Лицейские дни

Тёплое прикосновение чужих губ. Ласковый ветер играет с кудрями, пальцы парней неловко переплетаются в робком танце между собой. Большое дерево с раскидистыми ветвями ивы должно было закрывать их от всеобщего обозрения, поэтому кудрявые головы мальчиков отнюдь не задумывались над скрытностью своих чувств. Пушкин ненастойчиво овладевает личным пространством Вани, заставляя вжаться в дерево спину товарища. Пущин настойчиво распускает руки: левая ладонь ненавязчиво исследует курчавый затылок поэта, правая - нежно ощупывает щеку с веснушками. Александр крепко обхватывает в чужую талию, стискивает, не смеет оторваться от персиковых губ. Ваня еле дышит: хрупкая грудь с огромным трудом вздымается все реже и реже, поэтому тот наконец отстраняется, отлепляя от себя Пушкина двумя ладонями, приставленными к его смуглому, но такому счастливому лицу. –Mon amour. - Едва слышно лепечет Иван, со всем трепетом вглядываясь в голубые глаза поэта. Александр не смеет сдерживать лёгкой улыбки, хотя в груди давно пылает костёр самого яркого ликования. Саша льнет к Пущину, целует в шею, слегка прикусывает фарфоровую кожу. Иван вздрагивает, но любовно и заботливо обхватывает того за плечи. По ощущениям этих двоих не прошло и минуты с того момента, как они приласкали друг друга прямо в этом неприметном месте. Время рядом с товарищем для обоих подростков всегда теряет ценность, и каждый час, проведённый вместе, автоматически превращается в секунду. Они тридцать минут обжимались и целовались, смеялись и шутили, творили всё, что нельзя творить под ивой во время прогулки с гувернером, ещё и оторвавшись от всего класса. К удивлению, коллектив не ушёл далеко, и Пушкин даже заметил краем глаза белобрысую макушку, подозрительно вертящейся то в одну сторону, то в другую.

***

Корф случайно дёргает головой. Он никогда не страдал нервными тиками, а дома его не воспитывают побоями: само шестое чувство подозрительно зашептало под ухом в просьбе обернуться, и это не было зря. Блондин ещё давно заметил что его объект ненависти, на пару с рыжим тихоней, куда-то запропастился. Он слишком долго не слышит раздражающе громкой речи "поэта", и из-за этого даже не фыркает с его безобразного внешнего вида и безупречной неряшливости всамделешной макаки. Хищная, самая противная улыбка сама наползает на тонкие губы. Блондин грубо толкает в плечо Кюхельбекера, стоящего рядом, и тот растерянно пошатывается. –Модест, что ты- Корф ничего не отвечает на зов собственного имени. Лишь отрывисто кивает назад и ведёт глазами куда-то за иву, всем видом указывая, куда стоит обратить внимание. Гувернер что-то настойчиво рассказывает лицеистам, подростки в свою очередь клюют носами и делают что им заблагорассудится. Под этот монотонный гам Вильгельм прищуривается, дабы сосредоточиться только на двух отдалённо знакомых фигурах за раскидистыми ветвями. –Это Пу-.. –Да заткнись ты, дундук! Bien sûr que oui! На очередной акт перебивания со стороны Корфа, Кюхельбеккер отходит на два крупных шага и складывает руки на груди, обиженно фыркая. –Ну и что с того? Пушкин как Пушкин, Пущин как Пущин. Для тебя это открытие? – Карие глаза неприятно сверкают лёгким отвращением: правда, не совсем понятно к какой стороне. То ли по-отношению к одного пола любовникам, то ли к своему закадычному другу, Вильгельм явно настораживается. Корф закатывает свои мелкие глаза и уже привычно для своей манеры поправляет платиновую шевелюру. –Не уж-то, дорогой друг, ты знал об этих грешниках? – Сарказм так и льют из уст юноши, ирония режет по совести Кюхельбеккера. –Savait. Désolé, camarade. Qu'est-ce que vous voulez faire? Обоим товарищам приходится так же отстраниться от класса, потому что взор так и не смогли оторваться от нежностей двух парней. Обычно резвый и грубый Пушкин как нельзя робок и аккуратен, и это, конечно же, поднимает на хохот Корфа. Блондин тащит друга поближе, приходится припасть к земле и вжаться в соседнее дерево — зато какой вид! Вильгельм с большим трудом удерживает разочарованный вздох, когда его форменные белые штаны пачкаются в свежей траве. Краем глаза те видят, как Пущин слегка присаживается, отодвигает кудрявую копну волос на чужой челке, медленно прикладывается к смуглому лбу губами. Модест продолжает наблюдать, изредка сдерживая ядовитые смешки полные отвращения. Кюхельбеккер морщится, потупив взгляд. –Pensez-vous que nos chers camarades de classe apprécieront cette information?–Злорадно шепчет Корф. Вильгельм поднимает на того полный сарказма взгляд.–Ох, особенно этот осел Данзас! Корф не может преодолеть желания насолить Пушкину, но со временем это сделать становилось все тяжелее. Но теперь у такого бронебойного писаки есть слабость в виде рыжего умнички.

