Лицейские дни

Лето в лицее всегда выдавалось жарким, душным и знойным. Ученикам не представлялось возможности даже прогуляться до небольшого озера во дворе: все променады обязательно сопровождались неумолкаемыми нравоучениями гувернером, а малейшее отклонение от маршрута казалось верхушкам заведения чем-то ужасным. Хорошо было лишь уходить от данных предписаний, чувство азарта и адреналина отлично сочеталось с приятным безделием и весельем в прохладной воде. Обычно мальчики отлынивали так: перлись в самом конце толпы, а потом тихо, медленно и под шумок прятались за деревом. Дожидались пока про них забудут, и дело в шляпе! Вот и сегодня Пушкин ненавязчиво потянул на себя чересчур настороженного Ивана, который вел себя будто сбегал в первый раз и утащил, нежно касаясь чужих пальцев своими. –Où allons-nous aujourd'hui? Allons faire une promenade près du pont? — Шепнул парень, четко диктуя одно слово за другим. Александр поморщился на его предложение и сжал чужую кисть покрепче: надо было аккуратно обойти лужу грязи. –Нет, давай сегодня без этой скуки, – Саша не смотрел в сторону Вани, потому что был занят изучением прекрасного вида вокруг лицея, но услышал, как парень цокнул и раздражённо вздохнул. Пущину действительно нравилось размеренно гулять, от того рыжий юноша с огромным рвением и добивался от Пушкина "простых прогулок", хотя всегда имелось в виду, что они лишь походят и полюбуются травой с цветочками. Александр же любил кутежи и проделки, энергия всегда била ключом в груди юнца, поэтому Пушкин никогда не был против очередной подначки учителя или одноклассников, дуэлей, драк. Да, юноша был готов на что угодно, главное чтобы оно не носило характер "просто походил и просто поговорил", какие нежности бы за этим не скрывались. Зелёная роща чудом сверкала на солнце, иногда слишком ярко, поэтому в глазах слегка рябило и с этим он вынужденно свыкся, прежде чем действительно смог получить удовольствие от пейзажа. Чистое голубое небо и жаркая погода явно посопутствовали его решению насчёт сегодняшнего времяпровождения. –Искупаться бы. — Невзначай хмыкнул кудрявый парень, притянув к себе за руку Пущина. Пушкин непроизвольно сморщил нос, когда его лица едва коснулась копна медных волос. Иван неопределённо мотнул головой и поджал плечи. –А как мы, мокрые и разомленные отдыхом, сможем вернуться к занятиям? — Скептическим тоном почти прошептал тот, прыгая на бордюр и размеренно шагая, пользуясь помощью сильной руки товарища, дабы не свалиться. –Ну, мои прекрасные локоны, — Саша нарочито напыщенно провел свободной рукой по своим волосам из-за чего его кудри смешно отпружинили, — Сохнут быстро. Насчёт твоих паклей не знаю... После этих слов Пушкин как можно быстрее попытался прижать Ваню к себе ближе и поцеловать — нежным способом предотвратить все упреки. Но тот, упорно сопротивляясь, собирался отвесить товарищу тумаков. Негрубых и несильных, но очевидно, несущих воспитательный характер. Когда Саша осознал, что дело пахнет жаренным, ринулся восвояси. –Не смей убегать, недотепа писательский! — С громким возгласом несся на него Пущин, тщетно пытаясь заставить остановиться. Край рубахи выскользнул из-под его пальцев опять, и Ваня непривычно для самого себя громко выругался. Несмотря на всю наигранную злобу на губах сияла самым ярким светом улыбка. Поэт, словно являлся самым резвым из семейства кошачьих, умело петлял через деревья, обхватывал их рукой и весело кружился вокруг каждого ствола. Золотое свечение солнца игриво подмечало ярко-голубой взор чужих глаз и неопрятные кудри в разные стороны, совершенно грязную и измятую рубашку, повисшую на крепких плечах и чересчур изящной талии. Ваня слышал хохот и продолжающиеся подстегивания его чести и достоинства, но не мог унять свою наплывшую любовь, в которой тот увяз по самую макушку. Когда Пушкин резво бегал и даже успевал ерничать, Ваня через непродолжительное время совсем выдохся. Дыхание сбилось, в лёгких будто разгорелось самое ужасное адское пламя. Тяжело приподнимая собственную грудную клетку, Пущин поднял руки к небу в жесте: "Сдаюсь!" Саша неловко выглянул из-за очередной берёзы и подозрительно прищурился. –Точно не блефуешь, Mon amour? — Всякие очевидные даже внешние признаки не волновали Александра: Пушкин был чересчур азартным и проиграть для него было ужасным унижением, даже в детских салках. В ответ на столь дурацкий вопрос Ваня закатил глаза, и поэт только тогда увидел, насколько товарищ побагровел. Вытянутое, аристократичное и обычно до того белое, что кажется фарфоровым, личико давно приобрело ярко-пунцовый цвет. –Excusez-moi, encore un peu. — Имея ввиду пункт назначения, аккуратно подобрался к другу Пушкин. Он нежно приобнял запыхавшегося и едва ощутимо погладил его по слабой спине ладонью.

