Гвоздика

Листва медленно покачивалась на ветру. Солнечные лучи пробивались сквозь зелень и стекло витрины, наполняя лавку с цветами теплом и уютом. Солнечные зайчики весело играли на лепестках роз, лилий, гортензий, стекали по массивным листам фикуса и монстеры. Бертхард огляделся и довольно прищурил глаза, подставляя лицо свету и чувствуя как летнее тепло проникает под кожу и заползает куда-то в душу. Тепло и приятно. Хорошо. Детский смех мелодичным колокольчиком проносится по лавке. Среди разномастных растений мелькает головка, с заплетенными в косички темными волосами. Девочка выныривает из пышных цветов и бросается в подставленные мужчиной руки. Дитрих с легкостью поднимает ребенка вверх и крутит, слушая заливистый смех. Медовые глазки девочки так и искрятся счастьем, отражая солнечные лучи. Он не знает эту девочку, но тепло от ее улыбки заставляет забыть обо всем. – Бертхард! – зовет голос за спиной. И мужчина замирает. Будто под действием гипноза, он разворачивается, не думая даже куда пропал ребенок, и останавливается взглядом на чужом лице. Солнечные блики играют на темном стекле солнцезащитных круглых очков, что прячут глаза от всего мира. Веснушки, россыпью звезд собираются на щеках, а парочка особо крупных сидит над бровями и это все кажется утренними сумерками, когда звезды еще горят на небосводе. Длинный, кривой шрам, что ложиться на переносицу не вызывает отторжения, а лишь желание провести по нему кончиками пальцев и ощутить шелковистость кожи. Такой красивый. Такой недоступный. Недосягаемый как небо для человека, но оттого еще более притягательный. Он стоит и так просто улыбается. Добро, ласково, любяще... Сердце пропускает удар, сбивается с ритма, а щеки заливает краской. Бывший летчик не знает куда себя деть, пораженный красотой флориста и может лишь смотреть, боясь шелохнуться и потерять столь красивый мираж. – Здравствуй, – улыбка легкая и мягкая. Такая только для него. Он знает. Знает, что ни одна девушка и никакой мужчина не будут удостоены такой награды. И Бертхард млеет от этого знания. Тает как пломбир жарким летом. А собравшись решается наконец сделать шаг... Мир разрывается от громкого взрыва. Из сна выдергивает резко, не церемонясь. Сердце заполошно бьется в груди, будто посаженная в мешок птица. Руки рефлекторно сильнее сжимаются на прикладе винтовки, глаза мечутся по окопу - мозг судорожно пытается понять что происходит. Очередной взрыв гремит совсем рядом и на голову летят комья земли. Мужчина сильнее вжимается спиной в земляную стену окопа, сжимает зубы и придерживает каску. Страх накрывает лавиной, но за годы войны к такому можно привыкнуть, научиться действовать даже под страхом бомбежки. Но в небесах страх всегда притуплялся. Был не таким острым, ведь беспокоиться нужно было тем, кто был тут, на земле. И сейчас он остро чувствовал какой ужас испытывали солдаты. Противник начал наступать рано утром, будто желая отомстить за раннее нападение на своих союзников в далеком сорок первом году. Отбиваться приходилось в сумерках и если бы не солнце, понять сколько прошло времени было бы сложно. День, час, а может всего минут пять. В бою время тянулось, растягивалось подобно резине. Но солнце вставало, его лучи пробивались сквозь плотный дым, закрывший собой, казалось весь небосвод. Бертхард машет головой, кривится от боли, прострелившей виски, и встает. Встает чтобы тут же пригнуться, когда каску сбивает прилетевшая в нее пуля. Искать ее нет смысла. Нужно спасать свою шкуру. Нужно дойти до укрепа, осесть там, помогать товарищам отстреливаться от подступающей армии Испании. Сколько он уже здесь? Кажется, что всю жизнь и прекращаться этот ад не собирается. Его будто целые столетия назад списали на землю и отправили сюда. Но на деле не прошло и пары месяцев, еще меньше с начала наступления противника. В окоп падает тело испанца. Искареженное взрывом и пулями, оно