Я не игрушка.

— Хёнджин, пошли в кино после уроков? — спросил Феликс, опускаясь на скрипучую деревянную парту рядом с лучшим другом. Его пальцы нервно перебирали край учебника, а взгляд скользил по солнечным зайчикам, танцующим на потёртой поверхности стола. За окном шумел ветер, гоняя по асфальту жёлтые листья, и где-то вдали смеялись одноклассники, но Ликс словно находился в вакууме, сосредоточившись только на Хване. — Ликс, ты же знаешь, что у меня нет денег, — с поникшим видом ответил Хёнджин, медленно вынимая из сумки тетрадь с потрёпанными уголками. Его голос дрожал, будто он только что потерял кошелёк с последними сбережениями, а не разыгрывал спектакль в сотый раз. Он даже приглушил свой голос, добавив лёгкую хрипотцу, словно от сдерживаемых слёз. Рука невольно потянулась к воротнику рубашки, будто пытаясь защититься от невидимого удара судьбы. Почему он все это говорил с поникшим видом? Всё просто. Хван мечтал стать актёром. Он посещал актёрские курсы, которые не только учили его менять интонации и контролировать мимику, но и превратили его жизнь в бесконечный моноспектакль. Каждый день он репетировал роль «бедного друга». Опущенные плечи, вздохи, взгляд в пол, будто на дне его рюкзака лежали не учебники, а груз неоплаченных счетов. Даже сейчас, когда он говорил «У меня нет денег», его губы подрагивали так искусно, что Феликс, сидящий рядом, невольно ёрзал на стуле, чувствуя укол вины. А ведь Хван прекрасно знал, что Ликс никогда не оставит его в беде. Это был их ритуал. Феликс спасал, а Хёнджин позволял себя спасать, пряча усмешку за маской благодарности. — Скажи, сколько мы с тобой дружим? — Феликс вопросительно посмотрел на друга, слегка наклонив голову, словно пытаясь поймать его взгляд. Его пальцы сжались в кулак так сильно, что костяшки побелели, но голос оставался мягким, как всегда. Он помнил их первую встречу. Хван тогда защитил его от старшеклассников, и с тех пор Ликс верил, что за колючим фасадом друга скрывается доброе сердце. — Я заплачу за тебя, — шутливо закатив глаза, он начал готовиться к уроку, доставая из рюкзака тетради с яркими стикерами и ручку с брелоком в форме котика — подарок Хёнджина на прошлый день рождения. — Я знаю, — пронеслось в голове Джина, пока он строил на лице маску смущения. Внутренне он уже смеялся. Не над Феликсом, а над абсурдностью ситуации. Как легко было манипулировать этим наивным мальчиком с глазами оленёнка! Он вспомнил, как неделю назад «случайно» обронил фразу о дорогих кроссовках, а через два дня Феликс, краснея, протянул ему коробку. «Спасибо» тогда звучало так искренне, что даже у Хвана на миг сжалось сердце. Но лишь на миг. — Ну, Феликс, мне же неудобно, — снова включил актёрское мастерство Хван, отводя взгляд в сторону, где на стене висел портрет Толстого с вечным укором в глазах. Он даже прикусил губу, чтобы добавить дрожи в голос, а пальцы нервно закрутили прядь чёрных волос. Если бы здесь был его преподаватель по актёрскому мастерству, он наверняка похлопал бы его по плечу: «Браво, Хван! Ты рождён для трагедий!». — Не выдумывай. Я тебя позвал, значит, мне и платить, — Феликс улыбнулся, и его улыбка была похожа на первый луч солнца после дождя. Такая тёплая, ранимая, слишком доверчивая. Он уже представлял, как они сидят в кинотеатре, их плечи случайно соприкасаются, а Хёнджин смеётся над комедийной сценой своим низким, грудным смехом. Мечты Ликса всегда вращались вокруг этих моментов. Мимолётных, но таких важных. — Спасибо! — протянул Хёнджин, обнимая Ли. Его объятие длилось ровно три секунды. Ровно столько, чтобы Феликс успел почувствовать запах его одеколона с нотками сандала, но не