Ученик (Двенадцать стульев, школьный роман)
16 марта 2025 г., 12:40
Примечания:
Спасибо за идею, Татьяне Борисовне))
Неспокойно жило общежитие студентов имени монаха Бертольда Шварца! С утра до вечера здесь хлопали двери, переругивались соседи, клацал челюстью скелет в комнате Иванопуло и регулярно нецензурно изъяснялись товарищи, почтившие встречей железный шкаф в коридоре. Шкаф вольностей не любил и, будучи по-старорежимному жеманным, награждал своих визави чувствительными синяками. Неспокойное это место гудело примусами, звонкими поцелуями за картонными стенами и кряхтеньем некоторых пожилых студентов.
Один из них, топорща седые усы, нёс в этот поздний час воду в покорёженном зелёном чайнике. Он старательно обошёл коварный мстительный шкаф и, отворив костлявым плечом дверь, не то чтобы вошёл, а как будто влился в скромную комнату. Здесь студент-перестарок зажёг примус, взгромоздил на него зелёный чайник и принялся колдовать над хлебом и колбасой. Продукты усатый гражданин нарезал толщиной с писчую бумагу, настолько они вышли полупрозрачные, призрачные, как те бриллианты, что упокоились в последнем стуле. Гражданин сурово поджал губы. Жизнь его, конечно, радужной не назовёшь. В комнате стояли распотрошённые стулья, гудел примус, на подоконнике сохли никому не нужные плакаты. Блеск и нищета комбинаторов.
Внезапно дверь с апломбом отлетела в сторону, усатый гражданин вздрогнул. В комнату вальяжной хищной походкой вошёл молодой человек красивой наружности, но в довольно потёртом пальто.
— Ученье — свет! — с апостольским вдохновением произнёс красавец и захлопнул за собой дверь.
— Опять шутите? — невесело поинтересовался усатый.
— Я всегда серьёзен, — веско ответил ему молодой человек и начал разматывать шарф на шее. — Пока длятся наши поиски, нам требуется такая малость, как жить, а, чтобы жить, необходимо что? — он вопросительно посмотрел на собеседника.
— Дышать? — кисло предположил тот.
— Дура вы, Киса, ой, какая дура! — сокрушённо вздохнул тот, в ком проницательный читатель без труда угадал Остапа Бендера. — Для того, чтобы жить, необходимо питаться! Чему вас, интересно, в гимназии учили?
Его старший товарищ, а это был, без всякого сомнения, Ипполит Матвеевич Воробьянинов, промолчал. В последнее время он всё чаще угрюмо отмалчивался, да ещё взял манеру тайно точить нож не пойми для чего.
— А раз в гимназии вас уму-разуму не научили, то за дело возьмётся СРУ, — спокойно продолжил Остап.
— Я бы вас попросил не выражаться! — вспыхнул Киса.
Остап встал напротив него и сокрушённо покачал головой.
— Каким же надо быть мелким космополитом, чтобы оскорбиться от Советско-революционного училища, сокращенно СРУ, — соизволил объяснить он непонятливому товарищу.
Ипполит Матвеевич отвернулся, бормоча себе под нос какие-то рифмы к названному училищу.
— Вижу, как ваше благородие кочевряжит от светоча революционной мысли, — иронично произнёс Остап. — СРУ — это небольшой и симпатичный эксперимент по перевоспитанию осколков старого режима.
— А вам-то зачем это надо? — с раздражением вопрошал Воробьянинов, вновь поворачиваясь лицом к великому комбинатору.
— Затем, дурья ваша башка, что можно недурно сэкономить на ужине и обогреве! — Остап перевёл взгляд на умирающий от пара чайник. — Вы собираетесь с этим что-то делать?
Ипполит Матвеевич схватил полотенце и снял чайник с примуса.
— Так-то лучше, — молодой человек криво усмехнулся. — Вернёмся к интересующему нас вопросу. В СРУ нам обещают ужин из трёх блюд, занятия в тёплой классной комнате с восьми до одиннадцати вечера, а если вы не будете такой мулей и подсуетитесь, предложив услуги сторожа, то и вовсе сможем ночевать под боком у горячей печки. Понимаете?
