Мартовские драбблы

      Когда заезжие туристы видят указатель «Эль Париж», то они почему-то думают, что дорога непременно выведет их в тесный серый муравейник с вилкой Эйфелевой башни на макушке и не единожды горевшим Нотр-Дамом. Но, не найдя ничего подобного, разочаровываются и стараются поскорее покинуть наш солнечный город, не отведав местных деликатесов, таких, как настоящий цыганский суп из копчёных куриных окорочков или кексики с веселящими местными травами. А зря! Всё натуральное, экологически чистое.       Вообще в нашем городе полно достопримечательностей. Например, наш собор, всем соборам собор! Кто-то смеет называть его дешёвой репликой, я бы такому гаду лично бы в морду харкнул! Собор наш самый настоящий! И священник у нас тоже примечательный, и воспитанник его вообще красавчик-парень, глуховат, правда, но чья же в том вина? Так, кажется, распорядилось Провидение! Есть у нас ещё красотка — дочь мэра, по секрету вам скажу, что она самая настоящая цыганка, такая, как я сам или мои приятели. Плоть от плоти дочь Андалузии, а теперь бедняжка растёт в роскошном доме мэра, не зная, что такое настоящая семья! У меня с мэром старинные счёты, но об этом как-нибудь в следующий раз.       А вы не бойтесь! Эль Париж всем рад и жители его готовы раскрыть объятия каждому. Насчёт канибала не беспокойтесь, его в прошлом году закрыл в каталажку капитан Шатопер. Кстати, о последнем — тот ещё петух, хотя и смазлив, но всё портят белобрысые усы. О, вижу, ваш автобус подходит, так что прошу проявить понимание и поделиться с беднягой Клопеном наличностью. Да что вы сразу визжать! У нас тут не любят такого, самые крикливые женщины в последнее время пропадают. Тише, тише! Не собираюсь я вас пугать! А нож так, для самообороны нужен. Как от кого? Да от вас! Мало ли что у вас, у приезжих, на уме бывает! Ну, всё, давайте сюда кошелёк! Умница! Бегите на автобус и в следующий раз задержитесь у нас подольше! Слышите? Будете в городе, заходите ко мне, к Клопену Труйльфу! А! Бестия, удрала. И что это все такие чувствительные стали?       

***

      Клод Фролло молился, сегодня он чувствовал, как благодать наполняет его! Да, вот она течёт по венам, омывает сердце и сосредотачивается в районе чресел. Блаженство! Клод Фролло представил красотку-цыганку, которую видел этим утром, кажется, её зовут Эсмеральдой. Эсме-раль-да: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Да святится имя твоё!       Клод Фролло почувствовал, как благодать сменяется мерзостью, похотью набухших тестикул, сладостью женских губ и тела, которых он бы в данный момент коснулся! Но нет! Не следует идти на поводу у страсти, ведь он долгим послушанием почти заглушил голос плоти! И, тем не менее, любовная напасть начинала одолевать его и существовал только один способ с ней справиться!       — Квазимодо! — крик раздался под гулкими сводами и не важно, что мальчик глух, главное было выпустить с криком немного накопившегося напряжения. — Квазимодо! Квазимодо, мальчик мой!       Эхо было ему ответом! Отец Клод побежал наверх, ему необходимо было увидеть своего деформированного мальчика, такого чистого, такого невинного! Квазимодо нёс всё грехи мира на своём горбу!.       Приёмный сын отплясывал хип-хоп в наушниках, видимо, для этого его слуха вполне хватало, а вот услышать зов драгоценного приёмного отца он не желал.       — Квазимодо! — Клод вырвал из его уха один наушник и закричал.       — О, отец Клод! — юноша остановился и виновато потупился.       Священник оглядел его с ног до головы.       — Ты всё ещё отказываешься носить бархатные штаны.       — Я просто потерял их! — простодушно пожал кривыми плечами Квазимодо.       — Грешно лгать своему отцу, — покачал головой Клод, но потом вспомнил, зачем пришёл. — Мне нужна твоя помощь, мой драгоценный мальчик.       Квазимодо прочёл по его губам и глазам всё. Юноша кивнул и направился вслед за Клодом вниз по лестнице. В этом соборе слишком много лестниц, некоторые их них вели в тупик, и, если не знать это место, то вполне можно заблудиться и потеряться.       Клод привёл Квазимодо в свою келью и принялся обнажаться. А он неплохо сохранился: поджарое смуглое тело, крепкий зад, выгодно обрисованный леопардовыми стрингами. Горе тому, кто дурно об этом подумает, ибо леопард — это символ воина Господня, бесстрашно и свирепо сражающегося против скверны! Клод остался в одном исподнем и повернулся лицом к мраморной стене.       Квазимодо уже взял гибкую розгу и встал позади отца. Первый удар со свистом обрушился на незащищённую плоть, на спине должен был вздуться тонкий след — один, а за ним второй и третий. Мальчик бил с резвостью и беззаботностью балованного ребёнка. А Клод, получая удары, впитывал всем телом боль и блаженство, которые дарила гибкая розга.       — Анкор, ещё анкор! — кричал священник, Квазимодо со счастливым смехом продолжал хлестать приёмного отца.       Клод цеплялся пальцами за холодный мрамор, на теле с кровью выступил горячий пот и показалось, что он одуряюще пах розами.       — О, Эсмеральда, — простонал праведник.       Стон, отлетевший от его уст, пролетел через пространство и взорвался искрами на Соборной площади, вспугнув жирных ленивых голубей.              Феб де Шатопер, находившийся неподалёку, как гончий пёс, вскинул голову. На его красивом лице пшеничной порослью колосились усы. Капитан полиции прикрыл рукой глаза от солнца и посмотрел на башни собора: хотелось бы ему знать, что творилось за толстыми стенами и почему в этом городе почти двадцать лет пропадают ночные бабочки! Феб чувствовал, что это как-то связано с собором, странным горбуном и почему-то с его собственной невестой — капризной дочкой мэра. Но умные мысли никогда не задерживались надолго в его светлой голове. Поэтому капитан надел модные очки «полароид», разделся до майки и направился к служебной машине.       

***

      Квазимодо всё же внял крикам Клода и перестал его хлестать. Священник обнял своего мальчика и жарко по-отечески облобызал ему лицо. Юноша дурашливо захохотал и пусть у него было лицо сорокалетнего неудачника, в душе он оставался ребёнком. Клод средним пальцем провёл по челу горбуна.       — Вместе мы очистим город от скверны и от неё!       — От кого? — не понял Квазимодо, чем умилил священника.       — Ты слишком хорош для этого мира! — улыбнулся Клод. — Есть тут одна особа, которая посмела нарушить хрупкое равновесие в моей душе.       — Это коза? — спросил Квазимодо.       Клод вспылил.       — Я же сказал, что никаких коз в соборе!       И горбун заплакал, ведь он давно мечтал о камерунской козочке.       

***

      В это время Клопен затягивался самокруткой, в которой, как он сам утверждал, не было ничего, кроме табака. Сизый дым курился фимиамом и уплывал прямо в бледные небеса.       — Будь ты благословен, Эль Париж, — едва ворочая языком, произнёс Клопен и та благодать, которой лишился Клод Фролло, внезапно снизошла на цыгана.