***

Ваня просыпается от ужасной, ядовитой вони. Он всегда спит с открытым нараспах окном, ведь лишние запахи и пыль лишь раздражают, поэтому мельчайшее дуновение дурного аромата заставляет юношу встрепенуться. Пущин едва открывает слепленные сладкой дремой глаза, как взгляд ненавязчиво ползет на стену, у которой стоит его кровать. Белая, невинно чистая преграда между его комнатой и комнатой Пушкина, стала ужасно опорочена. –Зелёный.– Беззвучным криком немеющих губ читает лицеист. Аккуратным каллиграфическим почерком на побелке выведено одно слово, но чего оно только стоит робкому юноше. Тревога захватывает всю душу и тело, кончики бледных, вытянутых пальцев дрожат. Не зная от чего, Пущину стало холодно. К горлу подступает тошнота, рыжий парень убирает мешающие медные локоны со лба и читает написанное ещё раз десять. Почерк незнаком, никто из его товарищей неспособен на такое, да и зачем? Мозговой штурм заставляет Ваню перебрать все возможные варианты, но не один не кажется Пущину дельным. Юноша закутывается в пуховое одеяло покрепче, встаёт на ватных ногах с постели и распахивает второе окно. Нижняя губа неприятно ноет: во время любой нервотрепке Ваня всегда отрывается именно на себе, добиваясь болезненных ощущений. До подъёма остается два часа. Все это время парень проводит в самых отвратительных терзаниях, свернувшись калачом на холодной постели; дрожа и крепко зажмурив глаза, думает о Пушкине. Он хочет посмотреть на надпись ещё раз, но что-то внутри не позволяет. Будто если он увидит эту надпись, его точно вывернет и внутренности окажутся на мягких подушках. Среди всех дурных размышлений громче всего скулит внутренний голос. Что будет с Сашей?

***

Это ощущение так и не отпускает Ивана. Он так и остается в своей глупой тревоге и ужасной пелене беспокойства за репутацию Александра. –Мы можем встречаться реже, Ma lumière?– Тихо мямлит Пущин, вполсилы отталкивая грудь Пушкина. Саша непонимающе отходит, но руки его все равно остаются на хрупкой талии Ивана. – Учёба, сам понимаешь, тебе самому нужно больше усердствовать. Я помогу, но наши променады надо сократить. Луна забавно подчеркивает неровный контур кудрей поэта своим холодным свечением. Пущин прислоняется затылком к холодной ограде лицея, и обессилив, сползает на корточки. Пушкин всплескивает руками: Ивану показалось что тот сейчас вот-вот начнёт свою триаду, но Саша молча присаживается рядом. Пущин все равно чувствует его ужасно частое биение сердца и пылкий нрав, вулканом бурлящий прямиком из души Александра. –Почему? – Неожиданно тихо скулит Пушкин. Иван пытается побороть желание приобнять того за плечи. Получается. –Я же сказал, учёба. Выпуск не за горами. Одним уважением Державина на нем не отделаться. – Ваня следит за качнувшейся вдалеке розой в саду и его передергивает. Кажется, замыленный печалью и тревогой взгляд распознает белокурую макушку. Корф. –До этого тебя все устраивало. –Может быть. – Дёргает головой рыжий юноша, отстраняясь от товарища.

