Заметки на полях

К нам переехали дизайнеры. Это случилось в начале января, сразу после праздников, когда тихушники-адвокаты из соседнего офиса сказали, что съезжают. Честно, за все два года работы я увидела их чуть ли не впервые, и была удивлена, что они пришли проставиться. Мы с ними делили небольшой последний этаж бизнес-центра и претензий друг к другу не имели. Когда я шла по коридору мимо открытых дверей их кабинетов, то ничего кроме бумажек не видела. А за ними, как оказалось, все же существовала жизнь. Павел Леонидович, моё прямое и единственное начальство, на бегу пожелал им успехов в расширении, опрокинул предложенную стопку и, сердечно попрощавшись, вернулся к своим делам. — Алла, идите сегодня пораньше, там умопомрачительный закат. Он так и сказал — умопомрачительный. Окна нашего кабинета, условно поделенного шкафом напополам, выходили на восток, и я иногда ловила на телефон редкие, но яркие зимние рассветы. Меня каждый раз поражала внимательность этого мужчины к мелочам и особая чуткость к людям. Ему нужно было идти в психологи, а не заниматься «сыпучими строительными материалами». Но сегодня он удивил меня дважды. Выдержанный, снисходительный и невозмутимый в любой ситуации, он тоже оказался неравнодушен к красоте и стал мне капельку понятнее. Мы редко общались неформально, он периодически выезжал на объекты, а я изредка моталась по мелким поручениям, и чаще была завалена офисной и организационной работой, выполняя роль личного помощника. Но в этой ситуации мне помочь ему было нечем. Я чётко осознала, что он поделился со мной чем-то сокровенным, чем обычно делятся с кем-то близким, и чем ему поделиться было просто не с кем. Мне, в отличие от него, допоздна задерживающегося в офисе, было к кому возвращаться домой. Но, любуясь действительно завораживающим закатом, я так и не смогла достать телефон, чтобы сделать снимок. Мне почему-то казалось, что он принадлежит не мне. Адвокатов тогда за пару дней как ветром сдуло и стало совсем тоскливо. Ровно до тех пор, пока на наш этаж не нагрянула орава неформалов-подростков. Это позже выяснилось, что многим из них уже под тридцать. И теперь на фоне разношерстной толпы я казалась немного старомодным и отбившимся от трендов «нормисом». Так меня назвал самый младший из этой шайки-стайки, Тимурка, которому в марте исполнится двадцать два. Я не могла на него сердиться и видела, что он не со зла. Такой хорошенький и обаятельный, казалось, он мог разговорить и понравиться кому угодно. Однажды сама Галина Петровна, завхоз, обитающая на втором этаже вместе с самыми денежными арендаторами, и слова доброго не сказавшая за бесплатно, заглянула к нам на огонёк и поинтересовалась - не требуется ли помощь, и всем ли мы довольны. Это уже было что-то, но, когда на следующий день пришёл обещанный техник и заменил лампы в коридоре, а в нашем офисе оконную ручку, я окончательно выпала. — Как ты это сделал? - спросила я Тимура. — Я просто сказал, что синий цвет ей к лицу. — Мы оба знаем, что это ложь. — Зато, когда она улыбнулась, это стало правдой. А ты, если так будешь хмуриться, заработаешь себе первые морщины, — и помахал у меня перед лицом ладонями, прежде чем вышел из кабинета. Как ни странно, мне помогло. Мы с ним спелись и сдружились на чем-то своем, даже мне не до конца понятном. Я прониклась сестринскими чувствами, мнила себя взрослой тетей и будто присматривала за ним, чувствуя необъяснимую ответственность за этого наивняка. Вот с кем угодно, а с коллегами у него не сложилось. Как я поняла, там все себе на уме. Он часто приходил ко мне погонять чаи и поразвлекать историями, за что я втайне была ему благодарна. На Павла Леонидовича медленно, но верно нападала хандра и я, не зная что делать, просто лишний раз его не трогала. Он нас не трогал тоже. Вечно занятой и бесконечно разговаривающий по телефону, только отмахивался на подскакивающего с места Тимура, когда возвращался в офис. Мол, сиди, ты мне не мешаешь. И