Case 35

Ли Феликс любит, когда его катают на спине, гладят по голове, обнимают, щекочут (немного) и проявляют к нему мужскую силу (много). Он смеётся так, что дрожит всем своим телом, он любит женственную одежду, украшения и блеск для губ. Он обожает усердно работать и ещё больше — зажигать на вечеринках, танцевать на них до упаду, слушать ужасные, просто кошмарные шутки… и он ненавидит Чана. Он не ненавидит Чана. Он даже не осознаёт, что делает с Чаном, поэтому это засчитывается, как преступление по незнанию. Халатность? Но нет. С чего он вообще должен чувствовать себя виноватым? Это проблема Чана.

***

Чан обожает Феликса и даже не пытается это скрыть. Хёнджин привёл Феликса в их компанию друзей не только потому, что они вместе занимались танцами, но и отчасти из-за Чана. Тогда, девятнадцатилетний Феликс только переехал в Корею из Австралии, поступив в университет, и, возможно, Хёнджин каким-то шестым чувством знал, что Феликс был рождён, чтобы быть обожаемым Чаном. Никто в жизни Чана, ни до, ни после Феликса, не был так очевидно создан для того, чтобы быть предметом его обожания. Всё сложилось сразу: Чан словно расправил над Феликсом свои невидимые крылья, укрыв его под своей чрезмерной, иногда даже дотошной опекой. Чан знает, что иногда перегибает палку, но Феликс лишь расцвёл под его заботой, как цветок в первый тёплый весенний день, и за четыре года их дружбы ни разу не пытался скрыть своего обожания в ответ. У Чана нет младшего брата, но он уверен, что это чувство — огромное, всепоглощающее, святое — должно быть похоже на братскую любовь. Оно стало семейным просто потому, что не могло стать ничем иным. Феликс стал его малышом. С самого первого дня. — О, это опять тот старикан! Уже не студент, но всё ещё приходит, чтобы подонимать нас! После заявления Сынмина и его указывающего пальца раздаётся сдержанный смех. Чан лишь закатывает глаза — эта шутка уже порядком устарела, но он не спорит. Он… ему не нравится так говорить, но он становится довольно известным. И хотя времени на детей у него теперь гораздо меньше, чем когда-то в студенчестве, они всё равно всегда радуются его приходу. А Сынмин просто не может не отпустить очередную шутку про возраст — иначе у него случится сбой в системе. — Чанни! — Феликс радостно кричит, вскакивая на ноги и чуть не опрокидывая стол в кафе, за которым все собрались. Напитки выплёскиваются из чашек, выпечка скользит с тарелок. Он игнорирует вызванное им же мини-землетрясение и, спотыкаясь, подлетает поприветствовать Чана. На лице сияет такая улыбка, что наверняка видна из космоса. Он такой красивый, что Чан перестал попрекать его за отсутствие почтительного тона уже через неделю после их знакомства. С тех пор только Феликс имел привилегию звать его «Чанни». — Привет, Феликс, привет, ребята. — Чан машет всем, даже самому младшему — Чонину, который присоединился к их компании уже после выпуска Чана и до сих пор немного стесняется его. — Как вы…ммф… Чан не успевает закончить фразу — дыхание перехватывает от того, как Феликс резко обнимает его, закидывая руки ему на шею и утыкаясь лицом в плечо. Он даже не сомневается, что Чан выдержит весь его вес. Чан всегда выдерживает. — Мы скучаем по тебе, Чанни, — шепчет Феликс прямо в его кожу, и Чана пробирает дрожь. — Феликс, хватит монополизировать внимание нашего отца, — вмешивается Джисон. — Мы все по нему скучали. Они часто называют его отцом компании или просто «папой» — часть шуток про возраст, часть подколов про ответственность, часть искренней привязанности. Чан не возражает и принимает это — как и всегда. Он любит их слишком сильно, чтобы спорить, это просто ещё одна вещь, с которой нужно смириться, признак их ответной любви к нему (он надеется). Феликс показывает Джисону язык, наконец отпускает Чана и усаживает его на крохотное свободное место рядом с собой. — Сюда, Чанни. Чан кое-как втискивается между Феликсом и Чанбином. Тесно. Он не мог бы быть счастливее. — Итак, чем мы заслужили честь визита такой знаменитости? — спрашивает Хёнджин с другой стороны