***

До озера они дошли быстро: наконец, сердцебиение Ивана пришло в норму, когда рыжих кудрей коснулась лёгкая прохлада от ещё не разогретой солнцем воды. Александр сразу же сбросил рубаху, взгляд Пущина оценивающе прошелся по рельефам парня. Пушкин был неплохо сложен, оставался невероятно стройным и подтянутым. Саша показушно размял смуглые, сильные плечи и зашёл в воду по щиколотку. –Прохладно. — Тело поэта пробила дрожь, и Ваня любезно рассмеялся с его повадок бродячего кота. Кажется, этот раздолбай воду так же не особо жалует. — Ты не будешь купаться, mon cher? Пущин встряхнул головой, совсем позабыв о том, что достаточно продолжительное время откровенно пялился, хотя видел полуголого товарища уже не раз и не два. –Буду, но ты иди первым. Все равно быстрее сохнуть будешь. — Отпустил повторный смешок Иван, дёргая плечами. Пушкин недоверчиво обернулся через плечо и решительно шагнул к нему. –Нет, ты будешь купаться прямо сейчас. Мало ли что ты тут делаешь на берегу, пока я голый плескаюсь! — Намекнув на совершенный вздор и пошлости, расплылся в улыбке поэт. Ваня закатил глаза уже второй раз за последние полчаса, но Александр резво потянул его за рукав кителя. Верхняя одежда сброшена, Пущин остался фактически в нижнем белье. –Пушкин, тебе одной только наглости не занимать, что там о таланте к раздражению всего живого! — Всплеснул руками тот, манерно отворачиваясь. К щекам незаметно прилил жар снова.–Займись собой, ради всего святого. Александр напыщенно фыркнул, но улыбки с губ не спустил. Он послушно сбросил с себя все остальное, груда лицейской одежды теперь мирно покоилась у ног учеников. Не став смущать Пущина ещё больше, Саша быстро занырнул в удивительно ледяную воду с громким вздохом. Ваню снова пробило на смех. И чего только он ждал, открывая купальный сезон в середине мая? –Отвернись, шалопай замерзший.–Нахмурил светлые брови Пущин, как только ощутил пристальный взгляд. Пушкина, кажись, вообще это не волновало: подглядывать за Иваном не что-то необыденное. Об этом в другой раз. Наконец оказавшись в ледяной воде по самый подбородок, Иван набрался смелости подплыть ближе к товарищу. Пушкин лыбился во все тридцать два, но все ещё продолжал подрагивать, прочно игнорируя мерзлоту, что пронизывала всего юнца насквозь уже давно. Тело никак не хотело согреваться, и Пущин тоже даже начал шмыгать. –Может, ну его, Саша.. — Он вытащил руку из-под воды и пригладил спавшие волосы с лица назад,–Холодно же. Ты сам мёрзнешь. –Окунись с головой, mon cher, и всё! — Резко навалился на его плечи Пушкин, заставляя Ваню нырнуть. Нырянием это назвать сложно. По сути, бедный юноша просто тонул под весом товарища. Недолго удерживая и так распсиховавшегося друга, который постоянно извивался и пускал пузыри воздуха на поверхность, Александр нежно, насколько это было возможно, прислонился губами к мокрой макушке рыжих волос и с огромным брызгом отпрыгнул подальше. Ваня громко набрал воздуха, закашлял, и только успел открыть глаза, как сразу испытал удачу догнать Пушкина уже во второй раз за день. Вплавь это было сделать ещё сложнее. Несмотря на то, что официально купальный сезон был еще закрыт, в воде, оказалось, было приятно. Солнце все ещё грело, главным правилом было не заплывать в тень, и тогда лёгкий холодок, к которому уже успевалось привыкнуть, становился незаметным. Юноши, встав там, где достаточно мелко, чтобы доставать ногами до дна, вжались руками в спины друг друга. Между носами этих двух не было и сантиметра. –Саш. Тускло-зелёные радужки Пущина опьянили поэта, заставляя забыться во всех своих раздумьях. Внутри что-то екнуло, и Александру уже не нужно стало ничего на этом белом свете, кроме этого нежного и робкого "Саш". Ваня слегка хмурился, и из-за этого его миловидное лицо стало похожим на мордочку какого-то чудаковатого зверька. Пушкин едва потянул уголки губ в ухмылку, но не успел — Ваня быстро накрыл их поцелуем. Руки парня машинально потянулись к кудрявой копне волос, пальцы запутались в бесконечных и влажных завитках каштановых локонов. Александр потерял контроль: смуглая ладонь спустилась с чужого плеча ниже и скользнула по голой пояснице под воду. Почувствовав чересчур тесный телесный контакт, Пущин отпрянул и насупился пуще прежнего. –Саша, без рук.. — Парень отстранился от Пушкина, и Александр, замыленным страстью взглядом, еле разглядел его смущенное лицо. Щеки того опять пылали огнем. Ваня не был против прикосновений — это было видно, Саша это знал. Пущин был настолько скован собственной застенчивостью и предрассудками, что это периодически мешало их взаимным ласкам, и каждый раз Иван стыдился своих таких резкостей. Александр по-доброму улыбнулся, притягивая друга за кисть, которую нашёл под водой на ощупь. Они все ещё стояли на приличной глубине по подбородок: Ваня бы и не смог стоять так откровенно, нагишом, показывая все свои прелести наедине. –Pardon, ma lumière.— Он заправил медную прядь пущинских волос за ухо и едва коснулся губами его горячей щеки.