пока прижимал трубку к уху, снимая пальто, не замечал крайне заинтересованного взгляда зелёных глаз. Одним вечером Тимурка зашёл к нам в кабинет с видом вселенской усталости. Он иногда тоже задерживался допоздна, а в какие-то дни не приходил вовсе. Я так и не поняла этого их добровольно-удалённого графика. — Зарядка на айфон есть? Скрюченный, посервший от времени шнур я обнаружила в своём захламленном ящике и устыдилась. Выкинуть его было проще, чем восстановить. — У тебя старый. Нужен другой разъём, — он перевёл взгляд на вальяжно сидящее в кресле тело, прежде чем я успела хоть что-то сообразить. — Павел… — Леонидович, — шёпотом добавила я, подсказывая. Деваться было уже некуда. У моего дражайшего руководства было ещё меньше времени, чем у вечно занятой Галины Петровны. И именно в эти три минуты покоя решил нагрянуть Тимурка. — Да, Павел, — кивнул сам себе Тимур. — У вас не найдётся зарядки? У меня упала челюсть. Он сомневался только насчет имени. И даже не попытался произнести отчество! Как быстро распоясалась молодёжь. — Да, минуту. Где-то была. Тимурке в руку вложили новенькую зарядку (очевидно, подходящую), и он, одарив нас улыбкой, выпорхнул из кабинета. Я точно не уверена, но кажется, что-то подобное проскочило и на лице Павла Леонидовича. А потом у Тимурки случился какой-то завал, и он начал оставаться до вечера почаще. Однако эти обстоятельства так и не вынудили его принести из дома свой шнур, и он стал захаживать к нам в кабинет как само собой разумеется. А в один из таких дней Тимур, витающий где-то в облаках, вошел, встал перед Пал, нашим, Леонидычем, и потерянно на него уставился. Тот, не бросая разговора по телефону, молча всунул ему в руку зарядку, и я поняла, что круг замкнулся. Мне всё время казалось, что что-то должно произойти. Но я не знала что и присматривала за Тимуром, чтобы не начудил, чувствуя ответственность перед начальством. Но теперь выходило, что они справятся и без меня. Чуть позже, наблюдая их переглядки и не особо вдаваясь в разговоры, я даже себе казалась в кабинете лишней и не смогла бы это никому объяснить. Но чувство давило, и я, чаще чем обычно, спускалась вниз к буфету или прогуливалась в сквере рядом. На свой день рождения Тимур попросил меня прийти пораньше. На месте выяснилось, что ни свет ни заря я буду делать ему косички, вплетая в волосы ярко-неоновые зеленые канеколоны. Я уже ничему не удивлялась и, опрокинув первую кружку чая, принялась за дело. Дизайнеры, хоть и были с заскоками, устроили нормальную человеческую попойку, душевно поздравили и пригласили всех, кто готов был прийти. Мы с Галиной Петровной приняли на грудь чуть больше, чем требовалось, и она шепнула мне, что всегда считала меня стервой. — Ой, ну не льстите мне. Там, где я училась, вы преподавали. Как ни странно, наши с ней отношения после этого обмена любезностями пошли на лад. А вот обидело меня то, что Павел Леонидович не успел к общему столу, хотя я вскользь накануне напомнила, что Тимур его приглашал. Сегодня он, как и часто бывало в последнее время, отпустил меня пораньше, и я, немного рассеянная после трёх бокалов шампанского, поняла, что забыла в офисе ключи от дома. Выложила, пока искала расческу. Вовзращаться было лень, но и домой ехать бессмысленно, сидела бы под дверью, ожидая с работы мужа. И, как это бывает в дешевых драмах, пришла не вовремя или, вернее сказать, как раз к самому разгару праздника. Я приоткрыла дверь и замерла. Первым взгляд выхватил расплетенную косу и светлую волнистую прядь, скользнувшую сквозь чуткие пальцы. Прикосновение, полное бережности и ласки, рассыпалось по коже под новый смущенный стон. Широкую спину обхватили стройные ноги, а тонкие руки судорожно цеплялись за разворот сильных плеч. Движения были медленными и глубокими, и я впервые увидела, как Павел Леонидович дарит свою нерастраченную нежность тому, с кем одназначно будет делить и закаты. Ну вот, зря только волновалась. Знала же, что поздравит.