Возвращение

Окетра шла по коридору, и шаги её — лёгкие, но целенаправленные — отдавались в стенах бункера, как глухой зов прошлого. Раньше она гордо ходила тут, как хозяйка — мисрийская леди с позолоченным немесом, чуждая чужим обычаям и, как она теперь это понимала, чуждая состраданию. Она направлялась на крышу. Хотелось... не то чтобы подумать. Хотелось вспомнить, вернуться назад — в тот день, когда впервые увидела Ло. Тогда его привёл Бурис. Один из многих абдов — тихих, покорных, подавленных. Одет одинаково, как требовало положение. Он был бледен и рассеян. Вроде бы слушал. Глаза — глубоко голубые, слишком яркие для мира Миср. Тогда она не видела в нём ничего особенного. Или — не хотела видеть. Он казался ей ленивым, плохо воспитанным, не желающим вписываться в стройную иерархию. Она сердилась: он не кланялся как положено, не благодарил за еду, не выполнял распоряжений с должной поспешностью. И она говорила ему: «Ты абд, ты обязан». Говорила строго, с холодом и убеждённостью. Ведь так было правильно. Она же заплатила. Это же справедливо, верно?.. Нет. Прошло два месяца. И всё это время леди Окетра часто, слишком часто оказывалась неподалёку от комнаты голубоглазого. Словно ноги сами вели мимо. Словно разум надеялся на чудо, а сердце — на прощение. Его тело, измождённое, дрожало, когда он делал шаги — неровные, неуверенные, но живые. Кататония отступала понемногу. Иногда его губы шевелились, иногда он поднимал глаза. Иногда он хватался за руку младшего, за шарф, за край простыни. Это были признаки. Признаки борьбы. И каждый раз, проходя мимо, девушка с золотым украшением чувствовала, как внутри что-то щемит, будто острое лезвие с каждым шагом вонзается всё глубже. Сидя на высоте, на крыше одного из башенных зданий Альтсити, синеволосая мироходка наблюдала за этим чужим и всё ещё не до конца понятным миром. Райя Прайм подошла к ней почти беззвучно — как всегда. Села рядом, не глядя, не прерывая молчания. Лишь когда лёгкий ветер тронул их волосы, учёная произнесла: — Ты изменилась. — Райя сделала небольшую паузу. — Все изменяются. Даже он. Даже Джон. И тебе не поздно. Слова казались простыми, почти детскими, но у леди Окетры дрогнули пальцы. Она сжала их в кулак. — Я... — голос её сорвался. — Я была неправа. Я называла его абдом, а он... Он не из Мисра. Он не наш. Он случайно попал к нам, в этот мир, и мы... мы всё равно заклеймили его. Даже я. Я купила его, как вещь. А он... Он не боялся. Просто не понимал. Он пытался адаптироваться. Я злилась, что он не слушается... — её голос срывался, а глаза наливались влагой. — Мне противно вспоминать, как я на него смотрела. Я просто хотела, чтобы он вписался. Чтобы подчинялся. Я хотела... покоя. Порядка. Чтобы всё было как у всех. Я не видела, что ему неприятно. — Ты видела, — мягко перебила её синеволосая. — Просто не признавалась. Но ты здесь. Ты думаешь об этом. Ты пришла. Это уже другое. Он простит. Окетра покачала головой, дрожаще вздохнув. — А если не простит? А если... — Райя обняла её. Тихо, спокойно. Без слов. И девушка с золотым украшением чуть не расплакалась — впервые за долгое время. Вместо этого она только стиснула зубы и выдохнула: — Спасибо. ... Через два дня она пришла. Не в пижаме, не в тунике с золотыми вставками, а в белом платье с синими лентами. Аккуратная причёска, минимализм. Без украшений, без яркого макияжа. Она не знала, как именно подойти, но Джон стоял у койки и, заметив её, напрягся. Его глаза, всегда внимательные, встретили её взгляд с явной холодностью. — Ты что, в паломничество? — пробормотал он с ядом, не отрывая взгляда от голубоглазого. Старший сидел в кресле, держась за шарф, и смотрел куда-то в сторону, но когда Окетра зашла, он повернулся в её сторону, но не посмотрел на неё, а куда-то рядом. — Я пришла поговорить, — тихо сказала девушка. — Надеюсь, не навредить. Она не ответила. Просто села рядом с Ло. Не близко. Не дыша ему в лицо. И, выдержав паузу, проговорила: — Прости меня, Лололошка. Я... я была глупа. Больше всего в жизни я хотела быть хорошей, доброй, помогающей. Но я была жестокой. Ты не был абдом. Ты никогда не был. Я называла тебя этим, потому что хотела сохранить своё лицо, потому что мне было удобно, потому что я боялась признать, что могу ошибаться. Прости. — И она поклонилась. Низко. Медленно. Учёный слегка вздрогнул. Его глаза округлились. — Ну ни фига себе, — пробормотал он, будто себе под нос. — Ты что, с ума сошла? Или просветление? Окетра посмотрела на него. Улыбнулась чуть устало. — Спасибо тебе, Джон, за то, что ты был рядом с ним, за то, что ты открыл мне глаза. Он резко отвёл взгляд. Казалось, его лицо на секунду дрогнуло. Он ничего не сказал. Лишь подошёл ближе, поправил шарф на теле первого мироходца. — Тебе холодно? Ну... Ладно. Сейчас. — Он тихо пробормотал что-то, обращаясь к голубому, потравил его шарф бережно, почти трепетно и мягко взглянул на мироходца. Окетра наблюдала. Сердце сжалось от чего-то нового. Она поняла. Он не просто заботился. Это было что-то глубже. Нечто, что нельзя выразить ни диагнозами, ни колкостями. — Знаешь, — проговорила она, чуть склоняя голову, — ты похож на мамочку, которая ухаживает за любимым своим сыночком. — Она выделила голосом слово "любимым", чтобы сделать акцент. Кареглазый резко выпрямился. — Ой, да пошла ты, — буркнул он, но лицо его покраснело. — Я же правду говорю, — усмехнулась синеволосая, будто не слыша. — Правда, Райя? Учёная, стоящая в дверях, смотрела на них с улыбкой. Она ничего не сказала. Просто стояла, наблюдая, как старое превращается в новое. И бункер в этот момент стал чуть светлее.