стола. — Это я его позвал, — отвечает Минхо раньше, чем Чан успевает раскрыть рот. — Быть заместителем папы-компании утомительно, мне нужен перерыв. Минхо, как и Сынмин, ни за что не признается, что скучал. — Хён! — восклицает Джисон. — Ты вытащил такого великого продюсера, как Бан Чан, из студии посреди рабочего дня? Просто чтобы он побыл нашим папой, заменяя тебя, за послеобеденным чаем? — Студия этого великого продюсера в двух кварталах отсюда, — Минхо закатывает глаза. — Я подумал, что великий продюсер мог бы выкроить час в своём плотном графике, чтобы провести время со своими брошенными детьми. Чан усмехается. На самом деле, близость кафе и позволила ему прийти, и он задаётся вопросом: не Минхо ли выбрал это место? — Простите, что я был пропавшим папой. Я тоже по вам скучаю. Минхо фыркает, но не спорит с тем, что чувства Чана взаимны. — Минхо — хорошая замена, но наш настоящий папа — Чанни, — мечтательно вздыхает Феликс, снова устраивая голову у Чана на плече. — Мы скучаем по тебе, папочка. Чан смеётся. Ну, если это можно назвать смехом. Технически — да, потому что из его горла вырывается короткое «Ха!». Все знают, что смех должен звучать как «ха-ха-ха». Но что-то горячее пронзает его изнутри — от груди к животу, лицо вспыхивает, и ему кажется, что его просто стошнит, если он не удержит внутри то, что рвётся наружу. Будто вот-вот расхохочется — неестественно, неуместно, истерично. Остальные тоже смеются — кто-то ухмыляется, кто-то фыркает. Никто другой никогда не называл его «папочкой», потому что они все знают, какие у этого слова бывают … оттенки. В этом контексте — просто забавные. Феликс сделал это нарочно. Это просто смешная маленькая шутка. — Хочешь что-нибудь поесть, папочка? — продолжает Феликс, ещё сильнее дразня свою аудиторию. Феликс слишком очарователен, но он никогда не был остряком компании, просто не его роль. Но, похоже, он рад, что вызвал такую реакцию. — У нас тут куча выпечки, если хочешь попробовать. Что скажешь, папочка? У Чана сжимается горло, сердце бешено колотится, а грудь будто стянуло тугой лентой. Если он не выпустит этот смех, его просто разорвёт изнутри. Поэтому, вместо нового резкого «ха!», он слышит, как из него вырывается пронзительный смешок. К счастью, он тонет в общем хохоте, вызванном выходкой Феликса, так что всё… всё в порядке. — Или мы можем заказать тебе что-нибудь ещё, — предлагает Феликс, видимо, замечая, что Чан до сих пор не сказал ни слова. — Как скажешь. Он должен что-то сказать. Его голос должен звучать ровно и без запинок. — Я… — но выходит писк. — Я… я в порядке. — Он откашливается, лицо горит. — Но… я бы выпил чаю? — О, вот меню чая, тут отличный выбор, — Джисон протягивает ему маленький деревянный блок с QR-кодом. Чан неуклюже шарит в кармане, пытаясь достать телефон. По какой-то чёртовой причине он чувствует себя таким взволнованным, его пальцы дрожат, он не может нормально навести камеру на код, и в конце концов, через несколько нетерпеливых секунд, Сынмин просто выхватывает у него телефон и делает это за него. Чан выдыхает и благодарит его, а затем Феликс снова кладёт голову ему на плечо. И Чан не вскрикивает, не дёргается, не вздрагивает, и почему-то никто даже не хвалит его за это. Он чувствует, что заслужил хотя бы признание. Или, может, награду. Интересно, Феликс собирается провести весь день вот так — уютно прижавшись к Чану? (Он надеется, что да). — Чан-хён, ну каково это — быть знаменитостью? Чан вздыхает, но радуется новой теме, поднятой Чанбином, даже если это и смущает. — Ребята, я же говорил, я не знаменитость, я просто работал с парочкой известных людей… — Да ладно тебе! — раздаётся дружный смех и возмущённые протесты. Чан съёживается, прячет лицо, но не слишком сильно — чтобы не потревожить Феликса, который не присоединяется к общему гомону. — Чан-хён, у тебя полмиллиона подписчиков в Инстаграме! — восклицает Джисон. — Ты определённо знаменит, — Сынмин закатывает глаза. Феликс всегда на его стороне, никогда не дразнит его, никогда не притворяется, что не рад видеть