В списке мёртвых

Ёнбок остановился не сразу. Он бежал, как и было условлено, прочь от обрыва, прочь от опасности, пока лёгкие не начали гореть, пока шум стада окончательно не распался за спиной. Только тогда он обернулся. Обрыв был виден вдалеке — тёмной линией. Пустой. Слишком тихий. Он ждал. Секунда. Две. Пять. Ни движения. Ни силуэта. Ничего... Никто не появился из-за камней. Никто не подал условный знак. Юноша всматривался в серый горизонт, ветер трепал волосы, жестко срывая с него грязный капюшон, унося с собой запах гнили и надежды. Горло сжалось в панике страха. Животного, липкого, слишком знакомого. Они не успели. Мысль пришла резко, без сомнений. Потому что иначе — кто-нибудь уже вышел бы. Ёнджун слишком быстрый. Джисон — слишком упрямый. А сейчас — ничего. Ёнбок сделал шаг назад спиной, не отрывая взгляда от пустоты перед собой. Ад наступал, и он был против него один. — Нет… — почти беззвучно сорвалось с потрескавшихся губ. В груди неприятно сжалось — не крик, не паника. Что-то тяжелее. Глухое. Пустота. Звенящая, скрипучая пустота реальности оглушала. Он опустил взгляд, стиснув зубы до скрипа, до противного скрежета, от которого в висках неприятно свело судорогой. Нужно возвращаться. Сказать Чану. Минхо. Сказать, что план сработал. И что… Он не договорил даже мысленно. Просто развернулся и пошёл обратно, не выбирая пути. По камням, по сухим кустарникам, что цеплялись за брюки, как костлявые пальцы, издавая противный треск ломающихся веток. Главное — не оборачиваться. Потому что, если обернётся ещё раз — может остаться там. А сейчас нельзя. Никак нельзя. *** Там, за валуном, ветер бил сильнее, хлестал по щекам и противно проникал под одежду, заставляя невольно съёживаться. Джисон всё ещё тяжело дышал, пытаясь выровнять дыхание. Руки подрагивали — не от холода. От того, как близко это было. Ёнджун уже стоял рядом, чуть повернувшись корпусом, закрывая его от открытого края. Неосознанно. — В следующий раз, — тихо говорит он. — Ты придумываешь план, в котором не пытаются тебя зарезать. — Тогда это был бы плохой план, — Джисон выдыхает, криво усмехаясь, а руки всё ещё дрожат, на бинтах на самих кончиках культи проступила багровая кровь. Ёнджун смотрит на него долго и молчит. Проверяет. Цел ли. Жив ли. И только потом отворачивается. Потому что сработало, твою мать. Потому что они выжили. И потому что в этом мире этого уже достаточно. За глаза. *** Ветер шёл с обрыва — рваный, холодный, сбивающий звук. В заброшенном доме он гулял сквозняками, свистел в выбитых окнах, цеплялся за обрывки занавесок. Пыль в воздухе висела слоями, и в этом сером полумраке Бан Чан стоял неподвижно, как часть стены. Рядом Минхо. Он не моргал, винтовка перекинута через плечо, сделав своё дело. Бинокль в его руках чуть подрагивал, но не из-за ветра. — Видишь? — тихо спросил Чан. Минхо не ответил сразу. Он вёл взглядом линию обрыва — тёмную, рваную, опасную. Стадо уже проходило. Тяжёлые тела двигались дальше, медленно, теряя форму, расползаясь, исчезали в пустоте обрыва и вот в никуда уходят последние пару десятков живых мертвецов. Минхо всё ждал. Всматривался до боли в глазах, видел фигуру Ёнбока за холмом — на мгновение выдохнул и снова, как одержимый, сжимая бинокль всматривался в горизонт, где гуляла смерть и ветер. — Что там? — спрашивает терпеливо Чан. Минхо медленно опустил бинокль. Чан понял по этому жесту раньше, чем по словам. — Нет?.. Минхо не ответил, он снова поднял бинокль. Резче. Быстрее. Как будто мог что-то упустить, если не посмотрит ещё раз. Снова — обрыв. Снова — пусто. Челюсть сжалась до скрипа, а вены на покрасневших от холодного, морозного ветра пальцах вздулись. — Они должны были выйти, — глухо сказал он. Чан не спорил. Не успел. Минхо резко сделал шаг назад, проводя рукой по волосам. — Нет. — Выдох. — Нет, это бред. Джисон не мог вот так... — Он осёкся. Не договорил. Потому что дальше шло слово, которое нельзя было произносить. Чан смотрел на него внимательно. Тот редкий взгляд, в котором не командир — человек, который снова видел, как страдает дорогой его сердцу человек. Снова потери... — Мы ещё подождём, — сказал он спокойно, а сам