Аромат азалий, горечь хризантем

      Маленькие серебристые цветы азалий переливались в свете закатного солнца, проникавшего тонкими лучами через бамбуковую занавесь. Лепестки их были настолько тонки и, казалось, были настоящими, нежными и хрупкими; что если приблизишься к сердцевине цветка, то сможешь ощутить его сладкий аромат… Но Дуцзюань качнула рукой, и цветочная подвеска, украшавшая шпильку, тихо зазвенела — серебряные цветки столкнулись друг с другом. Твёрдые и холодные, совсем неживые, но такие прекрасные азалии.       Покачиваясь, подвеска отдавала причудливые блики, пленяющие взор. Дуцзюань разглядывала её, и в голове не было ни одной связной мысли.       Жизнь изменилась до неузнаваемости, закрученная в круговороте невероятных событий. Никогда раньше, даже в самых смелых мечтах или страшных тревогах Дуцзюань не могла представить себе, что всё обернётся… Так. И понятия не имела, что же ей делать.       Пару дней назад она была простой служанкой. Мир был крохотен, но вместе с тем прост и понятен. Она жила по расписанию: подъём затемно, за шичэнь до рассвета, немного времени привести себя в порядок, а дальше работа. Много работы. Помыть, принести, убрать… Дуцзюань не жаловалась. Ну, если только совсем немного. Всё хорошо, пока её не заставляли развлекать клиентов Павильона Ароматов.       Теперь на месте Павильона осталось лишь пепелище, и Дуцзюань больше не служанка. Простое и понятное ушло. Всё, что осталось от прошлой жизни — ещё саднящая рана от когтей демоницы на щеке и заколка.       Раны перестают болеть: стареют, затягиваются, блёкнут, обращаясь белёсыми шрамами, совсем как опадающие цветы, завершившие цветение, и остаются призрачным воспоминанием; а вот неживые, но такие нежные, серебряные цветы не могут завять. Они всегда будут свежими, будто только вчера распустились.       Дуцзюань крепко зажмурилась и растянулась на столе, уткнувшись лбом в сложенные перед собой руки. Ткань тонких одеяний начала сыреть.       Она помнила, что ей сказал Янь-сяньчжан. В рушащемся Павильоне Ароматов, поглощаемого огнём, ей всё показалось. Это был морок, нападки высвобожденной демонической энергии. Мёртвые не могли восставать из могил. Янь-сяньчжан — заклинатель, он точно знает, глупо сомневаться в его словах.       Дуцзюань знала, что совсем не умна. Она неграмотна, не обучена игре на музыкальных инструментах, и все её умения начинаются и заканчиваются на хозяйственных делах. Духовное совершенствование, демоны и злые духи по большому счёту выходили за пределы её понимания, совершенно не соотносились с реальностью. Они были чем-то из сказок, чем-то из другого, совершенно незнакомого мира, такого непохожего на крохотный и понятный мир маленькой рабыни из Павильона Ароматов. Для Янь-сяньчжана же всё совсем иначе: он наверняка уверен и прав в своих словах. И дело Дуцзюань — кивнуть на ответ человека знающего и больше не задавать вопросов, совсем как со старшими сёстрами в Павильоне. Знать своё место, довериться тем, кто выше.       Пускай Янь-сяньчжан спас её, она всё равно не могла верить его словам.       Разумом она понимала, что должна, а сердце отказывалось.       Было ли это из-за маленькой, такой глупой и несбыточной надежды, что Цзюйхуа могла остаться жива?       Но Дуцзюань сама видела её тело. А мёртвые не могут восставать из могил.       Перед глазами вновь всплыл едкий чёрный дым, застлавший всё вокруг; казалось, Дуцзюань вновь ощутила тот самый удушающий запах гари, которым полнился рушащийся Павильон Ароматов. Она бежала так быстро, что совсем не чувствовала, как раскалённый воздух жёг кожу. Бежала и не видела, куда, лишь слышала истошные крики оставшихся в беде сестёр, что становились всё ближе и ближе. Ещё немного, и она доберётся до них. Пламя не успеет их поглотить, Дуцзюань уже совсем рядом! Но доски под ногами затрещали, начали проседать. Лестница обвалилась прямо под Дуцзюань. Весь Павильон с грохотом сотрясся, будто в нём, как в клетке, был заперт дикий зверь, отчаянно стремящийся наружу, и в один миг никакой опоры не стало. Сердце в груди замерло. Из-за завесы дыма Дуцзюань на мгновение увидела, что её ждёт внизу: первый этаж Павильона, где принимали гостей, стал пылающей ямой. Огромным костром из обвалившихся потолков и колонн, что разгорался всё ярче и ярче. Ослеплял.       Дуцзюань зажмурилась.       