Ипполит Матвеевич понимал, дальше они поужинали тончайшими бутербродами и пили обжигающий индийский чай с сахарином.
***
Следующим вечером, ровно в восемь часов, приятели были по адресу расположения СРУ. Училище, несмотря на громкое название, располагалось в подвале старой библиотеки. Остап с первого же взгляда понял, что прочитанное им накануне объявление бессовестным образом соврало. Вместо новейших парт в подвале располагались два ряда кривых столов с не менее кривыми стульями и, судя по тощему огоньку в печи, теплом здесь и не пахло. На занятия помимо наших героев пришли три старушки в платочках, самого честного крестьянского вида, красноносый детина с мутными глазами и благообразный старичок в старомодном чёрном костюме. Учительница, совсем ещё девочка, может быть, от силы лет двадцати, с короткой стрижкой и глазами испуганного оленёнка, силилась бодро улыбаться и с искренней радостью приветствовала всех пришедших. Воробьянинов кисло посмотрел на старух и сел подальше от них на заднюю парту. Остап, напротив, приземлился за передней партой, всё ещё сохраняя скептицизм на красивом лице. Старичок, к неудовольствию Ипполита Матвеевича, сел рядом с ним, красноносый занял последнюю парту второго ряда, нахохлился, как снегирь на ветке, и, кажется, задумался о сне. Старушки заняли две парты в обоих рядах. — Здравствуйте ещё раз, товарищи! — воскликнула их девочка-учитель, вытянувшись в струнку рядом с покорёженной классной доской. — Меня зовут Зоя Павловна и я буду учить вас! — Зоя Пална, — подал голос красноносый, которого разбудил звонкий голосок их преподавателя. — А жрать когда будем? — Позже, товарищ Голиков! — учительница хорошо так улыбнулась, что Остапу показалось, будто в классе и правда сделалось теплее. Начались занятия, Зоя Павловна провела три урока по часу каждый, с пятиминутными рекреациями. Ученики были заняты кто чем. Голиков похрапывал и никакими усилиями его было невозможно разбудить. Старушки бормотали вполголоса молитвы и от этого в подвале раздавалось такое мерное шепелявое журчание. Ипполит Матвеевич угрюмо смотрел перед собой и явно не слушал урока. Только благообразный старичок и Остап не теряли внимания и отвечали на вопросы учительницы. Старичок смотрел на Зою Павловну с умилением, великий комбинатор с сожалением. К концу третьего урока в подвал спустились два молодых человека с большой кастрюлей, мешком, в котором принесли хлеб, и с бидоном чая. Комплексный ужин состоял из пустых щей с куском твёрдого хлеба и едва сладкого чая. Зоя Павловна достала посуду из шкафчика рядом со своим столом и принялась разливать щи. Двое молодых людей успели подняться вверх, пообещав, что вернутся через полчаса. Старушки выстроились гуськом, за ними встали Ипполит Матвеевич и его сосед по парте, Остап встал в самый конец небольшой очереди. А вот Голиков не стал размениваться, он нагло прошёл вперёд, оттиснув первую старушку, и протянул большую лапу к миске. — Товарищ, — строго заговорила Зоя Павловна, — встаньте в очередь! Голиков, пропустивший уроки, не нашёл ничего лучше, как выругаться. Старушки начали креститься, Зоя Павловна покраснела, старичок в чёрном костюме собрался было броситься на помощь учительнице, но его за локоть удержал Ипполит Матвеевич. — Жрать давай! — Голиков повторно протянул лапу к миске. Но тут ленивой походкой к началу раздачи подошёл Остап Бендер и без лишних слов ударил Голикова по лицу. Старушки бросились врассыпную с поразительной для их возраста скоростью. Воробьянинов, прикрываясь соседом по парте, как щитом, отступил вглубь класса. Зоя Павловна прикрыла рот рукой, её оленьи глаза сделались совершенно круглыми. Остап методично месил упавшего на пол Голикова, так что тот бросил попытки сопротивляться. К моменту, когда два молодых человека вернулись в подвал, все мирно заканчивали ужин. Голиков закончил первым, собрал у остальных миски и ложки, а потом помогал Зое Павловне наливать и раздавать чай.***