успел заметить, как друг тут же отстранился, будто обжёгся. Внутри Хван уже составлял список: новый свитер, билеты на концерт, может, даже поездка на выходные... Всё это он «скормит» Феликсу в ближайшие недели, приправив щепоткой искусственной грусти. И так ведь было каждый раз. Наивный Феликс, словно заведённая музыкальная шкатулка, вновь и вновь заводил свой добрый механизм: «Может, в парк?», «Давай попробуем тот новый бургер», «Я слышал, билеты на море сейчас дёшевы...». Его предложения висели в воздухе, как конфетти после праздника. Яркие, навязчивые, безнадёжно однообразные. А Хёнджин ловил их с мастерством циркача, балансирующего на канате между благодарностью и презрением. Он уже мог предсказать каждую реплику Ликса, как заезженную пластинку: тот вздох, когда Феликс доставал кошелёк, тот нервный смешок, когда он пытался скрыть разочарование от очередного «спасибо», произнесённого без искры в глазах. Сидя сейчас в классе, Хван лениво вертел в руках ручку с потёртым логотипом бренда, который Феликс подарил ему в прошлом месяце. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь грязное окно, выхватывал из полумрака его лицо. Идеально отрепетированную маску безразличия. Где-то за спиной щёлкала меловая доска, воняло старыми книгами и чьими-то яблоками, но он будто существовал в отдельной реальности. Его мысли крутились вокруг цифр: цена новых часов, стоимость билетов в Токио, которые он «случайно» обронил в разговоре на прошлой неделе... А Ликс? Ликс был просто удобным банкоматом с голубыми глазами и дурацкой привычкой писать ему стихи в полночь. — Джинни... — голос Феликса прозвучал как эхо, затерявшееся между скрипом парт и гулом вентиляции. Его ладонь, тёплая и чуть влажная от волнения, коснулась плеча Хвана, который спал, уткнувшись лицом в страницы учебника по литературе. На обложке расплылось пятно от слюны. Небрежный мазок на портрете Достоевского. Только что прозвенел звонок, но его резкий трель растворился в грёзах Хёнджина. Ему снилось, что он стоит на сцене, а в первом ряду сидит Феликс с огромной корзиной подарков. «Бросай деньги к моим ногам!» — командовал он во сне, и блондин послушно вытряхивал кошелёк, рассыпая купюры, как осенние листья... — Да, я. Что случилось? — резко выпрямился Хван, смахивая со щеки прядь чёрных волн. Его голос звучал хрипло, будто он пробежал марафон, а не проспал всю литературу. В уголках глаз золотились крошечные песчинки сна, а на щеке красовался отпечаток складок от рукава пиджака. Смешной и по-детски уязвимый. Феликс закусил губу, чувствуя, как предательское тепло разливается по груди. — Во-первых, звонок с урока прозвенел. Нам нужно в другой кабинет, — Ликс застенчиво указал на дверь, где уже толпились одноклассники. Его пальцы нервно перебирали ремешок рюкзака с выцветшим брелком-сердечком — подарком на их первую годовщину дружбы. — Во-вторых... — он замолчал, вдыхая запах яблочного шампуня от волос Хвана, — у тебя скоро день рождения. Что ты хочешь? Вопрос повис в воздухе, смешавшись с пылью, танцующей в солнечных лучах. Где-то за окном каркала ворона, словно насмехаясь над наивностью блондина. Хёнджин медленно потянулся, обнажив полоску кожи на животе, и Феликс резко отвел взгляд, чувствуя, как горит лицо. — Чего? — притворно-сонное бормотание. Хван знал, что выглядит сейчас особенно привлекательно: растрёпанный, с полуприкрытыми веками, его образ кричал «беззащитный ребёнок», хотя внутри бушевал циничный демон. — Ну, какой подарок... — Ликс замолчал, заметив, как друг поправляет воротник, и его пальцы дрогнули. Он мысленно прокрутил сотни вариантов: может, кожаный браслет? Или те концертные билеты? А