Её неожиданно потянуло назад. Вместо обжигающего жара она ощутила касание холода, пронизывающего до самых костей, а вместо гари пожара почувствовала горький запах хризантем. Такой знакомый…       Дуцзюань легко доверилась, а холод и лёгкий цветочный аромат оплели её полностью, заключили в объятия и уводили всё дальше и дальше от трескающихся под ногами досок и балок. Она не чувствовала, как её ноги касались пола: казалось, её вели по воздуху, но это не пугало, напротив, в душе поселилось странное спокойствие. Как возвращение домой после долгого пути, как улыбка и взгляд родного человека. Дуцзюань захотела посмотреть, но едва её ресницы затрепетали, как в ушах зазвучал знакомый голос:       — Не смотри.       — Хуа-цзе… — не веря, одними губами прошептала Дуцзюань.       — Не открывай глаза. Не смотри.       Холод обрёл очертания, и Дуцзюань почувствовала, как ледяная ладонь легла на её лицо, закрывая взор. Она хотела помотать головой и избавиться от этой преграды, ведь голос! Он принадлежал сестрице Цзюйхуа!       — Хуа-цзе, почему…       Сколько же «почему» накопилось у Дуцзюань за всё это время, но в тот момент она не могла вспомнить ни одно из них. Голова кружилась, а единственным, кроме звона в ушах, что она слышала, были тихие слова Цзюйхуа:       — Не время для вопросов. Тебе нужно бежать. Я выведу тебя. Уходи.       — Я не уйду без тебя! — отчаянно воскликнула Дуцзюань. Горло драло от жаркого воздуха, и вышел, скорее, хрип, а рот вмиг заполнил густой привкус гари.       Его быстро сменила горечь хризантем. Дуцзюань показалось, что вместо пылающего Павильона Ароматов она вдруг оказалась посреди цветущего сада.       — Ты должна. Я не могу пойти с тобой, А-Цзюань.       Сестрица Цзюйхуа сказала это с лёгким сожалением, будто говорила о том, что любимые сладости Дуцзюань в их тайнике закончились, или что ко сну отправиться придётся раньше, и рассказать интересную историю на ночь сегодня не выйдет. Будто речь шла о сущей мелочи, неприятной, но крайне незначительной.       Дуцзюань хотела запротестовать, но холод вдруг начал отступать вместе с горьким ароматом цветов, под ногами возникла опора. Она попыталась ухватиться за этот холод, за руку, что закрывала ей глаза, но всё безуспешно.       — Хуа-цзе! Хуа-цзе, не уходи! — Она продолжала держать глаза крепко сомкнутыми, боялась, что если откроет, то сестрица Цзюйхуа точно покинет её. — Пожалуйста, пойдём со мной! М-мы… Сможем выйти отсюда и никогда больше не вернёмся! Хуа-цзе!       Дуцзюань торопливо умоляла, сбиваясь. Во рту было так сухо, что язык заплетался.       — Я не могу, — повторила Цзюйхуа. Её голос звучал совсем рядом, прямо над ухом, но почему же Дуцзюань никак не могла ухватиться за неё? — Ты должна идти одна. А-Цзюань, обещай мне, что проживёшь долгую жизнь.       Дуцзюань всхлипнула, теряя последнюю попытку ухватиться за уходящий холод.       — Я-я…       — Обещай, А-Цзюань, — Цзюйхуа была мягка, но непреклонна. Дуцзюань знала, что сестрица от своего не отступит.       — Обещаю, — на выдохе прошептала она.       Ледяным касанием Цзюйхуа стёрла слёзы с её щёк и погладила по голове. В следующий момент Дуцзюань почувствовала, что её ладонь раскрыли и что-то вложили в неё. Она открыла глаза, и оказалось, что то была её заколка с маленькими цветами азалий. Та самая, которую она отдала Цзюйхуа, и которую потом сама же забрала из её… Мёртвых и иссушенных рук.       Дуцзюань вздрогнула, когда последний холод покинул её, и она резко обернулась. Но вместо дорогой сестрицы она увидела лишь мелькнувшую тень, что сразу же растворилась в чёрном дыму гари.       Тогда она начала звать её, кричала имя, как получалось, хотела было ринуться в задымлённый коридор, куда нырнула тень, но её вовремя остановил появившийся Сюэ-сяньчжан. Волоком юноша потащил Дуцзюань за собой. Она упиралась и плакала, пока не обессилела.       Дуцзюань в настоящем сильнее уткнулась в согнутый локоть и шумно втянула воздух. Её спасла тогда Цзюйхуа. Она точно это знает. Подтверждение тому — холодящая ладонь шпилька.       И она была той раной, что никогда не затянется.       Боль никогда не утихнет, а серебряные цветы никогда не завянут.       Дуцзюань дала обещание Хуа-цзе прожить долгую жизнь. Но она не знала, как его исполнить. Она не знала, что ей делать теперь. Крохотный и понятный мир обратился в пепел, а иной ей известен не был.       Она подняла голову и вытянула руки вперёд, поглядела на заколку. Серебряные цветы покачивались на подвеске, сталкиваясь между собой с тихим звоном.       Дуцзюань села ровно и сощурилась, когда яркий оранжевый луч заката ударил в глаза. Она сжала злосчастную шпильку в мелко дрожащей ладони и через силу, преодолевая себя, вдела её в неаккуратный пучок на макушке.       Солнце за окном всё больше клонилось к горизонту, а комната постепенно погружалась во мрак.       Пусть многое для неё оставалось неизвестным и пугающим, выходящим за грани понимания, но она дала обещание.       И она его сдержит.       За закатом всегда приходит рассвет.