротивляется, даже укладывая ладони на бедра. – Арс? – Заткнись, – пресекаю я и впиваюсь в чуть обветренные губы грубым поцелуем. Антон пытается что-то промычать, но быстро сдается под моим напором, позволяя вылизывать свой рот. Я довольно рыкаю и с нажимом провожу руками по голому торсу, прихватывая соски. Антон от удивления слегка тормозит, отдавая мне всю инициативу, поэтому я решаю не терять времени и хватаюсь руками за резинку шорт. – Арсюш, погодь-погодь. Антон отстраняется и недоверчиво заглядывает в глаза, а я недовольно хмурюсь и закусываю нижнюю губу. – Антон, я уверен, правда, – предугадываю я вопрос, ерзая на его бедрах. – Я хочу... тебя. Антон судорожно выдыхает и приподнимается, снова целуя меня. Я с готовностью обнимаю его за шею и углубляю поцелуй, затем отстраняюсь, чтобы снять с себя плавательные шорты и стянуть их с пожирающего меня глазами Антона. Тот, словно голодный зверь, облизывает меня взглядом, а потом и вовсе резво обхватывает за талию и переворачивает, нависая сверху. Некоторое время мы страстно целуемся, вылизывая друг другу шеи и ключицы, пока Шастун не чертыхается: – Блять, у нас смазки нет. – В кармане шорт моих посмотри, – моментально отвечаю я, ловя на себе изумлённый взгляд. – Ты думаешь я не готовился к этому моменту? Антош, я ведь правда хочу... – Блять, – возбуждённо выдыхает Шаст, чересчур резко отстраняясь и агрессивно вытряхивая из моей одежды флакончик. Снова возвращается ко мне, накрывая припухшие губы своими. Кусается, лижется, трогает везде, где дотягивается. Не так, будто пытается доказать свою силу и власть, а так, словно наконец дорвался до сладкого запретного плода, от которого теперь не может оторваться. Прижимается ближе, старается касаться всех участков моего тела. Всеми возможными способами пытается показать свою бесконечную любовь, но не может понять как. Я задыхаюсь под ним от затопивших чувств, игнорирую легкую боль в сердце – она преследует меня во всех эмоциональных моментах. И, кажется, больше не боюсь. Не боюсь, что Антон уйдёт, бросит меня. Сейчас, лёжа на песке под покровом ночи, я понимаю – это Антон держит, жмется ко мне так, словно до ужаса боится меня потерять. Делает всё, чтобы мне было максимально комфортно, шепчет слова любви и поддержки, ластится как кот. Это не тот Антон, в которого я по глупости влюбился однажды. Это мужчина, которого я по-настоящему люблю, в котором я уверен на все двести процентов, которому доверяю больше, чем себе. К сжимающемуся от нетерпения входу притирается смазанный палец и сразу же давит, не позволяя передумать. – Какого...? – от шока Антон даже приподнимается на одной руке, но палец не достает, пытаясь убедиться в том, что чувствует. – Я же говорил, что готовился, – отвечаю на невысказанный вопрос и виляю бедрами, призывая к более активным действиям. Я правда долго ждал этого. Решил, что наш "первый раз" должен состоятся именно здесь. Заранее купил смазку, растянулся в душе и с замиранием сердца ждал подходящего момента. Антон несдержанно рычит, достает палец и легонько хлопает по растянутому колечку мышц. Я тихо постанываю и сильнее развожу ноги, позволяя Антону закинуть свои ноги ему на плечи. В пульсирующую дырочку погружается головка члена, и я запрокидываю голову, в нетерпении пытаясь насадиться сильнее. – Терпение, Птенчик, – усмехается Антон, а у меня мурашки проносятся от его голоса. Боже, как давно я не слышал этот голос. Одним слитным движением он вгоняет член по основание и низко стонет, царапая короткими ногтями мою голень. Меня гнет дугой от долгожданного чувства заполненности и я