вдруг Джинни мечтает о... — А, подарок? — Хван потёр глаза кулаками с актёрским надрывом, словно пытаясь стереть пелену векового сна. Внутри же он уже видел себя в новых Rolex. Блестящих, холодных, с тихим тиканьем, которое будет напоминать о том, как легко купить лояльность дурачка. — Не знаю. Вроде бы ничего не хочу, — он сделал паузу, искусно изобразив задумчивость, и взглянул в окно, где ветер играл с обёрткой от шоколадки. Феликс сглотнул комок разочарования. Он помнил, как месяц назад случайно нашёл в поиске Хвана запрос «Rolex 2025 новинки», как видел, как тот задерживал взгляд на витрине ювелирного магазина. Но сейчас лишь кивнул, пряча дрожь в голосе под маской беззаботности. — Ладно, не хочешь, не говори. — Его пальцы невольно сжали подаренную Хёном ручку так, что пластик затрещал. — Если я куплю что-то не то, не обижайся. В тишине класса вдруг отчетливо затикали часы над доской. Стрелка прыгнула на цифру двенадцать, и Феликс поймал себя на мысли, что считает каждый удар. Словно это отсчёт до конца их дружбы. А Хёнджин в это время уже мысленно примерял часы, представляя, как будет снимать их перед Минхо, бросая небрежное: «А, это? Да Ликс подарил, да, который назойливый как муха». Вот и наступил восемнадцатый день рождения Хёнджина. Утро встретило его моросящим дождём, который барабанил по подоконнику, словно пытался выстучать ритм взросления. Но Хван даже не заметил погоды. Он стоял перед зеркалом, поправляя прядь волос, и думал о том, как сегодня ловко сыграет роль благодарного именинника. На столе лежал смятый список «желаний»: от дорогих часов до билетов в Токио. «Феликс выберет самое дорогое», — усмехнулся он, ловя в отражении собственный циничный взгляд. — Минхо, привет! — Хёнджин издалека помахал другу, сидевшему на лавочке около школы. Его голос прозвучал громче обычного, разносясь по коридору, где пахло свежевымытым полом и подростковой безнаказанностью. Минхо, как всегда, был одет в чёрную кожаную куртку с потёртыми нашивками. Живая иллюстрация к их бунтарским ночам. На коленях у него дымилась сигарета, пепел которой падал на учебник по биологии, прикрывающий бутылку дешёвого виски. — Опа! А вот и наш именинник, — вскочил Минхо, размашисто разбросав руки, будто готовясь обнять весь мир. Его смех, хриплый от утреннего похмелья, слился с грохотом входных дверей калитки школы, которые хлопали где-то вдали. — Желаю тебе здоровья, всего хорошего и что там ещё желают, — он обнял Хвана, втиснув тому в бок ребро ладони. Их старый способ поздороваться. — Хотя нет, желаю побольше денег. Теперь сигареты и пиво будешь нам покупать, — подмигнул Минхо, выпуская клуб дыма в лицо другу. Его глаза блестели, как у шакала, почуявшего лёгкую добычу. — Насчёт денег я не переживаю. Существуют богатенькие и наивные мальчики, которые верят в искреннюю дружбу между богатыми и бедными, — Хван подмигнул в ответ, поправляя серебряную цепочку на шее. Подарок Феликса на прошлый Новый год. В его голосе звенела ядовитая сладость, как в дешёвом ликёре, который они тайком пили в парке. — Ты же знаешь, у меня теперь личный спонсор. — Даже не знаю, на кого ты намекаешь. Точно не на Феликса, — фыркнул Минхо, притворно оглядываясь по сторонам. Его пальцы нервно барабанили по крышке бутылки в кармане. — Кстати, а что он тебе подарит? — в голосе сквозила зависть, которую он прятал за ухмылкой. — Недавно вышли новые Rolex, — Хёнджин достал телефон и показал фото часов, которые уже месяц сохранял в «Избранном». Экран светился холодным синим светом, подсвечивая его самодовольную улыбку. — На протяжении месяца я ему намекал, что очень их хочу. Скидывал ссылки «случайно», вёл