В списке мёртвых

Они вернулись не сразу. Бомгю на вышке уже весь извёлся, как и ребята рядом. Сердце билось неровно, иногда слишком быстро, иногда будто забывало, как это делать. И в каждой паузе между ударами проскальзывала мысль, от которой хотелось сжаться, исчезнуть, не чувствовать или сорваться вперёд, наплевав на все условности и опасность. Не вернётся. Он зажмурился. Сильнее. Как будто так можно было удержать что-то внутри. И в тот же момент напряжённую, острую тишину разорвал голос дозорного с соседней башни. — Эй! Едут! — Звучит голос дозорного, а потом стук подошвы ботинок по железным прутьям крутой лестницы. Юноша тут же побежал вниз открывать ворота. Бомгю не двигается. Не сразу. Потому что мозг отказывается принимать это. Слишком легко было бы обмануться. Слишком больно потом проснуться. Ведь это далеко не первый раз. Но это точно ребята, он видит Ёнджуна за рулём через лобовое стекло, когда они заезжают внутрь, и ворота со скрипом обратно закрываются. Ёнджун выходит из авто, опираясь локтем о дверку, будто просто вернулся с обычного выхода. Но одежда в пыли, дыхание чуть сбито, на скуле кровь. Живой. Настоящий. Здесь. Мир не рушится. Бомгю срывается с места резко, слишком резко, едва не теряя равновесие на первой ступени ржавой лестницы. Секунда — и он уже срывается на бег, перескакивая сразу несколько ступеней. Расстояние между ними исчезает слишком быстро, чтобы его успеть осознать. Он врезается в него. Сильно. Руки сами находят, цепляются за ткань, за плечи, за спину, как будто проверяют, правда ли это, не исчезнет ли под пальцами. — Ты… — голос ломается, не слушается. — Ты… — Слова не складываются. Они и не нужны. Ёнджун выдыхает тихо, с облегчением, которое он не позволял себе до этого момента и обнимает. Крепко. По-настоящему. Ладонь ложится на затылок, прижимая ближе, почти защищая от всего остального мира. Лицо утыкается в его волосы, в знакомый запах — пыль, пот, что-то родное. — Я же сказал, — шёпотом, почти в губы, — Что вернусь. Бомгю сжимает его сильнее. До боли, не обращая внимания на взгляды Чана и усмешку Минхо, который, как курица-наседка, и сам разрывался между Ёнбоком и Джисоном. — Ты идиот… — глухо, в грудь, почти без воздуха. — Ты… Придурок… — голос дрожит. Ёнджун усмехается едва слышно, больше дыханием, чем звуком. Потому что знает — в этих словах нет злости. Только страх, который пережили. Он отстраняется на секунду, ровно настолько, чтобы увидеть лицо. Проверить. Глаза. Слёзы, которые тот даже не пытается скрыть. — Эй, всё, — звучит мягче. — Я здесь. — Пальцы осторожно касаются щеки, стирая влажный след неловко, почти неуклюже, но с той редкой бережностью, которую он не показывает никому, и снова притягивает ближе. Уже медленнее. Осознаннее. Бомгю всё ещё цепляется за Ёнджуна, почти вжимаясь, наплевав на всё. Удивительно, как под страхом смерти сменяются приоритеты. Минхо на секунду ловит себя на том, что отворачивается, не потому что неловко, а потому что это слишком… настоящее. Слишком живое для мира, в котором они живут. Он думал, что это залог провала, но прямо сейчас понимает, что это смысл вообще продолжать выживать в этом аду. Джисон рядом. Этого хватает, чтобы всё внутри ещё раз болезненно сжалось, но уже иначе. Не страхом. Чем-то тёплым, почти непривычным, но правильным. Наконец-то без тисков вины, только с лёгкой грустью, ведь они стольких потеряли. Чан подходит последним, забирая оружие из кузова пикапа. Не спешит. Как всегда. Но взгляд его цепкий, внимательный, он скользит по каждому: по Ёнджуну, по Лихо, по Ёнбоку, по Джисону, по крови на коленях и ладонях парня, по сбитому дыханию, по тому, как они стоят. Оценивает. Проверяет. Убеждается. — Вы долго, — говорит Бомгю. — Решили прогуляться, — Ёнджун хмыкает, не выпуская юношу из рук. — Ага, прогулка вышла зачётная, — нервно бросает Минхо. Он всё ещё стоит слишком близко к Джисону. Почти касается плечом. Как будто любое расстояние сейчас — риск. Джисон усмехается, устало, но живо. Он чуть пошатывается. Едва заметно. Но Минхо замечает. Всегда замечает. Рука сразу оказывается на его локте, не резко, не показательно, но так, чтобы удержать, если