Вижу, ты вернулся.

Они разошлись на неутешительной ноте, оба раза чуть друг друга не убив; сначала Шустрый и отряд незнакомцев напали и перебили «Варту», забрав сканер у самого Залесья, а затем этот случай в Пещерах. Скиф вернулся с Болот измотанным и разбитым. Что-то внутри него, такое смелое и бесстрастное ранее, теперь стало нарывать и даже пугать. Попав под выброс, встретившись с химерой и не успевая приходить в себя от бега, усталости и обреченной мысли о том, что всё — пора сдаваться, — жаждал покоя. Фауст снова ушёл, но по крайней мере оставил свой пистолет, — недурный, — да и сканер был в безопасности, такой же относительной, как и рассудок Скифа. Сначала он засел на Шевченко, подлатавшись у местного медика. Несколько часов, сняв броню, лежал и пялился в ржавый потолок, чувствуя, как подрагивают внутренности и медленно заживают раны рассудка, нанесённые пси-маячками. Капля воды ударила ему в лоб, подобно невыпущенной пуле. Скиф вспоминал те виды заброшенной некогда базы вымершей группировки. Деревня выглядела такой мёртвой, что любой взор, утром же или под закат, приносил не облегчение, что наконец-то он её нашёл, а наоборот — печаль. Странную печаль из-за того, что когда-то здесь точно так же, как и везде, были люди. Словно почувствовав некую призрачную связь, он потянулся к КПК и открыл непрочитанное сообщение. Оно оповестило о себе ещё час назад, но силы на его прочтение появились лишь сейчас. Скиф взмолился, лишь бы не увидеть очередной запрос о помощи. Хватать «Сайгу» и бежать помогать кому-то отбиваться от наёмников у него не хватило бы банальной выносливости. Но нет, писал Шустрый. Это удивило лишь потому, что он хотел со всем покончить и свалить как можно быстрее, а теперь интересовался путешествием Скифа. «Вижу, что ты вернулся с Болот». И что это значит? Скиф с трудом поднялся, прижался спиной к хлипкой спинке койки. Ещё одна загадка ему совсем уж не требуется. Разгадки искать иногда надоедает. «Вернулся. А что?» — он ответил, и следующее сообщение пришло моментально. Шустрый, видимо, сидел, согнувшись над своим КПК, и ждал. «Хотел узнать кое-что. Я не был там уже очень давно» «Жду список вопросов. А сейчас мне надо выпить» — быстро напечатал Скиф. «Я бы на твоём месте не дерзил, я хочу просто поговорить» Сначала сканер, затем удар прикладом. Потом горсть щебня в глаза в попытках избежать неприятного допроса. Кем бы не был на самом деле этот Шустрый, он оказался единственным, кто остался из рядов Чистого Неба. Из рядов людей, солдат, скитальцев и учёных, которые остались легендами Зоны, потеряв и себя и дом. На Шевченко проще затеряться, чем сначала думалось. В пустой казарме дышится легче, и пиво из открытой бутылки приятно охлаждает. Подумать только, Скиф никогда ещё не был так близок к алкоголизму, как сейчас. Даже после армии он не подумывал броситься во все тяжкие, а теперь… — Так мы поговорим или нет? — прозвучало у самого входа, Скиф без удивления вскинул голову. — Садись. Шустрый разместился напротив, кинув рюкзак на вещевой ящик Скифа. Выглядел бледным и растерянным, пусть в глазах ещё и пульсировало нечто вроде ожидания. Может, ему подумалось, будто Скиф начнёт разборки или захочет отомстить за пару попыток убийства. — Быстро ты сюда добрался. — отметил Скиф, допивая вторую бутылку. Он взял четыре, пусть и делиться сначала не планировал. — Я далеко и не уходил. Я всё думал про Болота, прошлое… Это всё так давно было. Слишком давно, представь себе? Много воды утекло. И столько же лет. Чёрт… Скиф промолчал. Шустрый с ухмылкой покачал головой, взъерошивая тёмные волосы. Он отвёл взгляд и громко выдохнул. — Как там, Скиф? На Чистом Небе? Он и не знал, с чего начать. Вероятно, Шустрый после всех этих событий, после похода к Центру Зоны вместе с группировкой, на базе и не был. И как же рассказать о том, что там теперь всё разрушено и расщеплено аномалиями? Почему-то Скиф ощущал себя посыльным, который в годы Второй мировой обязан был доносить в дома родителей погибших солдат о кончине их детей. От волнения сжалось горло, но он заговорил, убедив себя в том, что этот разговор требует и честности и понимания. Так или иначе, они оба потеряли дом. — Я едва туда добрался, — почти заикнувшись, начал