мало напоминает человека. Лицо опалено до костей, одну руку оторвало прямо до плеча, наружу торчат органы, под телом собирается лужа крови. Дитрих смотрит на это с ужасом и бросается прочь к доту. Он не был трусом, никогда не слыл слабаком, но война есть война и к чему-то, сколько не готовься, приготовиться не удастся. Из дота слышны крики. Какой-то солдат машет ему рукой, чтобы он возвращался обратно по поле боя, чтобы не дал дойти войнам антигитлеровской коалиции до укрепа и занять высоту. Но Дитрих не слышит. Не желает слышать. И только выстрел рядом с ногой заставляет его придти в себя и резко остановиться. Солдат смотрит на него со страхом, его руки трясутся, но пистолет лишь слегка ходит из стороны в сторону. Убьет, если подойти ближе, но и не избежать смерти там, за спиной. Солдат кивает ему, чтобы Бертхард возвращался и мужчина скалится, кричит проклятия и желает мальчишке смерти. Только развернуться не успевает. Руку, ногу и бок прошивают пули. Боль настигает запоздало как и осознание произошедшего. Стреляли в спину, значит испанцы уже добрались сюда, высота пала. Дот подлетает на воздух, Дитриха сбивает ударной волной. Последнее что он помнит – боль от падения на пропитанную кровью землю. *** Долгий, мучительный сон без сновидений. После него просыпаешься уставшим морально и физически. Открыть глаза удается не с первой попытки, но когда Бертхард наконец может осмотреться,увиденная картина его совершенно не радует. Белые стены и потолок, стойкий запах медикаментов, пищание приборов. Больница. Стоит пошевелиться и все тело отдает болью. Голова трещит по швам и кажется, что смерть была бы куда гуманнее. Но он жив. Выбрался с того поля. Не известно как, какой ценой и почему, но выбрался. Эта мысль вызывает улыбку, болезненную, кривую, но полную радости. Он сможет еще помучать эту бренную землю своей жизнью. В палату заходит медсестра, осматривает всех пациентов беглым взглядом и спешно подходит к бывшему летчику. – С пробуждением, мистер Дитрих, – ее мало что выдает, но не узнать испанку, горячую по своей природе, он не может. Такие же молодые и прекрасные, они служили на армию Вермахта и спасали солдат на поле боя. Правда там улыбки всегда были редкостью, но зато были искренними, а не сухими и поддельными, – Как Вы себя чувствуете? – она проверяет пакет с лекарствами, что по трубке поступают сразу в вену и разбегаются по всему организму. Но он почти пуст и наверное поэтому Бертахрд чувствует боль. – Не так плохо, как я думал, – слова выходят тихими, а горло тут же режет. Мужчина откашливается, повернув голову в сторону и тут же жалеет о резкости своего поступка, голова начинает болеть, – Можете принести воды? – Да, конечно, – девушка отходит к комоду в палате на котором стоит кувшин с водой и пара стаканов и наливает в один из них воду. Возвращается она не спеша, все время наблюдая за пациентом, – Вот, прошу. – Спасибо, – стакан пустеет почти моментально, но горло меньше болеть не перестает. Медсестра еще задает пару вопросов по его состоянию, сверяется с картой и неохотно поддерживает диалог. Обычный диалог ни о чем, по которому летчик успел соскучиться. В окопах на границе перед боем он забыл что когда-то разговаривать было легко, ведь там слова вылетали только по делу, очень тихо и с большой опаской. Отпускать девушку не хочется. Столько всего хочется узнать, разобраться что же все таки произошло и как сейчас обстоят дела Вермахта. Поэтому, более не размениваясь на пустые слова и глупые прелюдии, Дитрих спрашивает прямо: – Как обстоят дела на фронте? Есть какие-то новости? – он с наеждой смотрит на девушку, у которой тут же слетает с губ даже эта противная наигранная улыбка. С одной из коек слышится громкий смех. Он срывается на хрюкание и взвизгивание, показывая истеричность соседа по палате. Бертхард даже оборачивается посмотреть на него. Мужчина выглядит плохо. Лишний