нужно. — Стоишь? — тихо, почти под нос. — Пока да, — выдыхает Джисон. Минхо хмыкает, но руки не отнимает, посматривая через плечо на Ёнбока. Ёнджун наконец чуть отстраняется от Бомгю, провожает ребят взглядом, но не отпускает юношу полностью — ладонь остаётся на его шее, пальцы лениво скользят к затылку, будто он просто не хочет терять контакт. Смотрит на остальных. — Стадо ушло, — говорит он уже серьёзнее. — Те, кто в шкурах, тоже засветились. Пара ушла, конечно, но… Он кивает в сторону обрыва. Договаривать не нужно. — Значит, план сработал, но надо найти Хозяина и покончить с этим окончательно, — Чан коротко кивает. — У него моя катана, которую я ему, помнится, не дарил, — усмехается Ёнджун. Чан снисходительно мотает головой. Этот красноволосый парень неисправим. Ветер проходит между ними, поднимает пыль, цепляет одежду. Где-то вдали ещё слышны остатки шума — уходящее стадо, чужая жизнь, которая на секунду пересеклась с их. Как будто теперь можно позволить себе это — не спешить, не бояться, что момент исчезнет. Вокруг снова есть люди, шум, жизнь. Где-то ребят встречает Суран, спрашивает о ранах, уводит Джисона на перевязку и приказывает Минхо наконец перестать геройствовать. Где-то плачет ребёнок, к которому идёт Ёнбок, стараясь неумело успокоить. Жизнь продолжается. В этот раз они действительно вернулись. Они любимы. Просто представьте, мир разрушен, вместо светлого будущего — тернистая дорога в ад, а они всё ещё здесь, со своими потерями, болью, разочарованиями и такой сильной, непробиваемой верой, что могут быть любимы. Каждый из выживших смотрел смерти в глаза, они видели эту пустоту в глазницах, дышали её смрадом, леденея от страха и всё равно шли напролом. Друг за друга. Друг для друга. Человеческая жестокость, алчность, злоба и глупость на вершине эволюции. Дальше только хуже. Они убивают, насилуют, отнимают и ломают — и им плевать, кто перед ними. Мальчишка семнадцати лет, раненая девушка или ребёнок. Здесь дети убивают. И сами умирают. Правила искажены, а реальность вспорота вирусом. Люди стали подобны смерти, а смерть — злому року в виде злосчастного и такого громкого ворона. Случайность. О боги, а ведь кто-то и вправду по глупости своей посмотрит вокруг и назовёт всё случайностью, а потом ещё посмеет пожалеть себя, считая, что он невинная жертва, забывая о том, что в этом мире или любом другом, если таковые существуют, всё связано. И, к сожалению, везде правит большинство. Именно поэтому выживших сейчас — меньшинство. Планета очистилась, создавая мощный апгрейд во всей истории человечества за счёт таких, как Ян Чонин, Ким Сынмин, Со Чанбин, А Джиин и сотни, тысячи тех, кто ценой своей жизни спасали своих, теряя всё, даже себя. Они остались людьми, сохранили мир в душе и, возможно, выгрызли шанс всё ещё жить для других. Для тех, кто достойны этой жертвы, кто ещё может дать отпор смерти. Те, кто наконец осознал. Не так страшна смерти коса, как спицы судьбы. *** Сутки, которые могли быть последними, закончились закатом. Жизнь на сегодня ещё продолжается. Община спит. Выпал снег, ударил мороз. Не крепкий, но деревья покрылись инеем, а воздух — морозный, чистый, аж дух захватывает. На чистом, нетронутом снегу — босые следы. Они уходили от здания к самому краю высокой ограды, туда, где выложенный камнями уступ открывался в сторону лесополосы, а перед ним кладбище. То самое, где Минхо собственными руками выкопал пустую могилу для Хана, чтобы цепляться хоть за эту иллюзию нормальности существа смерти и возможности прощаться, будто тебя слышат и видят, будто тем, кто ушел лучше. И там стоял он. Джисон. Рубаха почти не грела — тонкая ткань цеплялась за ключицы, сползала с плеч, напоминала тень, а не одежду. Руки его, перемотанные бинтами, выглядели хрупко, изломанно. На каждой отсутствовало пару пальцев, и белизна новых, чистых повязок темнела от вкраплений багряного — воспоминаний, что так просто не стираются. Но сам он… он был спокоен. Он стоял, запрокинув голову, смотрел в ночное небо и медленно выдыхал — клубы пара поднимались ввысь, словно душа хотела заговорить с луной. С тем, кто выше луны… Юноша не чувствовал боли. Хан Джисон наконец-то чувствовал