***

Арифметика никогда не привлекала Александра, а особенно учитель, который вёл данную дисциплину. Постоянно собачась с преподавателем по совершенно глупым и порой не связанным с предметом причинам, Пушкин изо всех сил старается появляться реже на уроках. Обычно они прогуливают вместе. Теперь Саша один. Размеренным шагом минуя окрестности величественного здания и озираясь на небольшой лес близь лицея, юноша окидывает взглядом орешник. Крона мощного дерева даже не смеет гнуться, хотя ветер воет в ушах и заставляет встрепенуться все, что не приколочено. В мыслях всплывает утонченный силуэт смеющегося товарища, его неловкие повадки: сердце протяжно стонет. Пущин будто живет во всех местах одновременно: существует в этом дворе, скучает в саду, где-то в далеке снова аплодирует чужим стихам. Александр пошатывается. Крайняя степень сумасшествия. Во всех этих тяжелых раздумьях Саша сам не замечает, как оказывается на ветке дерева. Когда он чересчур резко, даже не прислонившись, а со всей дури ударившись припадает затылком о кору, мысли все равно не покидают тяжёлую от горя голову. Ещё около недели назад все было как нельзя замечательно. Между ними журчали ручьи любви и благодати, необъяснимая нежность всегда овладевала поэтом, стоило Пущину лишь появится в поле зрения. Любые прикосновения заставляли встрепенуться и тяжело дышать. Сейчас это все стало лишь ярким невероятно прекрасным и грустным одновременно сном. Александр задрёмывает, свесив одну ногу в воздух, но шум снизу заставляет немедленно встрепенуться. На траве неустойчиво покачивается благоверный, всеми силами хватаясь за стену. На аристократичном, бледном и веснушчатом лице рассыпана необъяснимая гримаса боли. –Ваня? Пушкин, едва разлеплив глаза, спрыгивает, пускай не совсем благополучно: неудачно пачкает китель и разбивает локоть. Это не важно. Не замечая звонкую боль, расплывающуюся по суставу, Александр за два широких шага преодолевает расстояние и впускает друга в объятия от наплыва чувств. Осознав, что делает, отпускает и окидывает быстрым взглядом резвых глаз. –Что с ботинком? –Dirait des pierres, je me suis coupé.– Потная ладонь уже по-обыкновению встревоженного Пущина снова соскользывает с края ботинка. Длинные волосы качаются от непроизвольного рывка всем телом, хрупкие плечи подрагиаают. Саша хмурит брови и ловко схватывает чужой ботфорт за небольшой каблук, удажается стянуть обувь с первого раза. Из ботфорта тут же посыпалось битое стекло. Осколки громко ударяются друг о друга и падают прямо перед юношами, совершенно невинно поблескивая на солнце, невзирая на остатки свежей крови. –Очень похоже на камни. – Саркастично подмечает Пушкин. На деле внутри уже успел разразиться гром: все лицо, даже уши поэта, побагровело. – Qui pourrait faire ça? Cela dure depuis longtemps, je sais. Скажи, я надеру этой свинье все, до чего дотянусь! – Александр не говорит, он рычит, точно и громко; кажется, это услышали и учителя с гувернерами внутри лицея даже из закрытых окон. Ваня мнётся. Он поджимает тонкие, такие бледные и манящие губы. Прерывистый вдох заставляет Пушкина прищуриться ещё больше. Пущин мотает головой, отказываясь говорить хоть что-то, и Александр это распознал как нельзя точно. –Diable! – Резко поднимается с корточек Саша, и в своей привычной манере всплескивает руками. – Иди сюда. – Пушкин подхватывает пострадавшего; легко и беззаботно, чего не скажешь о выражении лица юноши. Ваня подрывается спрыгнуть, но мёртвая хватка друга не даёт ни малейшего шанса. Все, что успел сделать Пущин, прежде чем оторваться от земли, - зацепить ладонью свой стянутый ботфорт, лежащий на земле. Лекарь недоверчиво осмотривает двух парней, но ничего не говорит. На выходе из больничного крыла Пушкин со всей аккуратностью усаживает Ивана на кушетку и пока медицинская сестра занята поиском спирта, невзначай касается рыжей макушки губами. Внутри у Вани все холодеет: ладно он, а что будет с будущим Саши, если его тоже признают "нетрадиционным"? Что скажут его родители? Учителя? Пущин оглядывает уходящего Пушкина глазами брошенного щенка. Или котёнка, которого вот-вот засунут в мешок и бросят в ближайший водоём.