Ипполит Матвеевич был уверен, что больше они с товарищем Бендером в СРУ не вернуться, но, как всегда, ошибся. Мало того, что вернулись, так ещё Остап вместо поисков сведений о двенадцатом стуле всю свою неукротимую энергию направил на поднятие СРУ с колен. В ближайшее время он выбил под экспериментальный класс отдельное помещение в другой, куда более удобной библиотеке. Затем одному ему ведомыми путями наладил поставку дров, улучшение пайка и снабжение учащихся и педагога необходимой литературой. Зоя Павловна только удивлялась, как всё удачно складывалось, не постигая своей голубиной душой, какими извилистыми путями просвещение шло в массы. К первоначальным ученикам присоединились новые, рабочая молодежь, поначалу немного буйная, но, когда Остап и Голиков объяснили им, как следует любить учёбу, присмиревшая. Дело пошло бойко. Старичок, сосед Воробьянинова, оказался соседом Зои Павловны и знал её чуть ли не с пелёнок, он трогательно беспокоился о молодой учительнице, хотя помощи, наверное, мог оказать не лучше недельного котёнка. Его звали Никифором Петровичем и он до смешного прикипел к Ипполиту Матвеевичу, тот, впрочем, нехотя был вынужден признаться себе, что смирный одноклассник раздражения не вызывал. Степан Голиков бросил пить и краснота его носа с каждым вечером делалась всё бледнее, каким-то чудом он выбился в старосты класса и оказывал Зое Павловне весомую поддержку. Старушки отучились от вредной привычки при каждом удобном и неудобном случае шептать молитвы, и вообще на старости лет открыли для себя радости атеизма, что сделало их весьма эмансипированными особами. Молодёжь с завода знания усваивала туго, но зато отремонтировала и покрасила всё, до чего могла дотянуться, и учительницу очень зауважала. Один товарищ Бендер хранил независимый и скучающий вид, он редко отвечал и почти не выполнял домашних заданий, но у Зои Павловны не хватало духа пенять ему на это. Она вообще робела перед этим атлетом с прозрачнейшими голубыми глазами, чей взгляд часто ловила на себе во время уроков. И когда Зоя Павловна возвращалась с Никифором Петровичем домой, ей всё казалось, что кто-то следовал за ними, а иногда даже дрался за них. Доказательств, что это был товарищ Бендер, у неё не было, но беспокойство сохранялось. Учебный год закончился в мае, все выпускники получили справку о прохождении курсов. К сожалению, СРУ свернули - наверху посчитали училище неэффективным. Но Зою Павловну пригласили продолжить обучение на педагогическом факультете Второго государственного университета. Голиков устроился на завод и заделался настоящим активистом. Ипполит Матвеевич, получивший справку на имя Кондрата Михельсона, в последнее время перестал точить ножи и присматривался к ЗАГСам, Никифор Петрович пообещал его познакомить с нужным человеком. Старушки больше не носили платочки и каждая устроилась вахтёршей в культучреждения. Остап получил свою справку, после чего долго жал руку Зое Павловне и странно улыбался. Молодая учительница стояла, потупив взгляд, а после того, как он поцеловал ей руку, залилась краской. — Зачем вы так! — возмутилась она. — Времена сейчас другие! — О времена, о нравы, — скривил в усмешке губы великий комбинатор. Потом он незаметно ушёл с выпускного вечера, как, впрочем, и из жизни Ипполита Матвеевича, хотя последний об этом даже не догадывался. Позже великий комбинатор сел на поезд, уходящий с Казанского вокзала. Ему надоела Москва, наскучил поиск эфемерных, как свежий зефир, сокровищ, хотелось к солнцу и морю. Глядя на исчезающую за окном Москву, Остап произнёс только: «Для того, чтобы поцеловать руку любимой женщине, любое время подходящее».