несдержанно вскрикиваю, забивая на риск быть замеченными на открытом пляже. Антон скидывает с плеч мои ноги, наклоняясь вплотную, и целует, не прекращая вбиваться в моё податливое тело. Член внутри так идеально распирает и из раза в раз бьёт по простате, что хочется тут же заплакать от кайфа. Я беспомощно хватаюсь за его шею, зарываясь пальцами в волосах и попискиваю на каждом глубоком толчке. – Птенчик мой, – горячо шепчет на ухо Антон, касаясь губами ушной раковины, – как же я скучал по твоим стонам и по твоей узенькой дырочке, – я протяжно стону от прошившей тело волны возбуждения. Какую бы похабщину Шастун не нёс, мне она всегда нравилась. – Блядство, я уже забыл как же великолепно ты сжимаешься на моём члене. У меня голова кружится от этой тесноты, я еле держусь, чтобы не кончить раньше времени. Из меня вырывается замученный скулеж. Рваные глубокие фрикции и так подводят максимально близко к краю оргазма, а эти грязные разговорчики заставляют с трудом на нём балансировать. Антон разгоняется до предела, порой сбиваясь с бешеного темпа, но все никак не может закрыть рот, добивает, выливая на меня всю пошлятину, что скопилась в нем за столь долгое воздержание. – Как же долго я мечтал кончить в тебя, заполнить до краев своей спермой и смотреть, как она вытекает из твоей растраханной дырки, – рычит он мне в ухо, хватая за волосы и не позволяя окончательно провалиться в пропасть. – Чтобы ты целиком и полностью был моим. – Я и так твой, – пищу я, когда рука в волосах больно дёргает, чуть-чуть отрезвляя. – Повтори, – шепчет Антон, неожиданно обхватывая мой член рукой и медленно спускаясь от головки к основанию на контрасте с бешеным ритмом толчков. – Ты мой первый и единственный... Ах... Кроме тебя у меня никого не было... Мх... И не будет. Блять! Жёстче, пожалуйста! Оргазм накрывает нас одновременно. Я взвизгиваю, чувствуя теплый поток спермы, наполняющей меня глубоко внутри и кольцо пальцев, выдавливливающее из моего члена семя прямо на мой живот. Антон не прекращает втрахивать меня в песок, добивая мощный оргазм на сухую, а под конец просто заваливается на меня, даже не потрудившись вытащить член. – Антон, раздавишь, – хриплю я, оттягивая за русые кудри голову. Антон протестующе мычит, уткнувшись мне в шею и активно вдыхая мой запах. Мне тоже всегда нравилось дышать ароматом его кожи. Он все же выходит из меня и, оттолкнувшись одной рукой от песка, переворачивается на спину, перекатывая меня на себя и сразу же стряхивая с моей спины налипший песок. – Так лучше? – Заебись, – устало комментирую я, укладываясь на широкую грудь и устало прикрывая глаза. Ноги слегка подрагивают от перенапряжения, так что вставать сейчас и идти в коттедж не вариант. Антон гладит меня по спине, массируя ноющую от такой нагрузки поясницу. Мягко касается губами лица и глубоко дышит, восстанавливая дыхание. Таким умиротворённым как сейчас я не чувствовал себя никогда. Антон рядом. Никуда не ушел и не собирается уходить. Я слушаю мерный стук его сердца, перекрывающий шум океана, и думаю, что на свете нет никого счастливее меня. – Арс, – тишину прерывает хриплый голос Антона, вырвавший меня из полудремы. – М? – Я хотел задать тебе вопрос... ты только не переживай, – последняя фраза тут же заставляет инстинктивно напрячься. – Говори, – незаметно задерживаю дыхание, готовясь к худшему. – Если бы мы жили в другой стране, где такое возможно... – начинает Антон немного заминаясь под конец. – Ну? – сил терпеть уже нет. Хочется хорошенько ткнуть в грудь, чтобы развязать язык. – Если бы мы жили в другой стране, ты бы вышел за меня замуж?