Возвращение

Дни Джона Дэйви Харриса давно слились в одно вязкое, бесконечное "сейчас". С момента, как старший замолчал и застыл, словно внутри него выключили свет, каждый день младшего стал похож на предыдущий до тошноты. Мягкий звон будильника, чуть глухой в изоляции бетонных стен, будил кареглазого учёного в одной и той же позе: на правом боку, с рукой, заведённой под подушку. Он тянулся к пульту, выключал звук и на секунду задерживал дыхание. За дверью царила тишина — и она пугала. Первым делом — к Ло. Проверить, дышит ли. Он всегда дышал. Просто… медленно. Глубоко. Как будто во сне. Джон всё ещё не привык к этому. Потом — утренняя рутина. Чистка зубов голубоглазого, смена одежды, иногда — купание, если голубой снова отказывался моргать и смотреть на воду. Кареглазый научился быть бережным, как медсестра. Его движения стали мягкими, почти материнскими. Завтрак — жидкий, питательный, с учётом всех анализов. Психолог кормил его ложкой, говорил что-нибудь саркастичное вполголоса, пытаясь сохранить иллюзию нормальности: — Не хочешь овсянку? А она тебя хочет, Ло. Цени привязанность, хоть чью-то. Затем — собрание с Райей и остальными. Учёная с синими волосами всегда начинала со слов: "Вероятность положительной динамики остаётся стабильной на уровне 3.8 процента. Однако..." И дальше шёл поток медицинских терминов, вероятностных моделей, отчётов по терапии. Оранжевый слушал, кивая, вносил свои заметки. Спрашивал. Предлагал. Иногда спорил. Обычно вежливо. Иногда — нет. Автоматон с яркими глазами слушала кареглазого внимательно, делала заметки, вносила правки в протокол. Иногда синеволосая девушка с золотым украшением приходила тоже, и тогда на лице леди появлялась высокомерная тень — будто она лично считала Джона ответственным за каждый пустяк. Потом обед. Ло почти не глотал самостоятельно, поэтому учёный помогал. Иногда, когда Лололошка чуть шевелил пальцами, он чувствовал, как внутри поднимается бешеная, безумная надежда. А потом всё замирало. Терапии. Электростимуляции, попытки музыкальной терапии, тактильные стимулы, голографические модели памяти. Иногда — разговоры. Кареглазый говорил, и говорил, и говорил. Голос у него охрип. Он рассказывал мироходцу, что видел, что читал, что думает. Рассказывал о фильмах, которых Ло не посмотрит. О шутках, которые тот бы понял. Иногда — читал ему свои черновики. Иногда просто шептал: — Вернись. Я уже забыл, как ты смешно морщишь нос, когда пьёшь холодное. Без тебя — даже мои шутки не звучат. Ужин. Всё по кругу. Потом обследования — снова кровь, сенсоры, графики. Сон — для голубого. Уложить, укрыть, проверить температуру. Проверить — жив ли, как мера предосторожности. Он всегда был жив. Ночь — самая тяжёлая. Джон сидел у терминалов. Смотрел отчёты. Переписывал алгоритмы. Искал. Искал что-то. Хоть что-то. Порой засыпал прямо на клавиатуре. В четыре утра — душ, холодный, чтобы проснуться. А потом — снова в шесть. Так шли недели. Месяцы. Он стал бледнее, молчаливее, но не отрешённым — нет, он всё ещё держался. Ради старшего. Ради себя. Или ради того, чтобы наконец-то вернуть его, во что бы то ни стало. Всё повторялось. Один и тот же голос. Одна и та же постель. Один и тот же набор движений, слов, бессилия. Он чувствовал, как внутри него гулко расползается пустота. Не боль. Не паника. Просто серый, плотный гул. Вечерами, за наблюдением, он ловил себя на мысли: «Я с ним. Но его нет». Потом он видел, как голубой рефлекторно ищет его руку. Не сильно. Пальцы скользят по запястью, схватывают мягко, словно хотят сказать: «Я здесь. Ты не один». В такие моменты Джон фыркал и отбрасывал эти мысли подальше. Но эти моменты учёный, видимо, подсознательно, прятал в сердце как реликвии. В моменты, когда тоска становилась невыносимой, именно тогда Райя-Прайм, научно-эмпатичная, как никто другой, видела это и постучала ему в спину. Она вошла в его дни, как луч чуждого света. Сначала просто заглядывала, потом — подсовывала в расписание свои заметки, протоколы, гипотезы. — Джон, пора выйти, — интонация её была не мягкой — точной, как цифра, как формула с высоким процентом успеха.— Ты упрям, как свинья, но даже свиньям нужен воздух. — Её голос был мягким, но в нём не было ни грамма уступчивости. — Я забронировала билеты. Ярмарка в северной части Аллотеры. Полдня. Мы не будем далеко. Я оставлю Ло под наблюдением трёх человек. Они надёжны. Лучше, чем ты — в таком состоянии. Или ты всё ещё сомневаешься во мне? Он посмотрел на неё. Синеволосая автоматон не дрогнула. Джон кивнул, потому что понимал, что иначе он бы сошёл с ума совсем. — Тогда... ярмарка, говоришь? Она улыбнулась. Почти по-человечески. Ярмарка была шумной, как и положено. Слишком ярко. Слишком живо. Сначала он дрожал, как пёс, которого вытащили из воды. Потом — пил горячее, сладкое, слушал музыку и на секунду чувствовал, будто внутри него вновь может завестись мотор. Райя болтала, рассказывала, показывала что-то на импланте. Он слушал, почти забыв, как это — просто слушать кого-то, не думая о том, что кто-то в это время неподвижно сидит в холодной комнате. Потом — даже что-то вроде улыбки мелькнуло на лице. Райя рядом молчала. Но он знал: она следит. Как вектор. Как щит. А потом, в тишине после, он заговорил: — Джодах. Ты видела его нового "подопечного"? — Видела. — Она не смотрела на него. — Ты ревнуешь. — Я презираю. — Он не лгал. Никогда. — Объясни. — Он нашёл себе новую игрушку. Подмену. Я не говорю, что Ло заменим. Он — нет. Но Джодах ведёт себя так, будто всё в порядке. Будто можно вот так — взять нового мальчика, нацепить на него миссию Ло и ждать чуда. Этот парень — наивен, глуп, до жути предсказуем. Хуже Ло. Намного. Даже не понимает, что им играют. — И всё же ты смотришь. Следишь. Думаешь. — Потому что Ло был, есть и будет, — он говорил медленно. — Потому что, чёрт возьми, даже в своём состоянии он держит меня на плаву. Ты понимаешь? Я держу его за руку. А он держит меня. Вот так. Без слов. Без звуков. Без всего. И это больше, чем всё, что есть у Джодаха. Райя ничего не ответила. Она просто посмотрела на него — так, как смотрит тот, кто видит, что человек на грани, но ещё держится. Потом тихо сказала: — Завтра пойдём в обсерваторию. Я сделаю тебе чай с орхидеями. Это помогает при депрессии. — И добавила чуть тише: — Он будет в порядке. Рано или поздно. И в ту ночь, когда он вернулся, и снял пальто, и вошёл в комнату старшего — Ло всё ещё сидел там. Молча. С шарфом на плечах. И когда он потянулся, чтобы поправить голубой шарф, тот снова схватил его за руку. Мягко. Почти по-человечески. Джон улыбнулся. — Ладно, Ло. Оставим как есть. Пока не вернёшься полностью. Рука осталась в его ладони. Молчаливая. Живая. И день сурка мог повторяться. Но он уже не пугал так сильно.