никогда не признается, что уже принял реальность слишком быстро и смиренно для выжившего в аду. Минхо качнул головой. Снаружи стадо окончательно уходило. Шум рассыпался, растворялся в ветре. И вместе с ним уходило время. Драгоценное время. Минхо снова поднял бинокль. Последний раз. Он не искал уже. Он проверял. Чтобы убедиться. И в этот момент ему что-то привиделось. Возможно, просто игра больного воображения, когда мозг настолько воспалён и устал терять, что психика на грани крушения принимает желаемое за реальность, сопротивляясь смерти каждой ниточкой души. Движение. Едва заметное. Слишком низко. Не на линии обрыва, а на его границе, будто кто-то карабкался, будто кто-то весел на волоске от смерти и ему нужна помощь, а каждая секунда промедления приближает смерть. В глазах парня вспыхивает что-то резкое, живое, слишком открытое. Упрямство. — Я иду за ним. Минхо засуетился, отдал бинокль Чану, буквально впечатывая инструмент ему в грудь, спешно уходя к выходу из полуразрушенного здания, от которого осталась пустая коробка с никому ненужным барахлом по углам. — Стой! — Чан постарался его остановить, держа единственной рукой бинокль, на поясе нож и пистолет в кобуре, но здравый смысл был здесь бесполезен, как и сила. Бесполезно. Минхо даже не обернулся. Он уже был за дверным проёмом, уже на пыльной лестнице, уже терялся в сером свете снаружи. Ли Минхо уже бежал навстречу Ёнбоку, навстречу обрыву, навстречу самой смерти, чтобы забрать у неё то, что принадлежит ему. Чан кивнул в пустом помещении, добавляя тише, больше для себя: — Я прикрою, — голос ударился о стены и рассыпался. Этого было достаточно. Минхо же не чувствовал неровностей полевой дороги. Склон уходил из-под ног, камни срывались, скользили вниз, звеня о пустоту, но это было где-то вне него. Тело двигалось само, на остатках рефлексов, на упрямстве, в котором не осталось ни расчёта, ни осторожности. Внутри было только одно. Точка. Имя. Он. Только — Джисон. Мысль, за которую он цеплялся, как за край, который нельзя отпускать. Потому что стоило отпустить — и под ней сразу открывалась пустота. Слишком знакомая. Слишком близкая. Нет. Не сейчас. Не снова. Минхо почти сбил с ног Ёнбока, схватил испуганного брата за плечи, смотрел в отстранённые, словно выцветшие глаза и встряхнул его с силой, заставляя наконец посмотреть на себя. — Где они, Ёнбок? — Минхо ждал ответа, но его не следовало, лишь дрожь в юном теле и всхлип. Минхо замер, он не моргал, смотря на брата, который так с ним ссорился за право автономности, а прямо сейчас сам жмётся к его груди, как в детстве, когда Минхо возвращался с очередной военной командировки, и плачет. — Тише... Я здесь... — Минхо закрыл глаза, чувствуя, как внутри жжёт, буквально выжигая душу, но он посреди огромного поля лишь крепче обнимает брата и упирается губами в его влажные от пота волосы на виске. Сердце грохочет, бьётся о лопатки и отлетает вперёд к груди, как метроном, отсчитывая момент, пока они все не исчезнут, так никогда и не поседев. Сердце грохочет где-то в горле то ли от бега, то ли от страха, но, когда взгляд цепляется за движение, что появляется не там, где он ждал, не на линии обрыва, а ниже, у самого склона, где камни лежат плотнее, где можно удержаться. Сначала это почти обман: дрожащий воздух, сдвинувшаяся тень, остаток напряжения в глазах. Минхо даже моргает, коротко, зло, как будто этим можно стереть иллюзию. Но фигуры не исчезают. Они медленно проступают из серости, из ветра, из пыли. Одна поддерживает другую, чуть наклонена вперёд, и этого уже достаточно, чтобы внутри что-то срывается, обрывается окончательно. Джисон. Имя не звучит — оно бьётся в ритме сердцебиения. В груди, в висках, в дыхании, которое вдруг становится слишком узким, слишком тесным для того, что в нём поднимается. Минхо на секунду перестаёт чувствовать руки, которыми всё ещё держит Ёнбока, только потом пальцы сжимаются сильнее — почти до боли, почти до синяков — и тут же разжимаются. Брат что-то говорит, или всхлипывает, или просто дышит рядом. Минхо уже не различает. Всё внимание стягивается в одну точку впереди, туда, где человек, которого он уже почти