touché

Европа, война и многие другие впечатления от жизни за пределами России вскружили бы голову каждому, что уж говорить о князе, у которого столько средств и возможностей. Однако каждый день Николая Павловича волновало вовсе не это, а как бы изящно, неуклюже — всё-таки как-то! — выразить Пущину в своей неаккуратной записке скуку по Родине и, прежде всего, по самому ему. У Вани всё было куда проще с межстрочными описаниями своих чувств: они прямо-таки выплескивались в письмах — нежность, даже если в форме язвительных подколов, беспокойство о стране, о дворцовых интригах и изменах, и те самые тревожные размышления, которые невозможно объяснить, потому что они были слишком внутренними, болезненными. Иногда он добавлял четверостишия, которые он считал неумелыми и несравнимо позорными с его другом-гением поэзии Пушкиным. Но эти строки и ритмы отражали состояние и дополняли письма Пущина. Князю они попадали в сердце — прямые, говорящие, словно обнажённые чувства. Он не думал о том, что это может быть неумело, просто принимал это как частичку Пущина, как часть его души. Ему невыносимо не хватало Пущина рядом. Он с тоской думал о том, как давно не видел его, не слышал его голоса, не чувствовал того тревожного напряжения, которое неизменно присутствовало в их сражениях — пусть даже не всегда на поле боя, но в ежедневной борьбе взглядов, слов, знаков. В его жизни не было другого Вани Пущина, с которым можно было сбежать с бала и укрыться от королевской суеты. Единственная отдушина для Николая становились его письма, и их было около десяти за два года. Несчастные, короткие, не такие частые, как хотелось бы. Письма, которые он так бережно хранил и перечитывал по нескольку раз. Вернувшись в столицу, он не думал о дворцовых делах, не переживал о том, как пройдут его обязанности. Он только размышлял о том, скучал ли Иван Иванович по своему лучшему ученику. Он отбивал каблуком рябь мрамора и представлял, как Пущин смотрит на его письма, отвечает ли на них с таким же сердечным волнением. Николай прокручивал в голове события прошедших месяцев. Отрастил ли он усы, о чем надумывал в одном давнем письме? Чем занимался все это время без него? Всё ли у него в порядке? И… нашёлся ли тот, кто мог бы в некотором роде заменить его на занятиях и зажечь Ваню? С каждой минутой, чем больше он думал, тем яснее становилось — этого сделать было никому не под силу. Даже если бы хотелось. Но почему-то тревога не отпускала. Она так глубоко сидела, скрытая в письмах, даже в их тоне, что Николай чувствовал её, но не мог понять её причину. Он решает: первое, что он сделает, — побежит к Ване. Когда Николай врывается в тренировочный зал, ни один человек не замечает его. Шум от сплетающихся шпаг заглушает звук дверей. В центре зала, среди учеников, Иван маневрирует шпагой, будто растворяясь в этом искусстве. Его рыжие волосы выделяются среди белых одежд учеников. Николай замирает. Он —маяк, их проводник в этом искусстве. Его Ваня — не меняющийся, неутомимый. Князь не может отвести глаз. Он видит, как с каждым движением шпага Вани выбивает оружие из неумелых рук учеников, создавая стихийный ураган из движений. В нём нет ни усталости, ни сомнений. Он идеален. Он в бою. Он — весь его мир. Мгновенно голове князя созрел хитрый план: раз его никто не заметил, значит, притвориться он учеником, чтобы получить свой первый за последние два года настоящий, искусный танец. Сняв с себя верхние одежды, он остался в молочном костюме, что похож на белые ученические формы и, взяв ученическую шпагу, он встал в задние ряды. Со стороны выглядело это смешно — он перестал быть юношей после своего долгого отъезда, сильно вытянулся в росте, омужал и окреп. Николай с ухмылкой на лице отбивался так, что шпаги чуть ли не вылетали из рук сражающихся с ним учеников, которые не совсем понимали, кто перед ними нарисовался. По-настоящему уже взрослого князя сложно было узнать еще зеленым студентам. Очередь дошла до последнего: три шпаги скрестились, две из которых выбили третью из неумелой руки. И только тогда Иван замечает Николая. Со скрещенными шпагами тяжело дыша, они с минуту пытались осознать их первую встречу спустя столько времени. Растительности на лице не было, к огромному счастью Николая, он выглядел почти как и два года назад, но усталый взгляд проглядывал сквозь припухшие глаза. Удивленный лик Пущина сменился коварным. Шпаги зазвучали с новой силой, но более жестком темпе. Ни он, ни сам Николай уже не были новичками. Большим кругом разошлись студенты, они наблюдали за истязающим боем, перешептываясь и осознавая, - перед ними князь, младший брат Императора Александра, и сейчас он бьется с их учителем. Великая честь. Вот только для Николая все наоборот: огромной честью было сражаться с таким превосходным фехтовальщиком как Иван Пущин. Их обоих отбросило по инерцией. Ваня не теряет времени и делает пару шагов назад, выставляя шпагу на Николая. — Ваше Высочество, поездка в Европу сказалась на Вас лучшим образом… Шпага перестала хотя бы дрожать. Это успех. Николай улыбается, не скрывая своих чувств. В его голосе — всё больше знакомых нот. — Это всё от скуки по Вам, Иван Иванович. И, возможно, война сыграла свою роль. Они на своем месте — снова в незаканчивающемся бое. Звук шпаг заискрил. Кроме их двоих никого и не было: сейчас все было слишком личным, горячим. Николаю уже не терпелось поцеловаться с Ваней, властно захватить пышные волосы, подбородок, его всего желательно. Он прямо сейчас готов был сдаться ему, чтобы завладеть им полностью. Желание князя — закон, как считалось, поэтому схитрив, Николай сделал вид, что в чувственной чечетке их танца, он запнулся, пропустив удар. Ничто не осталось ему кроме как осесть на пол, вытянув шпагу, кончик которой направился Пущину в живот. Весь зал ахнул, рефлекторно двинувшись вперед, - пустая игра на публику. Улыбаясь, Коля чувствовал себя самым счастливым, - вот он его Ваня, над ним весь такой прекрасный, запыхавшийся, встревоженный падением. Вот это уже по-крупному, по необходимости. — Ваше Величество, Вы в порядке? Вызвать лекаря? - уложив шпагу в ножны, Пущин осел, осматривая ногу князя, но тот лишь чуть наклоняет голову, почти нежно шепчет: — Ну что Вы, Иван Иванович, пускай нас лучше все оставят, прошу. Ваня выпрямился, как при исполнении дела государственной важности, попросил всех собраться и окончить их занятие, попутно раздавая рекомендации, отчитывая и хваля — все как в его юности. Стихало, последним аккордом стал хлопок двери. И сидящий рядом Ваня. — Никогда так больше не делай, ты же с дороги, уставший, ты мог упасть в грязь лицом перед всеми ними, и я... Властный и желанный поцелуй заглушает все нервные переживания Пущина. Это честно, по-новому и нежно. Ваня не может уже оторваться от него, разрывая поцелуй, он снова приникает новым, кротким, скучавшим. Николаю безумно нравятся его мягкие кудри в руках и как он весь вовлечен в процесс, не замечает ничего, кроме губ его. Великое чудо — быть любимым Ваней. — Ты дурак, Коля, - отрываясь и опуская голову, шепчет Пущин, - и я дурень тот еще. — Но зато я - твой дурак, Ваня. А ты - мой. И это было самое ценное для Николая прямо сейчас.