Они были зависимы друг от друга, и Хёнджин ненавидел это. Ненавидел вид Феликса, его тишину, его существование. Но сильнее всего свою животную потребность в нём. Тело Хёнджина выбрало самого неподходящего омегу, а тому оставалось лишь смириться.

Феликс был глубоко, до дрожи в коленях, оскорблён. В голове у него начала стремительно накручиваться ярость, подбирая самые отборные, самые уничижительные маты и оскорбления в адрес этой зазнавшейся выскочки. Губы уже готовы были их выплюнуть, но снова ему мешает «но…». — С таким лицом тебе, кроме эскорта, ничего в этой жизни не светит, — заявил Хёнджин с ледяной уверенностью.

Даже после самого громкого «всё кончено» они всё равно приползают друг к другу обратно. Потому что их любовь — это ссоры, разбитые носы, беготня по снегу, глупый смех и объятия среди осколков разгромленной ёлки.

Феликс уже проваливался в сон, когда к его спине прижалась знакомая прохлада. Но на этот раз Хёнджин был без футболки, а его голый торс оказался холодным от ночной прохлады. — Ты почему раздетый? — прошептал Феликс, застывая. Вместо ответа горячая ладонь Хёнджина скользнула под его пижамные штаны. Феликс ахнул, ощутив уверенные пальцы друга, сжимающие его внезапно напрягшийся член. Хёнджин прижался губами к его шее, заглушая стон.

— Хорошо... вот тебе действие: возьми мою руку... — он протягивает ладонь. — И скажи что-то действительно развратное, а не свои обычные детсадовские шуточки. Покажи, на что ты действительно способен. — Развратное, говоришь? — Хёнджин медленно проводит пальцами по внутренней стороне запястья Феликса, заставляя того вздрогнуть. — А что, если я предложу тебе исполнить ту фантазию со мной, которую ты стесняешься себе признать?