Скиф, растеряв всю былую прыть, а Шустрый оживился, поднимая взгляд слишком крупных глаз, — И там всё затонуло и покрылось… всё фонит, в общем. Нет живого места, кроме какого-то подвала. Там Фауст и был. — Чёрт… Насколько всё хреново? Он спрашивал так, будто уже приведённых примеров было мало. Да почему так тяжело об этом говорить? Откуда столько сожаления? Скиф открыл вторую бутылку, приложился к ней и почти полностью осушил. Шустрый тоже протянул руку к пиву, но вопросительно уставился, прежде чем сжать пальцы. — Бери. — тихо сказал Скиф. Раздался удар крышки о тумбочку, громкий выдох и уже более тихий всхлип. Скиф не смотрел на Шустрого, напротив, опуская взгляд и допивая остатки почти выдохшегося пива. Какой неприятный звук. Не в плане эстетических соображений, нет… Просто чужие слёзы и боль всегда казались Скифу более интимными, нежели секс или флирт. — Продолжай. Это просто интерес. — Шустрый прочистил горло, но голос всё равно зазвучал хрипловато. — База теперь выглядит, как кладбище прошлого. Я прошёлся по домам, куда смог проникнуть без риска сдохнуть, пару раз меня скинуло с крыши. Нашёл пару КПК, старые записки… — Там раньше был бар, где сидел наш мужик, Холод. Всё разрушено? Хотел бы он сказать, что нет. Врать трудно, потому что от одного взгляда на базу, окруженную смертью и умерщвляющей атмосферой заброшенных болот, сжимается всё тело. Такое же мёртвое место, как и многие другие, однако вокруг ни единой души, кроме Скифа. — Да. Полностью. Шустрый швырнул пустую бутылку под койку и слишком порывисто снял куртку, поднимаясь и повязывая на бёдра. Стало тихо. В самооборудованной казарме, к счастью, никого не было, сновали туда-обратно скучающие сталкеры. Скиф проследил, как Шустрый наклонился к двуярусной кровати и прижался лбом к стальной части; закрыл глаза, облизнул сухие губы и выдохнул. Вся его замеченная в пещерах агрессия улетучилась. Ощутимый налёт подлости и желания избежать наказания за работу с Фаустом остался позади. Спина Шустрого единожды дрогнула. — Мне жаль. — только и пробормотал Скиф, — Самому было не по себе там, такое ощущение, что отовсюду тянет какой-то… — Тоской. — почему-то ухмыльнулся Шустрый, но так и остался в той же позе. — Да. Может и так. Всё-таки ты больше знаешь, чем я. Скиф порылся в ящике и достал одну из найденных записок. Кажется, она была от профессора. Он протянул листок Шустрому, тот нехотя забрал, на секунду сжав почти в кулаке. — Совсем я расклеился, бля… — выдохнув ещё раз, но уже более рвано, Шустрый присел, но теперь рядом со Скифом. Он посмотрел на него почти с благодарностью, только углядеть её вышло не сразу. Потребовалось несколько секунд, чтобы Шустрый нахмурился, а затем недвусмысленно опустил взгляд ниже. Теперь стало не по себе. Так, будто от чего-то ненужного и одновременно желанного отделяет только чья-то отчаянная мысль. Скиф занервничал, прогоняя движением плеч мурашки. Ещё немного — и произойдёт непоправимое. Странная агония в карих глазах Шустрого чуть померкла, когда Скиф поёжился и отвернул голову. — Извини. — глухо прозвучало со стороны. Это было честно. Не похоже на натянутую гитарную струну, Шустрый вовсе не тащил из себя сожаление. Зашелестела бумага, зазвенели бутылки под ногами Шустрого, Скифу протянули открытую. — Всё в порядке. Он так и не понял, что это был за взгляд. Что за эмоция в нём сквозила, хотя угадать хотелось. Ткнуть пальцем в небо. Небо… Шустрый так и смотрел, без ненависти, фальши, издёвки. Он выглядел таким же, какой была та база. Страдающим. Бутылка в его руке подрагивала, пальцы соскальзывали. Если Шустрому нужна была физическая поддержка, то Скиф — не лучший вариант для её получения, он неумелый и достаточно забитый в плане выражения эмоций. Он весь сжался, ощущая в себе какую-то неприятную волну вины. Не умеет он поддерживать, как ни крути, но сейчас ему безумно хочется двинуться навстречу. Когда Шустрый снова сел, то первым делом Скиф продолжил пить, изредка покашливая. После долгого бега и холодного ночного воздуха болот ему казалось, что лёгкие просто горят каждый раз, когда он вдыхает. — Это не нормально. — Шустрый покачал головой и зажмурился, — Я себя уже не понимаю. Я столько лет жил и ни разу не задумывался