***

Очередная прогулка класса. Александр ненавязчиво примыкает к остальным юношам, упорно делая вид, что изначально находился здесь. Находит Кюхельбеккера и отшивающегося с ним Данзаса. Двое оживленно дискутируют, но Пушкина в принципе не смущают такие мелочи, в особенности, когда перед глазами маячит явная цель. –Bonjuor, – Наигранно весело возникает между ними тот, невинно подпрыгивая. –Пущина давно видели? Данзас явно не удивлён, а вот Вильгельм заметно напрягается. –Не пришёл твой бесценный. – Глупо пожал плечами в совершенной обыденности Данзас. – Думали с тобой пропадает. –Ага, бесценный. – Противно ухмыляется Кюхельбеккер и тут же ловит на себе недоверчивый взгляд поэта. – Ну, имелось в виду совершенно другое, mon ami, поверь. Но знаешь, надписи на стенах редко врут. –Какие надписи? –Та-ак.. – Данзас отводит уже готового лезть на рожон Пушкина в сторону, крепко хватая за грязный рукав кителя, – Не уж то не слышал? Про вас давно все знают, но Ваня последнюю неделю славится совершенной пошлостью. Вильгельм рассказывал, что Корф ему рассказывал, что.. Александр не собирается выслушивать и громко шикает, прерывая какофонию слов-паразитов, летящих одно за другим из уст товарища. Представить невозможно! Поэт решительно подобирается обратно к Кюхельбеккеру, дружески хлопает по чужому плечу и медленно отводит того от класса, в первую очередь - от учителя. –Так что там с надписями? –Зелёный он! Какие ещё надписи. – Нервозно хохочет Вильгельм и быстро расплачивается за эту фразу резким ударом кулака в лицо. Юноша тут же взвывает и падает навзничь, благо расстояние от гувернера уже прилично. Место ранения молнеиносно багровеет. Кюхельбеккер ошеломленно прислоняет ладонь к щеке и так же ошарашенно глядит на Пушкина снизу вверх. Самого Александра уже вряд ли выйдит остановить. –Совсем спятил, смесь тигра с обезьяной?! – Вскрикивает тот, но поэт наклоняется и хуктает того за горловину рубашки. –Откуда ты, харя, это мог вообще взять? – Солнце игриво освещает испуганную гримасу предателя, отпечатывая свет на впалой залитым алым скуле. Голова Пушкина тонет в догадках: недругов у Пущина ведь не было! На кой черт кто-то бы стал ему солить? Иван прилежный ученик с отличной успеваемостью и уважением среди учителей и коллектива. Никаких предпосылок, кроме, разумеется, романтических предпочтений, к травле не было. Но и отчётливого признания своим товарищам он не мог произнести - не в его стиле! Пока Саша думает, Кюхельбеккер истерично отползает в сторону и пытается встать на дрожащие ноги. Ходящие ходуном колени парня явно подводят его. –Что ты написал у него на стене? – Пустым взглядом впивается Александр, делая ровный шаг. Дыхание сбито, но разум-то чист, в особенности в те моменты, когда ослеплен ненавистью и пронизывающим до кончиков пальцев желанием докопаться до истины. Вильгельм дрожит и успевает лишь подставить руку в качестве защиты от следующего удара. –Корф. – Мямлит юноша, вспахивая белоснежными форменными штанами землю. Александр присаживает рядом. –Ты даже до труса не дотягиваешь. – Пушкин фыркает и улыбается. – Мало чести о тебя руки пачкать. Прости, mon ami, за такие грубости. Отвесив наигранный женский реверанс, Саша подает руку, дабы тот поднялся, и Кюхельбеккер удачно встаёт на ноги. –Не говори ему, что это я тебе сказал. –Мой друг, не кажется ли вам, что просить меня о чем-то после всего этого ‐ наглость и пошлость?