потерял, вдруг снова существует. — Там… — выходит глухо, сорвано, и этого слова хватает, чтобы отпустить. Он не ждёт ответа. Не объясняет. Не думает. Но Ёнбок сам видит. Тело парня уходит вперёд раньше, чем разум догоняет, и снова под ногами опасный, крошащийся склон уже обрыва, но теперь каждый шаг ощущается остро, почти болезненно. Камни скользят, впиваются в подошвы, ветер бьёт в лицо, рвёт дыхание — всё это есть, всё это чувствуется, но не имеет значения. Потому что впереди — он. Живой. Не призрак, не ошибка зрения, не то, что исчезнет, стоит приблизиться. Лихо ловил равновесие на грани, на мышечной памяти, на чём-то животном. Ветер бил в лицо, сбивал дыхание, заставлял глаза слезиться. Плевать. Ещё шаг. Ещё. Пока мир не сужается до нескольких фигур впереди. Сердце сбивается с ритма, то ускоряясь, то будто проваливаясь, и с каждым шагом становится только громче. Мысль «он жив» повторяется где-то на грани сознания, как заевшая пластинка, и от этого почти больно, потому что слишком близко к тому, чтобы снова потерять. Фигуры становятся чётче. Уже видно, как Ёнджун держится рядом, как Джисон чуть согнут, но стоит сам, на своих ногах. И это почему-то самое важное — что он стоит. Сам. Минхо замедляется только в последний момент. Не потому что хочет, а потому что иначе просто врежется, собьёт, уронит. Он останавливается в шаге, в полушаге, и просто смотрит. Жадно, почти болезненно, будто пытается насытиться этим видом сразу, пока его снова не отняли. Лицо, плечи, дыхание — всё настоящее, всё здесь. Джисон поднимает голову, он уставший, немного потрёпанный, бинты немного кровят, но живой. Их взгляды встречаются. И мир, который до этого шумел, давил, рвался на секунду сжимается до этой точки между ними. — Привет, — хрипло, почти выдохом. И в этой простоте что-то ломается окончательно. Минхо не отвечает. Он делает широкий шаг и в следующую секунду уже держит его, резко, почти грубо, пальцы врезаются в ткань куртки, тянут к себе, проверяя, утверждая, удерживая. Слишком сильно, слишком близко, без права на расстояние. — Ты… — голос не слушается, застревает, рвётся. Он сжимает сильнее, будто это единственный способ убедиться, что тот не исчезнет. — Ты совсем… — Слова не складываются. Потому что если назвать — станет настоящим. А он не готов ещё раз это произнести. — Придурок, — срывается с губ отчаянно. Джисон выдыхает, тихо, устало, и в этом выдохе столько всего, что Минхо чувствует это кожей. — Я живой, успокойся. — Выдыхает юноша и упирается подбородком в плечо Минхо, неосознанно прижимаясь ближе. И этого достаточно. Лихо дёргает его ближе, почти врезаясь лбом в висок, коротко, резко — не ласка, не нежность, а проверка, почти отчаянная. Тёплый. Живой. Здесь. Пальцы всё ещё держат, не отпускают, будто между ними не должно быть ни воздуха, ни пространства, ничего, что может снова разорваться. — Ещё раз так сделаешь… — голос тихий, сжатый, но в нём дрожит то, что не получается скрыть, — Я сам тебя убью. Не угроза. Признание страха, который слишком близко подошёл. Показательно, но в упор. Джисон слабо усмехается, почти касаясь дыханием его кожи. — Очередь длинная сегодня. И это звучит так живо, так по-настоящему, что Минхо на секунду закрывает глаза, прижимаясь сильнее, будто хочет зафиксировать этот момент внутри, выжечь его в памяти, чтобы уже никогда не забыть, как это — почти потерять и всё же удержать. Он не отпускает. Не сразу. Стоит слишком близко, дышит тем же воздухом, держит так, будто это единственный якорь, который у него остался. И только когда сердце чуть замедляется, когда руки перестают предательски дрожать, он разжимает пальцы — медленно, неохотно. Но не отходит. Потому что теперь расстояние — это опасность. И он больше не собирается рисковать. Ёнджун бросает что-то "придурки, снимите себе уже номер", но при этом понимающе, как-то выстрадано улыбается, проходя мимо ребят, идёт к Ёнбоку, кивая мальчишке, мол, всё обошлось, выдыхай, герой. Джисон же, кажется, забывает обо всём на свете, чувствуя на себе руки любимого человека и понимает, что ради этого он готов и умереть, чего уж там говорить об обидах из прошлого. Они живы. Они любят.