В списке мёртвых

*** После шума дня, напряжения после того, как адреналин наконец отпускает, мир становится странно тихим. Как будто сам воздух устал вместе с ними. За стеной слышны приглушённые голоса, кто-то смеётся, кто-то спорит, жизнь осторожно возвращается на свои места. Но здесь — тише. Ёнджун стоит в дверном проёме и просто смотрит чуть дольше, чем нужно. Влажные, от того по цвету почти бордовые волосы спадают на лицо, и он пятерней зачёсывает пряди назад, обнажая лоб. Он наконец-то отмыл с себя эту вонь маскировки, что, казалось, въелась в кожу. На теле остались лишь ссадины и покрытые коркой раны после плена. Бомгю сидит на краю узкой кровати, спиной к нему, плечи чуть напряжены, как будто он всё ещё не отпустил день до конца. В руках — что-то, может ткань, может, просто привычка чем-то занять пальцы, чтобы не думать. Он не сразу оборачивается. — Ты… — начинает он и замолкает, когда всё-таки поворачивает голову. — Чего ты там стоишь? — в привычном тоне фыркает Бомгю. Ёнджун закрывает за собой дверь в комнату. Щелчок звучит чуть громче, чем должен. И на секунду между ними пауза. Та самая, где нет больше шума, нет других людей, нет необходимости держать лицо. Только они. Ёнджун делает шаг ближе. Не спешит, двигается, как хищник. Кажется, это вошло в привычку. — Я вернулся, — тихо говорит он, как будто повторяя то, что уже было сказано, но сейчас — иначе. Медленнее. Нарочито интимнее. Бомгю смотрит на него. Долго. Как будто всё ещё проверяет реальность на прочность. Как будто внутри что-то не до конца верит. — Я вижу, — отвечает он с усмешкой, но голос всё равно чуть дрожит. Ёнджун усмехается едва заметно. Не так, как днём. Мягче. — Ты изменился после встречи с этими ребятами, — говорит Бомгю, а сам продолжает монотонно латать свою рубаху. Ёнджун садится рядом, закидывает ногу на ногу, откидывается назад, упираясь ладонями в поверхность постели, и внимательно всматривается в знакомое лицо парня, ловя себя на мысли, что Бомгю и вправду некультурно красив. — Что ты имеешь ввиду? — спрашивает красноволосый, ероша пятерней волосы, выцветшая чёлка небрежно падает на глаза. Бомгю не отвлекается от своего занятия. — Тот парень. Джисон, кажется? — хмурит юноша брови в попытке вспомнить, ведь на официоз ни у кого времени не было. Никто даже лишних вопросов не задавал. Кто-то боялся сказать лишнего, а кто-то просто не успел. — Суран, говорила, он умер год назад, а тут живой вернулся внезапно, и ты. — Юноша наконец поворачивает взгляд на Ёнджуна, что лишь выгнул бровь в вопросе, ожидая раскрытия корня проблемы, которая явно есть, иначе Бомгю не начал бы этот разговор. А разговор им нужен. В последнее время было слишком много суеты. — Ты спасаешь его и Ёнбока. Ты рискуешь собой. Из-за них. Почему? — вопрос глубокий. Бомгю ждёт ответа, а Ёнджун выдыхает устало, будто ожидал этого, но к ответу готов не был. Парень меняет позу на более закрытую, упирается локтем в колено и роняет голову в ладонь, массируя виски, а спустя мгновение уже сидит прямо, смотря на Бомгю в упор. Живо, цепко, как всегда, слишком понимающе. Ёнджун знает, чем навеян этот вопрос. Страх. Простой человеческий страх о лишних рисках другого, близкого ему человека. — Меня Лихо попросил, — Ёнджун говорит это так, словно, этим должно быть всё сказано, но Бомгю лишь сильнее хмурится. Он не понимает с каких пор слово какого-то Лихо важнее их безопасности. Они с Ёнджуном договаривались не привязываться к чужим, не доверять, не оседать, а что сейчас? Сколько они уже в этой Общине? Это совершенно не по плану, а Бомгю думал, что он хоть что-то в этом хаосе способен контролировать, но это оказалось вообще ни разу не так. — При чём здесь Ли Минхо? Это его брат и его парень! Но ты! Ты рискуешь в пустую! Ты пошёл тогда с Ёнбоком искать призрака. Буквально! Ты, — Бомгю бросает рубашку, шитьё его больше не интересует. Он намерен высказать всё, что накопилось, пока он прощая и прощался в одиночку с самим собой эти долгие дни ожидания, что тянулись, как вечность. Но его прерывают, чётко и достаточно резко: — Благодаря этой призрачной погоне они живы. Минхо, Джисон и Ёнбок. Даже тот медбрат, — уверенно парирует Ёнджун, и его взгляд заметно темнеет. Он уверен в своей правоте и за этим явно стоит что-то большее, чем