мимо витрин... — он щёлкнул языком, будто ставил точку в этом спектакле. — Не думаю, что он настолько тупой, чтобы не понять моих почти прямых намёков. А ещё он, как всегда, подарит мне письмо, где будет написано, что наша дружба самая лучшая и как он меня любит. — Хван закатил глаза, пародируя плаксивый голос Ликса. — Правда, это письмо я, как всегда, выкину в помойку, даже не прочитав. — Вот это у тебя запросы, конечно, — Минхо покачал головой, но в его глазах мелькнул голод. Он представил, как сам носил бы эти часы, как девчонки в клубах заглядывались бы на блеск стали. — Но на то этого богатенького тебе бог и послал. Надеюсь, завтра увижу новые часики на твоём запястье. — Ага, на запястье Rolex, а под ними полосы. Строчка про будущего меня, — Хёнджин напел строчку из песни, размахивая руками, будто дирижируя оркестром собственной наглости. Его смех эхом разнёсся по коридору, сливаясь со звоном медальонов на шее Минхо. — Не переживай, старина, завтра устроим тест-драйв в самом дорогом баре! Он развернулся, даже не заметив тени, метнувшейся за угол. Феликс стоял там, прижавшись спиной к холодным кирпичам, где когда-то они с Хваном нарисовали смешные граффити. Его пальцы впились в швы рюкзака, оставляя на ткани полумесяцы от ногтей. В ушах звенело, а в груди будто взорвалась бомба, разрывая на куски каждое слово, каждую насмешку. «Письмо... в помойку...» — эхом звучало в голове. Он представил, как Хёнджин смёл конверт с розовыми сердечками в мусорное ведро, даже не заметив, что на нём были следы слёз. Из кармана выпала открытка, которую Ликс носил с собой неделю. На ней был рисунок их любимого места на крыше. Теперь она лежала в луже, которую оставил дождь. Феликс не стал её поднимать. Он смотрел в отражение окна, как капли дождя сливаются с его слезами, превращая мир в размытое акварельное пятно. Где-то далеко прозвенел звонок на урок, но он уже не слышал ничего, кроме тиканья воображаемых Rolex, отсчитывающих последние секунды их дружбы. Пытаясь сдержать слёзы, Ликс выбежал за пределы школьной теретории, спотыкаясь о мокрые камни. Дождь, начавшийся утром, превратился в мелкую изморось, которая цеплялась за ресницы, смешиваясь с солёными каплями на щеках. Он шёл, не разбирая пути, давя лужи кедами с потёртыми шнурками. Теми самыми, которые Хёнджин когда-то назвал «милыми». Каждый шаг отдавался болью в висках, а в ушах всё ещё пульсировало: «Письмо... в помойку...». Дома Феликс рухнул на кровать, вцепившись в подушку, от которой всё ещё пахло старыми духами Хвана. Сладковатыми, с ноткой грейпфрута. Его тело сотрясали рыдания, как будто кто-то выворачивал душу наизнанку. Он вспомнил, как год назад они с Джинни лежали здесь же, слушая дождь, и Хван, смеясь, говорил: «Ты мой талисман, Ликс. Без тебя я пропаду». Теперь эти слова звучали как насмешка. Теперь Ли понял смысл этих слов. Через час, когда слёзы иссякли, Феликс подошёл к зеркалу. Его глаза были красными, губы дрожали, но он заставил себя улыбнуться. Улыбкой, которую Хёнджин называл «лучиком в пасмурный день». Пальцы сами потянулись к телефону. Он открыл чат, где их последнее сообщение было сердечком, отправленным вчера в полночь. Набирал текст, стирал, снова набирал. — Нельзя показывать боль, — прошептал он, кусая губу до крови. Феликс: Джинни, привет. Поздравляю тебя с днём рождения! Я сегодня не смог прийти в школу, потому что плохо себя чувствовал. Но сейчас всё хорошо! Так что в шесть часов вечера жду тебя на нашем любимом месте. Он нажал «отправить» и уронил телефон, будто обжёгшись. Ответ пришёл мгновенно, как всегда: Хёнджин: Привет, спасибо. Я приду! Смайлик с подмигиванием. Феликс