Чана, никогда не скрывает удовольствия от его присутствия. Он всегда открыто нежен, ласков и тактилен, и Чан любит его за это. Именно этого ему не хватает больше всего, когда он уезжает или когда работа поглощает его с головой, растягиваясь на дни и недели. Но дети никогда не дают этому затянуться на месяцы — кто-то обязательно вмешается, и чаще всего это Феликс. Добрый, невинный, обожаемый Феликс. Который только что назвал его— — На прошлой неделе я поставил один из твоих ремиксов на уроке, — говорит Минхо. Это его первый год в роли преподавателя танцев после выпуска. — Все его узнали. — Да, — Феликс серьёзно кивает, прижимаясь щекой к плечу Чана. — Это правда, папочка. У Чана дёргается нога, чудом не задевая стол или чью-нибудь голень. Волнение накатывает новой волной, ему приходится стиснуть челюсти, чтобы не выдать ещё один унизительный смешок. Грудь сдавливает. Щёки пылают. В помещении нестерпимо душно. — Честно говоря, было весело ставить хорягу под него… Минхо продолжает говорить, но Чан внезапно перестаёт его слышать. Горячий румянец, бешеный пульс — а вместе с ними и смутное ощущение ниже живота, там, где тоже отдаётся ритм его сердцебиения. Он не может… так реагировать на это? Даже сама мысль об этом — сумасшествие. — …может, мы даже добавим его в шоукейс. Когда он переводит взгляд на Минхо, то понимает, что его поймали на невнимательности. Минхо слегка склоняет голову набок — не осуждающе, скорее с любопытством. — Ты ведь придёшь нас поддержать, да, хён? — О-обязательно! — Вот и отлично! — Феликс выпрямляется и смотрит на него, его очаровательная попытка угрожающего взгляда всё равно превращается в улыбку. Это так мило, что Чан чувствует, как по нему разливается тёплая, сбивающая с толку волна — сбивающая с толку, потому что он всё ещё ощущает пульс в своём члене, в ушах, в груди, и нежность Феликса только раздувает этот жар, а не гасит его. Ну конечно, если добавить тепло к пламени, оно разгорится ещё сильнее, да? Может, даже вспыхнуть… Чан чувствует себя легковоспламеняемым. — Ты же будешь там, Чанни? — Ни за что не пропущу, — выдавливает он, искренне, несмотря на всю внутреннюю панику. — Вы все идёте, — заявляет Хёнджин, и это даже не вопрос. Чанбин, сидящий рядом с Чаном, мнётся. — Это через пару месяцев, да? Я… я не знаю, какой у меня будет рабочий график… Хёнджин наклоняется вперёд, сверля Чанбина взглядом, а Чан и Феликс синхронно откидываются назад, чтобы не попасть под раздачу. — Это наш выпускной шоукейс, — шипит Хёнджин. — Итог тяжёлой работы Минхо в его первый год преподавания. Ты. Идёшь. — Я обязательно постараюсь! — Что значит «постараюсь»?! Ты же сам постоянно трындишь о том, как любишь смотреть, как я танцую, а теперь, когда есть шанс, ты говоришь «может быть»?! Чанбин и Хёнджин так разгоняются в своём флирт-споре, что Чан только вздыхает, откидываясь на спинку диванчика, и оплакивает потерю Феликсовой головы у себя на плече. Впрочем, это даже помогает — возбуждение наконец начинает спадать, пока дуэт «они-будут-они-не-будут-вместе» проходит очередную стадию «они-будут». Искреннее возмущение Хёнджина на разумную неспособность Чанбина расписать свой график на три месяца вперед приводит к мини-скандалу…. что заставляет Джисона спрятать лицо на плече Минхо, что заставляет Минхо застыть статуей, моргая в никуда. Это почти заставляет Сынмина подколоть Минхо вслух, но Чонин вовремя замечает и отвлекает его, театрально обжигаясь о чай, и внимание Сынмина мгновенно переключается. Чану просто остаётся наблюдать за своими детьми, с Феликсом под боком. Всё как всегда. Они спорят, они препираются, и большинство из них хотят переспать друг с другом, так что, в целом, хорошо, что они не биологические дети Чана. Но под всей этой суетой чувствуется нежность. Любовь. Чан обожает их всех, и какие бы странные и непонятные чувства у него ни возникли по поводу его любимого малыша, он уверен, что сможет справиться с этим. Какая бы странная аномалия ни вызвала эту случайную напряжённость в штанах, она обязательно пройдёт. Да, точно. Пройдёт.