себя живым. Он выжил. Он смог снять табличку со своим именем с могилы, оставляя ту безымянной. Для те, кого они больше не увидели и не узнали, что случилось, но не забыли. Никогда. Они вернулись после этой дикой авантюры. Домой. — Вот ты где, — прошептал голос у него за спиной, тихо, почти с нежностью. Минхо. Он появился, как призрак — без звука, без шагов, только тепло, что коснулось спины. Он обнял Джисона за плечи, плотно, надёжно, всем телом, будто защищал от всего, что осталось позади. Губы без спроса коснулись уха, дыхание щекотало висок. Один поцелуй, и всё внутри перевернулось. Джисон не сдвинулся, не обернулся, но в глазах его вдруг появилась влага. Не от боли — от облегчения. Он и вправду любит этого человека всем сердцем и безвозвратно. — Чанбин, Сынмин... Хёнджин... — шепчет юноша пересохшими губами, не сводя глаз с безымянной могилы, что целый год была его. Услышав знакомые имена, высеченные на сердце запёкшейся кровью, Минхо едва заметно замирает. — Их нет, Минхо... Нет... — срывается обречённый шёпот в морозную ночь эхом. Минхо не отвечает сразу. Слова Джисона будто входят под кожу — не громко, не резко, а тихо, но глубже, чем любое крикнутое имя. Он чувствует, как под его руками напрягаются плечи, как дыхание у затылка становится рваным, как эта хрупкая тишина начинает трескаться. И всё равно не отпускает. Только сжимает крепче. Лбом упирается в висок, почти не касаясь, чтобы не спугнуть, чтобы не разрушить тот редкий момент, где Джисон стоит — не убегает, не ломается, а просто есть. Живой. — Я знаю, — тихо, почти шёпотом. Без попытки спорить. Без утешения, которое звучало бы пусто. Потому что нечего возразить. Нет возможности успокоить и найти верные слова, чтобы унять горечь в сердце. Потому что это правда. Ветер проходит между ними, поднимая лёгкую ткань рубахи, холод ложится на кожу, но Минхо чувствует только тепло под ладонями. Живое. Настоящее. Единственное, что сейчас можно удержать. — Мы не смогли, — выдыхает Джисон, и голос его срывается, будто каждое слово режет изнутри. — Мы не успели их... Я не... — Он запинается. Слова не складываются. Минхо закрывает глаза. На секунду. Как будто собирает себя, чтобы не дать этому утянуть их обоих. — Ты вернулся, — говорит он чуть твёрже, но всё так же тихо, почти у самой кожи. Не «должен был». Не «обязан был». Просто — факт. — Ты здесь. Ты выжил и помнишь их. Мы помним. Шутки Чанбина и его готовность всех спасать, помним, как Сынмин спас нас в том лесу, Мина помнит, как они оба спасли её от жестокой смерти мёрлых... Джисона прошибает током. Мину спасли, а Ева... Он не смог. Он здесь. Живой. А заслужил ли? Минхо чувствует этот уход в себя, понимает, что такое не забывается. Джисон был в аду дольше и глубже их всех. Обнажённое, искажённое пытками тело Евы приходит к нему во снах, стоит лишь закрыть глаза, и это медленно сводит юношу с ума, превращая его глаза в мёртвую птицу. Лихо чуть разворачивает его к себе, осторожно, почти бережно, будто боится, что Джисон рассыплется от лишнего движения. Пальцы скользят по бинтам, по запястьям, задерживаются там на секунду дольше. Не отводит взгляда. Смотрит прямо. — Ты не виноват. Виноват Хозяин и его жестокость. Мы отомстим, слышишь? За всех. За Еву, за Чанбина, за Сынмина и за Джиин. Слышишь? — В этом голосе нет приказа. Только упрямство и страх, который он прячет слишком глубоко, чтобы позволить ему выйти. Джисон наконец смотрит на него. Глаза влажные, блестят в холодном свете, но не ломаются. Пока. — Они… — снова шёпотом, почти без звука. — Их нет. А мы есть... — И в этом нет радости. Отчаяние. Такое глубокое и тоскливое, что Минхо чувствует, как это давит на горло. Минхо кивает. Медленно. Принимая, каждое слово. Каждое имя, которое повисло между ними, как незакрытая рана. — Их нет, — повторяет он. И на секунду кажется, что этим он только делает боль реальнее. Но затем он поднимает руку, осторожно касается его лица, проводит пальцами по щеке, стирая холодную влагу, которая там появилась. — Но ты есть. — Тихо. Упрямо. Как будто это единственное, что он может противопоставить всему остальному. — И мы не можем ничего изменить, Хани. Я не смогу, как бы