просто упрямство. — Но ты не знал, — выдыхает Бомгю, поднимая на него прямой взгляд. — Ёнджун, ты не знал, что они живы. Ты не знал, выберешься ли из того ада. Ты до сих пор весь в ранах, а храбришься, будто у тебя девять жизней. — В глазах юноши боль и сожаление. — Почему ты так сильно рискуешь? Ты вообще думаешь обо мне? — в голосе горькая обида. — Ты был в безопасности, — спокойно отвечает Ёнджун. — Ты сейчас серьёзно? — Бомгю встаёт на ноги, возмущённо сжимая кулаки. — Ты реально не видишь проблемы?! Ёнджун смотрит на него снизу вверх, а потом выдыхает, протягивает руки и, сцепляя пальцы на талии юноши, притягивает ближе. Бомгю позволяет, нехотя, но только из гордости, от которой остались лишь жалкие крупицы. — Я просто… — Ёнджун опускает взгляд, прижимается лбом к его животу и выдыхает, подбирая слова, впервые копаясь в себе настолько глубоко. — Я не смог спасти Хёри, но могу их… Слова падают в пространство, как камни в прозрачную воду озера на рассвете, когда это слышится, как кощунство. Ощущение, что что-то треснуло. Ёнджун не говорит, что спасал этих ребят, потому как случись с ним что, они бы позаботились о Бомгю. Такие держаться вместе, а это редкость. Это надёжно. Связь на долге ценою в жизнь. Бомгю молчит. Потому что его дыхание перехватывает, а в горле ком. Юноша медленно, будто боится спугнуть, поднимает руки и касается влажных волос парня, потом смелее зарывается, пропуская пряди сквозь тонкие пальцы, и в один момент ему всё становится понятно. Ничто и никогда не проходит бесследно, даже если об этом никто не говорит. Ёнджун не из тех, кто признаёт слабость или показывает слёзы, именно поэтому он тянется вверх и целует мальчишку в губы, сжимая его талию крепче, почти до синяков. Бомгю понимает, принимает, позволяет закрыть эту рану таким способом. Оба, кажется, думают об одном. Бомгю не отступает. Только поднимает взгляд. И этого достаточно. Рука Ёнджуна осторожно ложится на его шею, пальцы скользят к затылку, замирают там, тёплые, уверенные. Он тянет его ближе, не резко, не требовательно, а так, будто спрашивает. Бомгю не сопротивляется. Не посылает его, как обычно. Наоборот, сам сокращает расстояние, почти незаметно. И когда между ними остаётся всего дыхание, Ёнджун тихо выдыхает: — Я, кажется, кое-что обещал. Бомгю сразу краснеет. Это видно даже в полумраке комнаты. Он отворачивает взгляд, но всё ещё не уходит, а его раздражение патокой сходит на нет. — Ты всегда говоришь глупости перед выходами, — бормочет он, но в голосе нет настоящего упрёка. Только попытка спрятаться. Ёнджун тихо смеётся. — Может быть, — он чуть наклоняется ближе, почти касаясь лбом его виска, и добавляет уже совсем тихо: — Но не всегда возвращаюсь, чтобы их выполнить. Эти слова остаются между ними. Тёплые. Тяжёлые. Настоящие. Бомгю сжимает пальцы в ткани его рубашки. Слабо. Но не отпускает. — Тогда… — он запинается, сглатывает, — Может, не надо было обещать. Вечно болтаешь невесть что… — Надо, — Ёнджун качает головой, почти касаясь его. И в этот раз в его голосе нет ни шутки, ни привычной лёгкости. Только решение. Он наконец касается его, сначала осторожно, губами к виску, почти невесомо, будто проверяет границы, потом медленнее, целует скулы, щёку и наконец губы. Осторожно, глаз не закрывает, следит за реакцией и, не встречая сопротивление, целует глубже, позволяя себе то, что откладывал весь день. Бомгю замирает на секунду. А потом — отвечает. Несмело, но честно. И расстояние между ними исчезает окончательно. Только сердце стучит где-то в виске. Оба слишком много прошли, оба слишком хорошо понимают, что могло этого вечера не быть. И потому каждое движение медленное, осторожное, а каждое дыхание — разделённое. Где-то за стеной продолжается жизнь. Но здесь другая тишина, и в ней Ёнджун держит своё обещание. Ёнджун не спешит и это чувствуется во всём. В том, как он задерживает ладони на теле Бомгю чуть дольше, чем нужно. В том, как его дыхание касается кожи — тёплое, неровное, уже не скрывающее того, что внутри. В том, как он смотрит внимательно, почти сосредоточенно, будто не просто рядом, а с ним, полностью, всецело, безвозвратно. Бомгю всё ещё немного напряжён, но это не страх. Это то тонкое состояние, когда слишком много чувств сразу, и тело не успевает