***

В ту ночь он дрочит три раза. У него всегда был быстрый рефрактерный период и слишком много накопленной энергии, но в этот раз что-то внутри бурлит тревожно, почти панически, почти неконтролируемо. Он не зацикливается ни на чём конкретном, но за секунды до оргазма это слово цепляется за сознание, тянет его вниз. Это не ново. Ему двадцать семь, и в постели его уже называли «папочкой». Ну, один человек, один раз. По его просьбе. Но это… Он знает, что банален до ужаса — просто ещё один из миллионов мужчин его возраста с точно такой же слабостью. Но, как лабораторная крыса, он снова и снова жмёт на этот долбаный рычаг, задыхаясь с каждым новым оргазмом, чувствуя себя грязным, жалким… и неспособным остановиться.

***

Может, потому что «Чанни» и «папочка» имеют одинаковый ритм, а может, потому что звучат одинаково ласково — но Феликс начинает использовать их как синонимы. Не всегда, но достаточно часто, чтобы Чан начал чувствовать себя… не в порядке. Чан чувствует себя очень, очень плохо. С того дня в кафе, всякий раз, когда Чан присоединяется к их маленьким встречам, Феликс хотя бы раз называет его «папочкой». Обычно — больше одного. И реакции Чана становятся… неподобающими. Он вообще их не контролирует. Он начинает предвкушать этот момент, бояться его (ждать его), ощущая, как в теле накапливается напряжение, умоляя о выходе. Обычно это выходит через смех — неловкий смешок, нервное хихиканье, плечи рефлекторно поджимаются. Но Феликс замечает эти реакции и думает, что Чану просто смешно. Вместо того чтобы отучить его от этой привычки, Чан невольно подначивает его. — Ты доел, Ликси-я? — Да, папочка. Чан судорожно выдыхает, грудь болезненно сжимается. Иногда Феликс произносит это нарочито смешным голосом (визгливо, в нос, явно в шутку), но иногда — просто как Феликс. И это… сейчас был именно тот случай. Сегодня их всего четверо — он, Феликс, Хёнджин и Минхо. Все трое танцоров только что из душа, с этим характерным посттренировочным сиянием, в уютных мешковатых штанах, с ещё влажными прядями волос. Чан сдался под натиском Хёнджина (это был не вопрос), и согласился встретиться с ними на ужин и выпивку возле кампуса. Сейчас это уже не так близко для него, но он пропустил последние две встречи детей, так что поехал. — Тогда я уберу твою тарелку. Он собирает все четыре тарелки и идёт отнести грязную посуду в угол ресторана. У них ещё осталась уйма выпивки, но он слегка шатается, и теперь думает, не пора ли остановиться. В голове снова звучат слова Феликса — его обычный голос, слишком искренний, ужасающе серьёзный. «Да, папочка». Не насмешливо, как должно было бы быть. — Спасибо, папочка, — весело говорит Феликс, когда Чан возвращается, и тут же прижимается к нему. Лицо у него раскраснелось, может, он уже немного пьян. Напротив Хёнджин фыркает. — Ты не собираешься с этим завязывать, да? — говорит он Феликсу. Феликс невинно хлопает глазами: — Завязывать с чем? Он переводит эти (разрушительные, проклятые, сводящие с ума) глаза на Чана, являя собой воплощение ангельской невинности. Он смотрит на него из-под ресниц. Веснушки разбросаны по его румяным щекам, как коричневый сахар на клубничной глазури. — С папочкой? У Чана дёргается член. Его не видно из-за стола, и Феликс сидит рядом, но не настолько близко, чтобы он мог почувствовать, но, блядь.

