Весенние дети

Когда я умерла мне едва исполнилось одиннадцать. На самом деле, это то немногое, что удается вспомнить по прошествию лет. Когда я впервые открыла глаза в этом мире, моя память уже была повреждена. Было ли я это влияние детского мозга, защитная реакция на травматичные события или просто ошибка высших сил, позволившая мне сохранить часть воспоминаний. Я бы назвала это проклятьем. Даже спустя многие годы перед глазами стоит большой концертный зал, вооруженные мужчины и женщины с закрытыми лицами, говорящие на незнакомом языке. Все называли их «смертницами». Тогда я не знала значение этого слова. Я помню вонь оркестровой ямы, служившей нам туалетом, мертвые тела и отчаявшиеся глаза женщины, моей матери. Они были зелеными. Я не помню ни ее лица, ни голоса, ни слов, которые она постоянно повторяла мне. Лишь миг, в который она, теряя сознание, пыталась накрыть мое лицо тканью. Я помню, как падали люди, кто-то громко кричал и мне так сильно хотелось спать, что я позволила себе закрыть глаза. Я так и не проснулась. Мое первое воспоминание в этом мире связано с маленьким приютом. В те годы сирот войны было так много, что мы жили по 10 человек в крохотной комнатке. Наши футоны всегда лежали вплотную и по ночам были слышны то тихие всхлипы, то вскрики от кошмарных снов. Я была не единственной. Еды всегда нахватало, и мы сбегали из приюта и обкрадывали торговцев на рынке как какие-то бродяжки. Хотя мы такими и были. И каждый ребенок хотел стать «шиноби». Это был самый быстрый способ сбежать из этого места, были условно мирные годы, во время войны деревня потеряла многих солдат и ей нужны были все люди, которых она могли получить. У детей из Академии было больше пайков, денежное содержание и общежитие после ее окончания. Тогда мы не понимали, что многие из нас погибнут в первые же годы службы. Именно там я завела своего первого друга. Его звали Чихэру. Мы родились в конце Второй войны шиноби и наше раннее детство выпало на относительно мирную эпоху. Деревня только начинала восстанавливаться и для ее жителей это были тяжелые времена. Мы попали в приют в один день. Меня нашли на рассвете на крыльце, без записки и личных вещей, Чихэру же принесли вечером, его мать умерла родами, а отец пропал без вести задолго до этого. На следующий день нам оформили документы, и мы получили свои имена. Стоит ли винить в этом большую загруженность бумажных ниндзя, нехватку персонала или чье-то алкогольное опьянение, но ошибка была совершена. Чихэру получил традиционное женское имя, а я предназначенное ему мужское – Харухико, «весенний мальчик». Переделывать документы никто не стал, да и все со временем привыкли. Сейчас сложно сказать, помнила ли я тогда свое первое имя или внешность, а если и знала, то все стерло время, в том числе и родной язык. В детстве я говорила мало и плохо, с ужасающим акцентом и путая слова в предложениях. Чихэру понимал меня и без них. Он был энергичным и очень светлым ребенком, который всегда болтал за нас двоих. Тогда мы редко расставались. Чихэру был красивым мальчиком, у него были смеющиеся карие глаза, отливавшие золотом на солнце, широкая улыбка и вьющиеся каштановые волосы, всегда лежавшие в беспорядке. Я любила его и всегда следовала за ним как маленький утенок за мамой-уткой. Этот мир был мне чужд, я удивлялась всему: шиноби, людям с неестественными цветами глаз и волос, строению самой деревни. Все это подсознательно казалось неправильным и незнакомым, что до ужаса пугало мой детский разум. Дети здесь любили играть в ниндзя и с ранних лет учились убивать, в их головах взращивалась идеология «Воли Огня» и четкое разделение на своих и чужих. Деревня всегда была на первом месте и умереть за нее было честью. Как бы я не пыталась сопротивляется чуждому мировоззрению, постепенно установки первой жизни стали меркнуть в моем сознании и жизнь перестала быть высшей ценностью. Как и многие дети сироты мы поступили в Академию в 5 лет. Не все из них оканчивали ее, многие проваливались в самом конце и попадали в корпус генинов и лишь единицы достигли хотя бы ранга чуунина, еще меньше становились джонинами. Классы в академии имели ранжирование по способностям, и гражданским детям редко доводилось учиться вместе с представителями кланов. Нам, на удивление, повезло. Годы, проведенные в академии, всегда вспоминаются с теплотой, тогда казалось, что у нас есть все время мира. Я помню, как впервые вошла в ворота Академии и увидела Хокаге, величественного Бога Шиноби, вселяющего своей речью в наши сердца Волю Огня. Глаза Чихэру ярко блестели на солнце, а нос, по старой привычке, подрагивал в нетерпении. Его рука так сильно сжимала мою, что после на ней остались красные следы. Среди толпы и шума было неуютно и, чтобы подавить дрожь, я вцепилась в Чихэру и закрыла глаза. Он провел рукой по моим черным растрепанным волосам и тихо спросил – «Все в прядке?». Я лишь медленно кивнула. Церемония окончилась, и мы тихо побрели в класс. Нашим учителем был чуунин гражданского происхождения – Огава Тецуо, высокий мужчина с россыпью морщинок на лице. Занятие началось с традиционного представления. Признаться честно, тогда меня мало интересовали мои одноклассники, я смотрела в окно, пока Чихэру не похлопал меня по ноге намекая, что подошла моя очередь. Мои щеки раскраснелись, и я совершенно не знала, что нужно говорить. «Я Харухико… Эм… Ну, я хочу сильной быть. Вот… Мы поладим, надеюсь…» - Сбивчиво и тихо тогда протараторила я. Чихэру ободряюще сжал мою руку. Мне потребовалось довольно много времени, чтобы как следует выучить язык, но даже к началу учебы, в минуты волнения, я мешала в речи слова. Когда настала очередь Чихэру, он подскочил и широко улыбнулся – «Меня зовут Чихэру, мне нравятся собаки и я хочу стать таким же сильным как Джирайя-сама и защищать нашу деревню!». Я не знаю, как долго длился этот день, но помню то чувство, когда пришло время идти домой. Было грустно, и мне хотелось еще задержаться там. Занятия закончились, и мы медленно шли до приюта. Чихэру внезапно остановился и посмотрел на небо – «Кажется дождь скоро начнется». Я перевела взгляд на серое пасмурное небо - «Красивое». Он тихо засмеялся и потрепал меня по волосам – «Прямо как твои глаза».