вес выдает в нем офицера, что в боях бывал редко и больше сидел за столом в уютном кабинете. Но, видимо, кабинет не спас его от бедствий, которые его настигли. Его голова была замотана почти полностью, повязки на левом глазу пропитались кровью и гноем, от левой руки осталась культя, заканчивающаяся на сгибе локтя. Что было ниже понять было сложно из-за накинутого на ноги одеяла. Неприятная догадка подстегнула проверить свою сохранность. Мужчина пошевелил пальцами на ногах и выдохнул. На месте. Мужик же, просмеявшись, громко закашлялся. Смех еще проскакивал между приступами кашля, но уже не такой громкий. – Здесь фронта нет уже как неделю. Он давно сместился к Берлину, сынок, – офицер недобро оскалился, видимо сдерживая себя от колкостей, – Ты пропустил все самое интересное, пока валялся тут без сознания. Медсестра успокоила начавшего освещение мужчину, мотивируя это тем, что больному нужно придти в себя после длительного нахождения без сознания. Правда немногим позже, когда она ушла, Дитрих все равно потребовал рассказать ему о происходящем в мире. И рассказы офицера затянулись не на один день. Из всего следовало, что армия Вермахта проигрывала. Берлин вот-вот возьмут в кольцо и Антигитлеровская коалиция не намерена отступать. Воевавшие на стороне Германии испанцы сложили оружие и перешли в подчинение к сторонникам СССР. Все перевернулось с ног на голову. И как в тридцать девятом году Рейх быстро набирал свои обороты, так он быстро их и терял сейчас в сорок пятом. Надежда таяла на глазах. Но не смотря ни на что отчего-то мужчину волновала судьба Франции, а не Германии. Судьба его прекрасного города Бордо, в котором ему удалось побывать и не единожды пожалеть о невозможности остаться. Судьба небольшого магазинчика с цветами, который был наполнен теплыми лучами закатного солнца. И уж если быть честным, то судьба того странно красивого мужчины флориста, что подарил ему гвоздику. Эта гвоздика была при нем все время. Засушенная и вложенная между страниц небольшой библии в кожаном переплете, она будто приносила удачу. Поглаживая пальцами корешок книги, он размышлял и приходил к выводу, что может ему и повезло оказаться тут. В госпитале, в дали от военных действий, что складывались явно не в пользу Вермахта. Дни тянулись один за другим. Усталость постепенно проходила, возвращались силы и проходила боль. Вскоре были сняты швы, наложенные на рану на правом виске, а пулевые, полученные в последнем бою, перестали кровоточить и стали медленно заживать. Офицер оказался весьма болтливым и осведомленным. Каждый день он читал с десяток писем, а после рассказывал о том что происходило. Доверять первому встречному было глупо, но в его словах, в словах его информаторов, была истина. Все же не так сложно было поверить, что немецкая армия, отступая с южного фронта, опасаясь нападения со спины, зачищала города. Много людей умерло, повинных и невиновных. Разговоры с ним были интересны, в них бывший летчик видел выход в мир, от которого его отсекали стены госпиталя, который больше походил на тюрьму. Выведать информацию удалось и про Бордо из-за которого мужчина ночами плохо спал. Он знал, что еще в одна тысяча девятьсот сороковом году в захваченных городах люди пытались бороться против оккупантов. Не всегда удачно, часто после о зачинщиках говорили только хорошее. И сейчас оказалось, что те кто учился на ошибках своих союзников, выжили, сплотились и смогли дать отпор. Германия рушилась под гнетом Антигитлеровской коалиции, под напором красной армии. Можно было лишь гадать что будет с армией Вермахта, когда вся война придет к логическому концу, который уже был предрешён. Рейх падет и его армия выйдет на суд перед победителем. Только мысли мужчины были заняты другим. Его не волновала собственная судьба, а интересовало то что же произошло с флористом, ведь не просто так его лица и шеи коснулся немецкий нож.