***

— Думаю, тут будет хорошо! Что скажешь? Феликс втягивает его в спонтанную фотосессию, пользуясь тем, что у Чана камера в телефоне лучше. В этот день они одни. Оказавшись неподалёку от студии Чана, Феликс звонит ему с простым вопросом: не найдётся ли у него времени прогуляться? Если Феликс просит, у Чана всегда найдётся для него время. Фоном служит узкий переулок, где между домами натянуты верёвки с сохнущим бельём. Разноцветная одежда развевается на мягком весеннем ветерке. Феликс, как всегда, напоминает эльфийского принца, сбежавшего прямо со страниц сказки, или, возможно, из видеоигры, где графический отдел получил много критики за создание нереально идеального главного героя. Сегодня на нём лёгкий макияж: бронзовые веснушки подчеркнуты блеском, мерцающие тени играют на веках, а губы сияют нежно-розовым оттенком. — Чанни? Чан встряхивает головой, словно пёс, и опускается на колени, не заботясь о том, что край куртки касается асфальта. Он ищет лучший ракурс (их слишком много) и делает серию снимков. Впервые за долгое время они вдвоём. И хотя Чан всё чаще и чаще чувствует напряжение из-за Феликса, он также благодарен ему. Феликс не уточнял, какие дела привели его в этот район, но Чан рад любой причине. — Как тебе? Феликс расстёгивает белый кардиган, открывая взору нежно-розовую футболку, оттенком совпадающую с его губами. Она чуть короче, чем обычно, и когда он поднимает руки, из-под ткани проглядывают очертания пресса. И он делает это часто: тянется, сцепляет пальчики на макушке, складывает сердечки руками, направляя их к небу. Почти каждая поза подчёркивает это движение. Чан всегда знал, что Феликс красив, потому что… ну. Он разрушает стандарты красоты одним своим существованием. Это сложно игнорировать. Но Феликс такой чистый, такой невинный. Они никогда не говорят о сексе или мимолётных связях, но Чан почти уверен, что это потому, что у Феликса их просто нет. По крайней мере, насколько ему известно, Феликс до сих пор девственник. Это знание удерживает Чана от любых мыслей о сексе и Феликсе в одном предложении, несмотря на его ослепительную привлекательность. И это хорошо, потому что это его малыш, его австралийский бро, его младший братишка. Его двадцатитрехлетний подопечный, который младше его на четыре года. Чан — его хён, он вообще не должен думать о нём в сексуальном плане. Но эта новая… шутка между ними стирает границы. Чан ощущает это как жар, тяжело оседающий в животе: мысль о Феликсе и сексе. Вместе. — Чанни? Его взгляд невольно задерживается на пупке Феликса, и Чан думает о сексе и Феликсе. О Феликсе, занимающемся сексом. Милом, доверчивом, хорошем Феликсе, у которого на шее был крестик, когда они впервые встретились. Он бы сказал Чану, если бы переспал с кем-то, верно? Он такой симпатичный, но такой наивный. Должно быть, он получает бесконечные предложения (постоянно, ежедневно, уверен Чан), но вполне возможно, что он просто отвергает их все. Вполне возможно, что никто никогда не прикасался к Феликсу так интимно, никто никогда не хватал его за запястья, не удерживал их над головой Феликса, так, что был виден пупок из-под футболки, удерживал его, пока он не простонал бы «папочка, пожалуйста» своим скрипучим голосом, выгибая спину, приоткрывая свои розовые губы, подбородок вздернут в отчаянном… — Чанни? Чан теряет равновесие и плюхается задницей на асфальт. Феликс хихикает, мгновенно забывая о позировании, и бросается к нему, прищурив глаза с сочувствием. — Ой, ты в порядке? Зацепился? Чан кивает, его уши пылают. Внутри всё сжимается, желание сворачивается узлом. Господи. Он чувствует свой член, тяжёлый, дергающийся, ещё не твёрдый. — Вот папочка, — Феликс хватает его за руку обеими ладонями и тянет вверх, в его худощавом теле оказывается гораздо больше силы, чем кажется. Чан вдруг отмечает, что он едва ли выше Феликса. Бессмысленно. — Ты точно в порядке? — повторяет Феликс, в его глазах пляшут искорки веселья. Конечно, он видит, что с Чаном всё нормально. — Да. — Чан морщится, прячет взгляд, а Феликс ещё несколько минут воркует над ним, прежде чем вернуться к съёмке. Чан ещё дважды роняет телефон, но старается больше не падать.