***

–Ну, ты как? – Лазарет душит Пушкина вновь, стоило ему лишь шагнуть в это стерильное чистилище для раненных и искалеченных. Лекарь убежала по делам - какие дела, точно неизвестно, но это абсолютно точно никого не интересовало. Пущин сидит на том же месте, добавилась лишь повязка на ноге и уныло брошенный ботфорт на каменном полу, блистающем от чистоты. Саша устраивается рядом, потирая разбитые костяшки пальцев на правой руке. –Жить буду. – Равномерно дышит тот и подозрительно касается своей щеки. – Это что? – С интонацией Арины Родионовны берёт друга за руку Иван, внимательно присматриваясь к совсем свежим ссадинам, – Кому ты накостылять успел? Зачем? А если он вообще не причасте- Пушкин перебивает его одним взглядом. Нежным, проницательным и добрым. За всей суматохой и мозговым штурмом Ваня совсем не замечал, как скучает. Как любит. Родные голубые глаза сверкают невероятным трепетом, и Пущину ничего не остаётся кроме того, как растаять и припасть к крепкому плечу поэта. Александр удовлетворённо вздыхает и приобнимает любовника одной рукой. Слова кончаются - чересчур много их было за сегодня. Кажется, он готов пересмотреть свой план по воздержанию. Пущин сам не замечает, как начинает плакать. Слеза катится одна за другой, и теперь это противное хныканье прямиком из-под ложечки никак не угаманивается. Грудь истерично вздымается, нос хлюпает сам собою. Пушкин чувствовует влагу, чувствует все то, что чувствует он. Юноша аккуратно берёт острое лицо в ладони и слабо улыбается. –La prochaine fois, dis-le-moi simplement. S'il pleut, je serai un parapluie. Je serai ton toit s'il pleut. Ne te mouille pas, ma lumière.

***

Шипы розы неприятно цепляются за кожу пальцев, но это того стоило. Пушкин вручает Ивану цветок и велит ждать. Поэтому Пущин ждёт. Он, периодически шикая на собственные окровавленные мелкими порезами пальцы, подпирает стену лицея и любуется закатом. Все озаряется янтарным светом, и должно быть, Александр готовит что-то либо очень глупое, либо до невозможности смешное. А зная Пушкина как свои пять пальцев, эта выходка может сочетать две характерные черты одновременно. Слышится шорох травы. Стук ботфортов о дорожку, вымощенную камнем. Александр заходит за здание, но прячется. Улыбка сама ползёт на лицо, но Пущин изо всех сил сдерживался. –Закрой глаза, ma lumière. –Закрыл. Ты точно один? –Не совсем.. Неуверенный тон Пушкина совершенно смущает юношу, и тот со всем беспокойством распахивает очи. Перед Иваном красуется та картина, которую нельзя увидеть дважды. Перед Иваном стоит наистрожайшего вида Пилецкий, держащий в обеих руках по шкирке: одна принадлежала побитому Корфу с фингалом на правом глазу, другая Александру - который побит не хуже первого, в общем-то, но что-то победно сжимает в правом кулаке. Испуганный Пущин сначала не может спустить взгляда с преподавателя, но товарищ заговорщески шепчет, и глаза сами мечутся на бедовую кудрявую голову. Пушкин, убедившись что Ваня смотрит, расжимает кулак: на смуглой ладони красуется окровавленный зуб. Коренной! Прямо с мясом! А этот идиот ещё и светится, словно луч от солнца словил! Александр улыбается во все тридцать два, что уже нельзя сказать о Модесте. –Пущин, вы можете это как-то объяснить? – Хлопочет Пилецкий, и Ваня с большим трудом подавляет смешок.–Может, господин Корф соизволит? От Пушкина все равно ничего не добиться. Модест испытывает удачу, чтобы скривить свою коронную гримасу отвращения. Не получается. Отсутствие переднего зуба вовсе не красит даже самую отвратительную и наигранную улыбку.