***

Спустя время Пушкин окончательно замерз: губы действительно приняли нездорово-фиолетовый оттенок, и Иван со всей заботой выгнал того отогреваться на берег под жаркое солнце. Александр явно заскучал: нормально! Этот Пущин продолжал нежиться в приятной прохладе один, а его бедного нагло выкинул лишним грузом на знойную сушу. Подумав, что раньше времени нарушив предписания Большого Жанно он явно огребет мама не горюй, Саша вытащил из кармана собственного кителя бумагу с пером, небольшой пузырёк старых чернил. Носить с собой писательские принадлежности было обыкновением: муза может прийти в любой момент, а чтобы успеть записать все, что взбрелось на ум, всегда нужно иметь под рукой хоть что-то пишущее. Единственными неприятными последствиями такой запасливости были моменты, когда Пушкин неожиданно для самого себя бросался в сражение, и чернила под ударами о землю разбивались прямо "под сердцем". Ничего особенного ум не посещало. Когда поэтическая муза его временно покидала, приходилось довольствоваться лёгкими почеркушками, зарисовками, портретами окружающих его людей, а иногда и самого себя. Под зоркий глаз художника попал Пущин, что удивительно откровенно решил выходить на берег, видимо, позабыв что находился в чем мать родила. Восторженный и смущённый Пушкин опустил взгляд, делая вид невероятной занятости. По пергаменту быстро зашуршал наконечник пера, на бумаге быстро проявился знакомый силуэт. Очертание красиво сложенных плеч в веснушках, хрупкая талия с прорисованными Богом косточками рёбер, четко очерченные рукой Афродиты бёдра... Саша забылся, с горящими ушами дополняя все больше и больше деталей к рисунку. –Что пишешь? — Пущин заинтересованно выглянул из-за кудрявой макушки, выжимая лишнюю влагу из своих волос собственной рубашкой и наслаждаясь лёгким, пахнущим весной, ветром.