***

Ситуация становится хуже. Лучше. Хуже. Превращается в навязчивую мысль. Зависимость? Он пытается смотреть порно с уклоном в дэдди-кинк, надеясь избавиться от этих ощущений, но случайно находит ролик с красивой блондинкой и низким, слегка хрипловатым голосом, которое заводит его, как ничто другое. Он пересматривает его снова и снова, пока не запоминает досконально — до той степени, когда уже заранее знает, какой стон прозвучит в следующий момент. Вскоре экран становится ненужным: воображение дорисовывает собственные версии происходящего. В его голове образ из видео переплетается с его реальной одержимостью, и теперь в образе порнозвезды — Феликс. Те же огромные глаза, мягкие губы, и это слово, произнесённое почти невинно, просящее подчинить его себе, но используемое как самое опасное оружие. Он чувствует себя мерзко, развращая своего невинного малыша, даже мысленно, когда Феликс называет его так лишь в шутку. Обычное прозвище. Он действительно ненавидит себя каждый раз. Каждый раз, когда делает это. (А это случается часто. Он ненавидит себя очень сильно.)

***

Он подвозит Феликса, Хёнджина и Чонина в торговый центр Hyundai в Ёндынпхо, потому что в их компании только у него есть машина, и его дети захотели прошвырнуться по магазинам в субботу. Сынмин увязывается за ними со страдальческим видом человека, которого силком затащили на эту авантюру, хотя на самом деле он добровольно вызвался, как только узнал, что идёт Чонин. В основном, они используют Чана как вешалку для одежды и носильщика пакетов. Сынмин немного помогает, но как только у него оказывается по пакету в каждой руке, он заявляет, что с него хватит, и остальной груз ложится на Чана. Чан не против — ему нравится наблюдать за тем, как троица с энтузиазмом примеряет одежду и мечтает о вещах, которые пока не может себе позволить. А потом, не удержавшись, он покупает каждому из них что-то красивое, пока они не видят. Покупку для Хёнджина он прибережет до его дня рождения на следующей неделе, а Чонину вручит с опозданием — так как на его праздник в начале года он не смог прийти. Когда дело доходит до Феликса, то он понимает, что просто любит его баловать. Ему не терпится вручить подарок, поэтому он стучит в стенку примерочной, а затем ныряет за шторку, когда Феликс разрешает ему войти. — Чанни, — Феликс улыбается, его рубашка застёгнута лишь наполовину. Чан упрямо смотрит ему только в лицо, полный решимости избежать повторения фиаско с пупком. — Что такое? — Просто… хотел сказать, что добавил это к твоим покупкам, — он демонстрирует тёмные джинсы, которые Феликс с вожделением рассматривал ранее. — За мой счёт, ладно? Феликс изумленно смотрит, а потом бросается ему на шею. Чан с усмешкой выдыхает, довольный тем, как тот радуется, он надеялся именно на такую реакцию. Это не первый и даже не десятый раз, когда Чан дарит ему что-то или угощает, но Феликс всегда реагирует с неподдельным восторгом. И Чан… Чан в конце концов всего лишь человек. Феликс осыпает его благодарностями, рубашка болтается на нём раскрытыми полами, пока он счастливо заламывает руки и покачивается на носочках. Чан не опускает взгляд. Даже когда Феликс говорит: — Ты лучший! Спасибо, папочка! Даже когда добавляет: — Папочка не хочет посмотреть, как они сидят на мне? Он чувствует, что реагирует, как беспомощная собака Павлова, у него твердеет в штанах, но он лишь ссутуливается и нервно хихикает. — Я… если хочешь, Ликси. Только если ты хочешь. Феликс всё так же сияет, а его руки тянутся к ширинке прежде, чем Чан успевает осознать происходящее (он ведь не смотрел вниз). Он едва успевает выскочить из примерочной, задыхаясь и что-то бормоча про то, что подождёт снаружи, чтобы у Феликса было больше места. Это Hyundai — примерочные здесь огромные. Феликс, наверное, мог бы сделать там сальто.