за ними. Когда хочется и приблизиться, и спрятаться одновременно. Когда каждый жест ощущается ярче, чем обычно. Ёнджун это видит. И не давит. Он наслаждается. Парень касается его снова — медленно, осторожно, будто даёт привыкнуть к себе заново. Пальцы скользят по его руке, переплетаются, сжимаются чуть крепче — не удерживая, а проверяя: ты здесь? не отступишь? Бомгю отвечает тем же. Сжимает в ответ. И это простое движение вдруг становится важнее всего остального. Поцелуи больше не резкие, не пробные — они становятся глубже, тише, как будто между ними исчезает последняя осторожность. Но в них всё ещё нет спешки. Только постепенное раскрытие — слой за слоем. Ёнджун ведёт его мягко, почти незаметно, и когда они оказываются на плоскости кровати, он не нависает сразу, не забирает пространство. Он остаётся рядом, почти на одном уровне, позволяя Бомгю самому сократить дистанцию. И тот делает это. Не сразу. Но делает. Ложится ближе, прижимается, утыкается лбом куда-то в плечо, будто ищет точку опоры. И Ёнджун тут же обнимает его — крепче, надёжнее, почти в защитном жесте, как днём, но теперь в этом нет тревоги. Только желание удержать. Сохранить. Рука медленно проходит по его спине — вверх, вниз, снова вверх — не требовательно, а почти убаюкивающе. Бомгю постепенно расслабляется под этим движением, дыхание выравнивается, становится глубже, тише. — Я здесь, — едва слышно говорит Ёнджун, почти в кожу. — И я люблю тебя... — И это не просто слова. Это якорь. Бомгю поднимает голову, смотрит на него — ближе, чем когда-либо, и в его взгляде уже нет той растерянности, что была раньше. Только что-то открытое. Честное. Он тянется сам. Не словами — телом. Теперь уже без сомнений. И когда их губы снова встречаются, это уже не проверка и не осторожность — это ответ. Полный. Осознанный. Ёнджун ощущает это мгновенно. И его руки становятся увереннее, но не грубее — просто глубже, ближе, точнее. Он не забирает, он следует за реакцией, за дыханием, за тем, как Бомгю откликается на каждое прикосновение. Мир за стенами исчезает окончательно. Остаётся только общий ритм сердца, дыхание, тепло. И странное, почти хрупкое ощущение — что всё это могло не случиться. Что их могло здесь не быть. И именно поэтому ни один из них не спешит. Они держатся друг за друга так крепко, цепко, будто это единственное, что имеет значение. Будто в этом прикосновении — весь прожитый страх, всё напряжение, всё, что они не сказали днём. Ёнджун касается его лба, скул, снова губ — уже медленно, почти лениво, но в этой медлительности есть что-то глубокое. Уверенность. Спокойствие, которого не было раньше. Бомгю тихо выдыхает, прижимаясь ближе. И это движение — окончательное. Без оглядки. Без страха. Именно в этот момент Ёнджун понимает, что обещание было не про слова и не про действие. А про это — быть рядом, остаться, дотронуться так, чтобы это запомнилось обоим. Ёнджун стягивает с него футболку бережно, как распаковывают что-то хрупкое. Проводит ладонями по рёбрам, по животу, замирает на талии. Он целует каждый новый сантиметр открывшейся кожи медленно, вдумчиво, словно запоминая. Бомгю дрожит под его губами, но не от холода, а от того, как тщательно его принимают. Как никуда не спешат, как слушают его тело и вопреки всеем ожиданиям он чувствует себя по-настоящему любимым впервые в жизни в руках того самого нахального парня, которого он полюбил за отсутвие тормозов. И до чего же абсурдно. Ведь Ёнджун именно ради него и тормозит. Подстраивается. Любит. Когда руки Ёнджуна добираются до его пояса, он останавливается на мгновение. Смотрит в глаза — без вопросов, без давления. И Бомгю кивает. Один раз. Твёрдо. И сам помогает, чуть приподнимая бёдра, выдыхает коротко, почти неслышно. Ёнджун дышит ему в шею, шепчет что-то неразборчивое, но каждое слово, как нить, связывающая их крепче, чем тела. Руки Бомгю скользят по спине Ёнджуна, зарываются в волосы, тянут ближе, ещё ближе, пока между ними не остаётся даже воздуха. Они теряются в этом — не во времени, не в пространстве. В другом. В ощущении, что сейчас, именно здесь, их что-то схватило и не отпускает. И не нужно отпускать. Ночь становится глубже. Тишина — плотнее. И в ней они остаются вдвоём, не разделённые ничем, кроме дыхания, которое теперь уже одно на двоих.