о том, насколько это было тяжело. Уйти из Чистого неба. Такие разговоры остались на Большой земле — так Скиф думал до сегодняшнего вечера. Ему казалось, что здесь все прожжённые, стойкие и сильные. А теперь он смотрит на Шустрого, глаза которого неумолимо краснеют и наполняются грёбанными слезами, и хочет отвести взор. Ему… стыдно смотреть. Стыдно, но он продолжает. Он протягивает свободную руку навстречу. Просто ладонь, символ мужицкой поддержки. Пожать, чтобы показать, что всё в порядке. Образуется. Как обычно делал отец. Все игнорируют мужские слёзы, делаю вид, что их нет. Так проще. Всегда проще. Но Шустрый разрешает коснуться своей руки. Он несколько секунд морщится, будто Скиф его обжёг, но потом моргает, позволяя слезам скатиться к подбородку и побежать по горлу. Простое рукопожатие. Ровное, чёткое, теперь напряжённое. У Шустрого кожа грубая, в мелких ранках, пальцы кое-где стёсаны в костяшках. Тишина становится третьим лишним. От неё хочется избавиться как можно скорее, она — как обуза. Хрен с ними, со слезами. Это естественно. Поэтому Шустрый говорит. Очень тихо. — Закрой глаза. — Зачем? — Фокусы, блять, показывать буду. Просто слушайся и всё, твою мать. Скиф отпустил его. Прикрыл веки, а потом услышал, что Шустрый поднялся. Раздался металлический лязг закрытой двери казармы. Тонкий матрас под ним промялся, Скиф услышал тяжёлое дыхание. Он начал медленно осознавать, к чему всё ведёт. Но слишком долго ничего не происходило. Воздух нагревался, звуки заглохли, осталось лишь испуганное сердцебиение. Скиф не открывал глаза. Он прислушался, умоляя себя выудить из этой тишины хоть что-то. И у него получилось. Шустрый сглотнул. Напряжённо, с трудом. Провёл ладонями по армейским штанам, потому что зашуршала ткань. Он вытер руки? Затем всхлипнул, с неприязнью цокнул. Страх сфокусировал любые чувства там, на Шустром. На его медлительности. Ладно. Пусть. Кажется, не избежать. Либо ударит, либо... Скиф выждал, дождался, пока дыхание сместится к его лицу. Пока не станет совсем невыносимо не только молчать, но ещё и придётся умолять. Это обязано быть неправильным. Грязным, похабным, хуёвым. Но губы коснулись внезапно. Это не был жест смущённый или лёгкий, Шустрый усилил напор в ту же секунду, когда Скиф поднял руки и хотел оттолкнуть, но вместо того лишь сжал кулаки. Влажно и напористо, Шустрый целовал с устрашающей жаждой, чуть разжав губы, чтобы поддразнить. Чтобы Скиф втянул носом воздух и раскрыл рот ещё шире, потрясённый. Одна из рук Шустрого оказалась на затылке, сжала короткие чёрные волосы, потянула от себя, а затем прижала обратно. Он сражался с собой или с ним? Нужно было оттолкнуться. Нужно было остановиться, а не позволять играть с собой и дальше, но Скиф не мог пошевелиться; он только мазал губами и жмурился до белых всполохов в глазах. Первый вдох вышло сделать только спустя долгие секунды, когда Шустрый, вытерев губы, отвернулся и принялся за пиво. Горьковатый привкус от поцелуя преследовал Скифа всё то время, что они молчали. Это странно. Это неописуемо, и настолько, что хотелось повернуться и спросить: «Да какого хуя?». Но Скиф всё ещё молчал. Он чувствовал, что сердце всё никак не успокаивается, а напротив — продолжает ускоряться. Вопросы остались там, в голове. Шустрый кинул на Скифа один лишь взгляд, благодарный и немного помутневший от эмоций. Он всё ещё облизывал губы, но вскоре сдался. Скиф выставил руку, уперев её в грудь, когда Шустрый над ним навис. Мелкие прядки тёмных волос свалились на лоб бывшего чистонебовца. Такая похабная картина: глаза всё ещё покрасневшие от слёз, веки растёрты. Губы, искусанные, поджимаются в неуверенности. — Чего ты хочешь? — шёпотом спросил Скиф. Он давно растерял хватку и был сейчас лёгкой мишенью. — Продолжения. Он навалился сверху, придавливая телом, и голодно впился в шею. Там, где смог достать, провёл языком, держа Скифа за руки и не позволяя рыпаться. Он дышал часто и сбито, горячий рот накрывал сантиметр за сантиметр до тех пор, пока Скиф не застонал, чувствуя, как острые зубы царапают изнывающую кожу. Но сражаться не стал. Просто взял Шустрого за голову и откинул свою, прижимая его ближе. Ему тоже нужна эта ебучая очистка. От всех грехов — другими, новыми.