Возвращение

Комната была погружена в вязкую тишину. На потолке лениво мигали диоды медицинских приборов, чьё мерцание отражалось в экранах, стоящих вдоль стены. Кареглазый учёный сидел на металлическом табурете у койки, ссутулившись и глядя в одну точку — на слегка приоткрытые веки первого мироходца. Ло всё так же не двигался. Только ровное, едва заметное дыхание напоминало о том, что он жив. Психолог не спал. Почти двое суток. С того самого момента, как голубой очнулся ненадолго — на несколько секунд — и вновь погрузился в беспамятство, Джон больше не мог позволить себе отойти. Это было не похоже на обычную кому, не походило и на трансовое состояние. Всё слишком странно. И слишком похоже на… — Джон, — произнесла синеволосая учёная, входя в комнату с подносом. Голос Райи был мягким, почти шепчущим, но нёс в себе скрытую тревогу. Он не сразу отреагировал, даже не повернулся. Только когда поднос с едой оказался перед ним, карие глаза моргнули — вяло, будто кто-то включил его на минимальную мощность. — Ты не ел, — констатировала она, присаживаясь рядом, поправляя подол халата. — Ни вчера, ни сегодня. Нейропроцессы снижаются без глюкозы. Я рассчитала: ещё шесть часов, и ты начнёшь терять контроль. Психолог пожал плечами. Он действительно не чувствовал голода. Даже в мыслях о еде не было смысла. Но он взял вилку и медленно ковырнул макароны с соусом. Положил в рот, будто машинально. — Вы с ним очень похожи, — проговорила синеволосая, наблюдая за тем, как он не жует, а просто держит еду во рту. — Близнецы с аномальной расходимостью. Знаешь, как это называется? — Генетическое отражение? Или душевный резонанс? — устало усмехнулся младший. — Бред какой-то. Он не я. Он лишь моё альтер-эго. — Но вы оба не умеете просить помощи, — мягко возразила она. — Оба предпочитаете страдать молча. И оба заботитесь друг о друге так, что готовы выгореть дотла. Он ничего не ответил. Просто ел. Точнее — продолжал делать вид. Мышцы лица не выражали ничего. А внутри него всё дрожало, как хрупкое стекло. Он знал: Ло не простит жалости. Но это было не жалость. Это было что-то другое — первобытное, неотъемлемое… страх. Дверь распахнулась. Воздух словно уплотнился. В комнату влетела леди в белом платье. — Что. Здесь. Происходит?! — с порога взвыла девушка с золотым украшением. Глаза расширены, руки сжаты в кулаки. — Не ори, он спит, — резко, безэмоционально произнёс учёный. — Он не спит! — синеволосая мироходка подбежала к койке, склонилась над Ло. — Он... Что с ним? Почему он не двигается?! — Я не обязан объяснять тебе всё, — бросил кареглазый, поднимаясь. Голос стал холодным, как у врача, усталого от глупых вопросов. — Ты же была так занята в Мисре. Наверняка дела были важнее, чем следить за собственным абдом. — Заткнись! — закричала девушка, её голос дрожал. — Ты его сломал! Ты! Всегда ты! Почему, чёрт возьми, он рядом с тобой страдает?! Она схватила его за ворот халата. Угрожающая поза. Гнев. Паника. Слёзы в глазах, но она не даст им упасть. Никогда. — Ну да, — ухмыльнулся младший. — Потому что я — воплощение зла. Великий губитель голубоглазых идеалистов. Может, сразу сделаешь мне трепанацию? Или ты предпочитаешь душить медленно? — Прекратите! — Райя встала между ними, отводя руки Окетры. — Вы оба не правы. Посмотрите на него. На Ло. Он… Слова оборвались. Голубоглазый уже не лежал. Он сидел. Молча. Не двигаясь, с руками, опущенными вдоль тела, с пустым взглядом, в котором не было ни страха, ни осознания, ни укора. — Ло?! — первым среагировала подруга. Подошла. — Ло, ты меня слышишь? Слышишь, родной? Молчание. Ни единой реакции. Он даже не моргнул. Казалось, что взгляд проходит сквозь всех. Как будто он — где-то далеко, внутри себя, за тысячу километров от этого мира. Кареглазый подошёл ближе. Рука дрогнула, когда он положил её на плечо голубого. Не ради комфорта. Ради проверки. Сопротивление — ноль. Ответа — ноль. Но мышцы не парализованы. Он может двигаться. Он просто... не хочет. Или не может. — Кататония, — глухо сказал учёный. — Кататоническое состояние. Сложная форма диссоциативной фуги, вызванная острой перегрузкой психики. Тишина. Как будто их всех внезапно опрокинули в другой мир, в котором нельзя говорить. — Какие прогнозы? Это обратимо в нашем случае? — Райя говорила, будто сквозь вату. — Не знаю, — честно ответил младший. — Возможно, но не скоро. Он ушёл далеко. И не факт, что захочет возвращаться. Он стоял, смотрел на голубоглазого — на того, кто был, есть и будет его единственным другом, единственным человеком, ради которого он хоть что-то делает без расчёта. И сейчас этот человек был перед ним — и в то же время бесконечно далеко. Чувство вины душило. Оно медленно поднималось изнутри, как болотный туман. Он не уберёг. Не спас. Не услышал вовремя. Не распознал. А может, не хотел, потому что прятался за маской, за сарказмом, за белым халатом и умными словами. Потому что боялся. И ещё потому, что потащил его за собой, не подумав, не рассчитав. Слишком торопился, слишком верил в свою правоту. Он думал, что защищает Ло, когда вывел его из родного мира. Он думал, что знает риски, когда они бежали сквозь пустошь. Но он ошибся. Ошибся дважды: один раз — в прошлом, второй — в будущем, где он в надежде на успех рискнул и обрёк Ло на одиночество, что и довело его до края. До этой пустоты в глазах. Он хотел бы закричать, выбросить всё, что горело внутри, но вместо этого просто опустился обратно на табурет и снова смотрел в одну точку. Он снова совершает ошибки, ошибки, которые приводят к потере близких. Как в начале. Только теперь взгляд был пуст. Он бормотал мысленно, прокручивал каждый шаг, каждую ошибку. В голове крутилось только одно. Он просил прощения: без слов, без оправданий, без надежды. Прости.