зажмурился, представив, как Хван, получив сообщение, усмехнулся и сказал Минхо: «Видишь? Он сам напросился». До встречи оставалось три часа. Ликс открыл шкаф и достал белую рубашку, в которой они впервые гуляли на той крыше, которая стала их любимым местом. Ткань пахла стиральным порошком, но ему чудился запах Хёнджиновых духов. Завязывая хвостик чёрной шёлковой резинкой, он поймал себя на мысли, как та нежно сжимает волосы. Будто пальцы любимого, который когда-то шептал: «Ты прекрасен». Макияж он наносил с особой тщательностью: консилер скрывал синяки под глазами, хайлайтер — бледность щёк. — Как актёр перед последним выходом, — подумал он, подводя глаза чёрным карандашом. В зеркале отражался незнакомец. Хрупкий, но решительный. Без десяти шесть. Феликс стоял на крыше, где ржавые перила были исписаны их именами. Закат пылал, как рана, окрашивая город в багровые тона. Ветер играл с его рубашкой, обнажая ключицу, на которой когда-то Феликс мечтал увидеть следы, оставленные Хваном. Где-то внизу гудели машины, но здесь, на высоте, царила тишина, прерываемая лишь стуком сердца в висках. Дверь захлопнулась. Хёнджин вошёл, размахивая руками, будто выходил на сцену. Его кожаная куртка блестела в лучах заката, а взгляд светился привычной самоуверенностью. — Привет! — он раскрыл объятия, но Феликс не двинулся с места. Пауза затянулась, и Джинни неуверенно опустил руки, впервые за долгое время потеряв дар речи. — Хёнджин, ещё раз с днём рождения, — голос Ликса звучал хрустально-чётко. Он протянул зелёную коробку, где золотыми буквами сияло «Rolex». — Я долго думал... и решил, что это — идеальный подарок. Коробка была тяжёлой, холодной, как статуя на могиле. Хван взял её, и его пальцы дрогнули. Не от волнения, а от жадности. В его глазах вспыхнул огонёк, который Феликс когда-то принимал за нежность. — Это то, что я думаю? — Его пальцы скользнули по глянцевой поверхности коробки, оставив следы на золотых буквах «Rolex». Сердце бешено застучало от жгучего азарта. — Наконец-то! — пронеслось в голове, но в глазах, вопреки ожиданиям, мелькнула тень. Будто где-то в глубине души зашевелился червь сомнения, напоминая о цене этого подарка. Такую дорогую вещь он в жизни не держал. Вес коробки давил на ладонь, словно свинцовая гиря. Его квартира с облупленными обоями и скрипучим полом стоила раз в двадцать меньше, если не в сорок. Хёнджин вдруг представил, как Феликс месяц копил, отказывая себе во всём, и горло сдавила спазма. Но он тут же проглотил её, заменив привычной маской безразличия. — Подожди, — Ликс похлопал себя по карманам брюк, и шуршание ткани прозвучало громче крика. Его пальцы дрожали, нащупывая в потайном отделении сложенный листок, исписанный сегодня между рыданиями. — Вот ещё, — он протянул бумагу Хвану. Солнце, садившееся за горизонт, подсветило красные пятна, сделав их похожими на свежие раны. — Это что? — голос Хёнджина сорвался на фальцет. Он вертел конверт, будто пытаясь разгадать ребус. Пятна, бурые и неровные, напоминали карту неизведанных территорий боли. — Письмо, — Феликс пожал плечами, но в его взгляде читался вызов. Ветер трепал пряди блонда, выбившиеся из хвоста, делая его похожим на ангела, готового к падению. Джин развернул листок, и запах меди ударил в нос. Его пальцы запачкались в подсохшей краске — нет, не краске. — Кровь? — прошипел внутренний голос, но он тут же отмахнулся. — Не может быть... — Что за пятна? Это кровь? — он попытался засмеяться, но звук вышел хриплым, как скрип ржавой двери. — Разверни и узнаешь, — Феликс скрестил руки на груди. Его ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы на предплечьях. Ветер свистел в ушах, унося последние крупицы сомнений. — Ты меня пугаешь, — пробормотал Хван, но уже не мог отвести глаз от строк. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в чёрные змейки. Он начал читать, голос сначала звенел фальшью, но с каждым словом трещал, как тонкий лёд. — «Джинни, с днём рождения!.. Я случайно подслушал ваш сегодняшний разговор с Минхо...» Слова впивались в кожу, как иглы. — «Было обидно. Очень» — фраза обожгла сильнее пощёчины. Хёнджин поднял взгляд, надеясь увидеть привычную наивность в глазах Феликса, но встретил лишь сталь. — Феликс, прости... — он сделал шаг вперёд, но Ликс отпрянул к краю крыши. Его силуэт на фоне кровавого заката казался хрупким, как стекло, готовое разбиться. — Продолжай, — спокойствие в голосе Феликса было страшнее крика. Он знал: это последняя сцена их спектакля. Хван продолжил, и каждая буква жгла густыми чернилами стыда. — «Я плакал... час... смешной я...» — в горле встал ком. Он вдруг вспомнил, как год назад Феликс, смеясь, вытирал ему мороженое с щеки. Теперь эти пальцы, дрожащие и бледные, указывали на пропасть между ними. Хёнджин ещё несколько секунд смотрел на Феликса, на этот раз пытаясь найти в его глазах хоть намёк на привычную мягкость. Но вместо этого увидел лишь отражение заката. Алого, как рана, и холодного, как лезвие. Его пальцы сжали письмо так, что бумага порвалась на сгибе, оставив занозу в подушечке большого пальца. Боль, острая и внезапная, заставила его вздрогнуть. — «Знаю, что тебе всё равно на мои чувства», — голос Хвана дрогнул, выдавливая слова сквозь ком в горле. Он вспомнил, как неделю назад Феликс, смеясь, поправлял ему воротник, и его пальцы тогда дрожали от счастья. Теперь эти же пальцы сжимали перила крыши, белея от напряжения. — «Знаю, что это письмо через несколько минут окажется в мусорке...» — он замолчал, глотая воздух, будто тонул. Где-то внизу засигналила машина, и звук пробился сквозь тишину, как нож сквозь ткань. Феликс стоял неподвижно, но его ресницы вздрагивали, словно он мысленно считал шаги до края. Ветер поднял полу его рубашки, обнажив тонкий шрам на талии. Элед от падения в детстве, о котором знал только Хван. — «Но я люблю тебя. Как парня», — Джинни выдавил это сквозь зубы, и губы его искривились, будто от отвращения к самому себе. Он ждал насмешки, гнева, чего угодно... но не этой ледяной тишины. — «Твоя игра была настолько правдивой...» — он фыркнул, и в этом звуке прозвучала горечь, которую не скрыть даже актёрским мастерством. Феликс повернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, почти животное. — Ты думаешь, это игра? — голос Ликса был тихим, но каждое слово било, как молот. — Ты заставлял меня верить. Каждый твой вздох, каждая фальшивая слеза... — он резко оборвал себя, сжимая веки, будто пытаясь стереть картинку прошлого. Хван сделал шаг вперёд, но Феликс отпрянул к самому краю. Под ногой блондина скрипнула рыжая от ржавчины решётка. — Я не игрушка! — внезапно крикнул Ликс, и эхо разнеслось по крышам, будто город вторил его боли. — Ты украл у меня всё: дружбу, доверие... даже слёзы! — его руки дрожали, а в груди клокотало что-то тёмное и горячее. — А теперь хочешь украсть и мою смерть? Хёнджин бросился вперёд, не думая, схватив Феликса за запястье. Их пальцы сплелись в судорожном танце. Один тянул к краю, другой к жизни. — Отпусти! — Феликс вырвался, но потерял равновесие. На миг его тело замерло в воздухе, будто ангел, застигнутый между небом и землёй. Хван вцепился ему в пояс, сбив с ног. Они рухнули на бетон, и боль пронзила ребро Джинни, но он не отпускал. Вдруг он понял, что держит не жертву, а зеркало. И в нём отражается собственное