не жаждал этого, но. Мы можем жить за них. Доказать этому блядскому миру, что нас так просто не сломать. Мы обязаны. Ради тех, кто вверил нам свою смерть. Ветер снова проходит по кладбищу, снег под ногами тихо скрипит, где-то вдалеке трескается ветка. Мир не останавливается. И это почти обидно. Джисон закрывает глаза на секунду. Глубоко вдыхает. Холодный воздух обжигает лёгкие, но он не отступает. Не прячется. Он стоит. И когда открывает глаза — в них всё ещё боль. Но уже не только она. Принятие этой больной, заражённой реальности. Минхо притягивает его ближе. Сильнее. Прижимает к себе так, будто хочет укрыть от всего — от холода, от воспоминаний, от этой ночи, которая слишком много у них забрала. — Мы запомним их, — говорит он тихо, почти в волосы. — Всех. И будем жить. — Слова звучат тяжело. Почти чуждо. Но он всё равно их говорит. Потому что иначе — никак. Джисон сжимает пальцы в ткани его одежды. Слабо. Но не отпускает. — Вместе? — еле слышно. Минхо не отвечает сразу. Только сильнее прижимает его к себе и губами касается виска. — Вместе. И в этом слове — не обещание, не клятва. А выбор. Каждый день. Снова и снова. Минхо стягивает с себя куртку и мягко накидывает на плечи Джисону, укрывает, оборачивая вокруг, будто кокон. А потом поднимает его на руки. Просто так. Легко, будто тот весил совсем ничего. Джисон не сопротивляется. Он прижимается к нему, прячет лицо в изгибе его шеи и расслабляется. Удивительно, как вот так, понарошку, один единственный человек может иметь столько власти над другим. — Я не отпущу, — звучит рядом, прямо у самого уха. — Больше никогда… — Я знаю, — глухо отвечает Джисон. Он позволяет наконец себя не отпускать. Пушистый снег продолжает идти. Мир не замирает — он дышит. А они идут обратно в дом. В дом, где теперь бьются два сердца. Минхо шёл медленно, словно боялся разрушить хрупкий момент, нарушить хрупкий покой, с которым Джисон, наконец, впустил в себя жизнь. Снег хрустел под ботинками Лихо, оседал на его плечах и волосах, но тот не замечал, ибо в руках он нёс не просто человека, он нёс целый мир, вернувшийся к нему с самого края. Джисон лежал в его руках тихо, обнимая его за шею, будто забыл, как это — касаться без боли. Как это — не сжиматься в ком, не вздрагивать от любого жеста. И этот момент, когда они вдвоём, когда нет выстрелов, нет воя ходячих, почти нет чужих голосов в голове — был бесценным. — Ты мог бы разбудить меня, — вдруг глухо прошептал Минхо, прижимаясь лбом к виску Джисона. — Не хотел, — ответ прозвучал почти неразборчиво. — Ты спал спокойно. А я... Я просто хотел… попрощаться... С ребятами... Минхо опустил взгляд. Он знал этот голос. Слишком хорошо. Это был тот самый голос, которым Джисон раньше разговаривал с ним самим, с прошлым, с погибшими. Голос, в котором больше вопросов, чем ответов. Они вошли в здание, затем в комнату, где всё напоминало об их новой жизни: нехватка, холод, запах лекарств и крови. Здесь уже не было уюта, но был дом, и в нём был он. Минхо опустил Джисона на уютную вопреки миру за стенами Общины кровать, накрыл одеялом, но прежде, чем отойти, Джисон сжал его руку. — Останься, — просто, почти по-детски. Джисон впервые позвал его вот так, позволяя. Минхо сел рядом. Тихо. Как тень. И молча скользнул ладонью по бинтам. Легко, нежно. — Мне кажется, что я оставил слишком много в том месте, — сказал Джисон, глядя в потолок. — Что вернулся пустой. — Нет, — Минхо наклоняется, его губы едва касаются пересохших губ. — Всё, что нужно, ты принёс обратно. Себя. Остальное найдём, наполним. Вместе. — Минхо нагло врал. Оба это знали. И оба позволяли этим словам хоть на долю секунды, но стать правдой, иначе Джисон просто сойдёт с ума. В этой тишине они засыпали. Не в один миг, не сразу, но вместе. Сердце к сердцу, дыхание к дыханию. А за окном продолжал идти снег. Накрывая следы, боль, воспоминания. Стирая всё, кроме этого мгновения в попытке создать для их жизненного, исчерченного кровью пути чистый лист. Хотя бы на эту ночь. Они будут снова сражаться. Будут снова терять. Но в эту ночь у них был шанс просто быть. Вместе. И пока в их ладонях оставались хотя бы осколки тепла — был смысл идти дальше.