уродство. — Прости... — прошептал он, прижимая Феликса к груди так, что тот не мог дышать. — Я не знал... не думал, что ты... Но слова потеряли смысл. Где-то внизу, в двадцати этажах под ними, гудела жизнь, а здесь, на краю, рождалось что-то новое. Хрупкое, как первый лёд, и опасное, как правда. — Отпусти меня, Хван! — вырвалось у Феликса сквозь сдавленное рыдание. Он бился в железных объятиях, словно пойманный в ловушку зверёк, чувствуя, как пальцы Хёнджина впиваются ему в рёбра. Запах его духов. Тех самых, с ноткой грейпфрута, которые, как думал Ли уже давно были в мусорке, теперь вызывал тошноту. Хван. Не «Джинни», не «друг», а холодная, отчуждённая фамилия, которую он никогда не использовал. Она прозвучала как очередная пощёчина за этот вечер. — Не отпущу, — тихо прошипел Хван, прижимаясь губами к виску Ликса. Его дыхание обожгло кожу, будто яд. — Никогда. Феликс замолк на секунду, поражённый. — Ты... — Ликс дёрнулся с новой силой, лягнув его коленом в пах. Хван ахнул, выпустив захват, и согнулся пополам. Боль волной накатила снизу вверх, заставив скрипеть зубами. Он едва не упал, ухватившись за ржавые перила, а Феликс между тем отполз на несколько метров, вставая на дрожащие ноги. — Вместо того чтобы хватать, — Ликс вытирал ладонью рот, стирая следы чужого дыхания, — лучше бы дочитал хоть раз за нашу дружбу это грёбаное письмо! Он ткнул пальцем в смятый листок, который Хван, сжимаясь от боли, всё ещё зажимал в кулаке. — Ты думаешь, я не пытался?! — выдохнул Хёнджин, выпрямляясь. Его лицо исказила гримаса. Смесь физической муки и чего-то глубже. — Каждый раз, когда ты вручал мне эти... эти сопливые послания, я... — Ты выкидывал их в мусорку! — Феликс кричал так, что горло рвалось. — Не читая! Даже не распечатывая! Хван замер. В глазах мелькнуло что-то вроде стыда. Он разжал ладонь, и окровавленное письмо упало к его ногам. Ветер развернул листок, обнажив строку: «Я мечтал, что однажды ты посмотришь на меня не как на кошелёк». — Я... боялся, — прошептал он, не узнавая собственный голос. — Боялся, что если прочту — придётся что-то менять. Феликс фыркнул. — Да кому ты пиздишь? — Феликс пошатнулся от злости. Его голос, обычно мягкий, теперь звучал как ржавая пила, разрывая тишину крыши. — Тебе было по-хуй! По-хуй! Ты даже не удосужился прочитать ни одного письма, ни одного! Ты просто выкидывал их и улыбался мне в лицо, как будто всё в порядке! Хван стоял, сжимая в руках смятый листок. Его пальцы дрожали, оставляя на бумаге мокрые отпечатки. Ветер подхватил край письма, пытаясь вырвать его, но Хван прижал его к груди, будто боялся потерять последнюю нить, связывающую их. — Поздно, Хван. Ты уже всё сломал. Так хоть сейчас ты можешь дочитать? Хван опустил глаза на бумажку. Его взгляд скользнул по строчкам, которые горели, как раскалённые угли, прожигая его душу. — Хорошо, — прошептал он, едва слышно. Его голос дрожал, но он продолжил, словно это был последний шанс что-то исправить. — «Может, для тебя это будет открытием, но у меня тоже есть чувства, с которыми играть тебе никто не разрешал. Каждое твоё «спасибо» прожигало мою кожу, как кислота. Я никогда никому не говорил, как больно видеть, что ты смотришь на меня, а видишь только кошелёк. Как каждую ночь я давил лицо в подушку, чтобы заглушить рыдания, потому что боялся, что даже стены осудят мою слабость… Я мечтал, что однажды ты посмотришь на меня не как на кошелёк. Что увидишь человека, который готов отдать тебе всё, даже если взамен получит лишь крохи внимания. Но ты... ты даже не заметил, как я исчезал. Каждый день, по кусочку. И теперь, когда от меня осталась лишь тень, ты всё ещё не видишь. Ты видишь только подарки...» Хван замолчал, глотая ком в горле. — Продолжай, — Феликс стоял, прислонившись к стене, его глаза были сухими, но в них горел огонь, который Хван раньше никогда не видел. — «Я надеюсь, что однажды ты поймёшь: счастье не в билетах на море и часах на запястье, а в руке, которая держит эти часы и билеты. Цени то, что имеешь. Пока не стало слишком поздно. И… если ты когда-нибудь вспомнишь обо мне, пусть это будет не из-за денег, а из-за того, что я был рядом. Даже если ты этого не замечал...» Хван поднял взгляд. Феликс стоял, скрестив руки на груди, но его губы дрожали, выдавая боль, которую он так долго скрывал. — Ты... ты действительно так думал? — Хван сделал шаг вперёд, но Феликс отпрянул, как от прикосновения огня. — Думал? — Феликс рассмеялся, но в его смехе не было радости. — Я до сих пор так думаю. Но это уже не имеет значения. Ты сделал свой выбор, Хван. И я сделал свой. Продолжай. — «А теперь... моё время истекло. Я потерял тебя, а значит — всё. И на том свете мне не придётся краснеть за то, что я слишком долго верил в сказку. Я люблю тебя, Джинни. Прощай...» Последнее слово повисло в воздухе, растворяясь в свисте ветра. Две минуты они стояли, будто в параллельной реальности, где даже время замерло. Феликс первым нарушил тишину, сделав шаг к краю. Его кеды скрипнули по гравию, и камешек сорвался вниз, исчезнув в двадцатиэтажной бездне. — Пока? — его голос звучал странно спокойно, будто он уже попрощался с этим миром. — Стой! — Хван бросился вперёд, вцепляясь в рукав Феликса. Пальцы дрожали, ногти впивались в ткань, словно пытаясь вцепиться в ускользающую нить его жизни. — Ты не... Ты не можешь просто... Феликс повернулся. В его глазах, всегда таких тёплых, теперь плясали отражения городских огней. Холодные, чужие. — Ты такой красивый, — прошептал он, касаясь ладонью щеки Хвана. Привычный жест, который раньше заставлял того улыбаться. Теперь от него мурашки побежали по спине. — И такой пустой внутри. Поцелуй был горьким, как пепел. Губы Феликса дрожали, смешивая соль слюны и слёз. Хёнджин не отвечал, но и не отталкивал. Его тело онемело, а разум метался между ужасом и стыдом. Руки автоматически обхватили талию Ликса, но не для близости, а чтобы удержать от рокового шага. — Пока... — Феликс отстранился, и в его улыбке не осталось ничего, кроме усталости. Он откинулся назад, закрыв глаза, но вместо ожидаемого падения почувствовал резкий рывок. Хван, рыча от ярости и отчаяния, потащил его к выходу, волоча по бетону. — Ты что, совсем ебнулся?! — кричал Ликс, царапая ему руки. — Отпусти! — Заткнись! — Хван встряхнул его, как тряпичную куклу. — Ты будешь жить! Будешь орать, ненавидеть, плевать мне в лицо, но будешь жить, понял?! Он толкнул Феликса к лестнице, его голос сорвался на хрип: — Мы идём в ресторан. Ты закажешь самое дорогое вино, а я... — он задохнулся, сжимая кулаки, — буду слушать. Каждое слово. Каждую гадость, которую копил годами. Мы будем разбирать все мои косяки, твои чувства, моральное состояние и наши с тобой отношения. — Выйдя на лестничную площадку, Джин поставил блондина на ноги и потрепал по голове. — Плачу я, чтобы ты не подумал, что я снова собираюсь использовать тебя. Феликс прислонился к стене, смотря на него, как на незнакомца. Впервые за всё время Хван выглядел... живым. Не актёром, не маской. Он был израненным, яростным, настоящим. — Это что, новоя роль? — спросил он, но уже без прежней горечи. — Нет. — Хван грубо вытер ладонью глаза. — Это штрафной круг. Они спустились молча. В кармане Хвана, поверх коробки с часами, лежало письмо, которое подобрал выходя из школы. Он решил, что прочтёт его сегодня.