***

Все восемь собираются на день рождения Хёнджина, и к этому моменту Чан уже всерьёз нервничает при одном присутствии Феликса. Он любит Феликса. Он боготворит Феликса. Он думает о нём как о… члене семьи, частичке дома. Или, вернее, думал. До тех пор, пока не начал представлять его в своей постели с его членом в руке… так что это всё меняет. Он зашёл так далеко, что подумывал о том, чтобы поговорить с Феликсом начистоту — попросить его больше не шутить с ним так, может, даже соврать, что его это сильно задевает, лишь бы тот прекратил. — Чан! Он приходит последним, снова с опозданием — теперь это их новая норма. Работа никогда не заканчивается вовремя, как бы он ни старался. Раздаются приветственные крики, со всех сторон звучит радостное «хён!», но голос Феликса выделяется среди всех: только он кричит «Чанни!». Он вскакивает с самого большого дивана Чанбина и бросается к Чану в объятия — как всегда. Чан отступает на полшага назад, но его малыш не замечает этого и всё равно впечатывается в него, закидывает руки ему на шею, прижимается щекой к щеке. Такое присутствие Феликса… драгоценное. Бесценное. Будет ли Феликсу больно, если он попытается отдалиться? Как он может рискнуть ранить его ради своего же спокойствия? — Что ты принёс, папочка? — спрашивает Феликс, заглядывая в бумажный пакет у Чана в руках. Чан сдерживает дрожь — они все еще плотно прижаты друг к другу. Он не может никак отреагировать, иначе Феликс почувствует. — Подарок для Хёнджина, — отвечает он. — И… и хороший соджу для вас всех. Остальные одобрительно гудят — обещание хорошего алкоголя радует их почти так же, как появление Чана. Но Феликсу все равно. Он просто еще крепче прижимается к нему, мягкий, довольный, даже не подозревая, что творится в душе Чана. — Хм, ты так о нас заботишься, — мурлычет он, достаточно тихо, чтобы это услышал только Чан. — Спасибо, папочка. Чан напрягается, и дело не только в его позвоночнике. Он резко отстраняется, почти спотыкается, торопясь разорвать контакт, чтобы Феликс не почувствовал тяжесть в его брюках. — Чан-хён, иди ужинай, — зовет Минхо, и Чан спешит к нему, садится между ним и Джисоном, хоть и замечает вспышку разочарования в глазах последнего. Ужин проходит без происшествий. Чан постепенно расслабляется, но не теряет бдительности, наблюдает, как Феликс потягивает соджу (а заодно и всё остальное, что есть на столе) и всё сильнее и сильнее напивается. Они все пьют, так что к тому моменту, как выносят красивый торт для Хёнджина, поздравительная песня звучит уже как хаотичный ор, но Чан контролирует себя, не позволяя упасть в откровенное пьянство. — Ты приготовил его для меня? — спрашивает Хёнджин Феликса, его нижняя губа очаровательно дрожит, он явно навеселе. Феликс сияет. — Клубнично-ванильный, — он радостно отвечает, пытаясь зажечь свечи дрожащей рукой, ещё более пьяный, чем десять минут назад. Чан тут же перехватывает у него спички, когда рукав Феликса едва не загорается. — Мой герой! — щебечет тот. Чан пытается скрыть румянец, но безуспешно. Они задувают свечи, едят торт, и Чан настолько сыт, что ему даже некомфортно, но он счастлив. Он так счастлив. Он так их всех любит. Особенно Феликса. — Чанни! После поедания торта Джисон оказывается по другую сторону от Минхо, практически на его коленях, из-за чего Минхо застывает статуей, не в силах спихнуть его. Это означает, что место рядом с Чаном теперь свободно, и Феликс может снова прильнуть к нему. — Что такое, ма… Ликси? Он собирался сказать «малыш». Он чуть не назвал Феликса «малышом», что с ним не так? — Чанни, — снова вздыхает Феликс, перебрасывая ногу через бедро Чана. Он пьян, так пьян, как Чан не видел его уже целую вечность. — Чанииии, — он тихо мурлычет. Его голова снова склоняется на плечо Чана, а рука обвивается вокруг талии Чана. Чан чувствует себя как Минхо — статуей, застывшей от страха. Но Минхо выглядит так, потому что он безмолвно влюблён в Джисона уже целую вечность, а Чан не… . У Чана есть небольшая проблема, небольшая особенность, но он не… — Ты в порядке, Ликс? Все нормально? — спрашивает он тихо. — Да, папочка, — Феликс тянет довольным голосом. Чан сглатывает, сожалея о своем вопросе. Он о многом сейчас жалеет. Обхват Феликса вокруг талии ослабляется настолько, что его маленькая ручка оказывается на животе Чана. Чан дышит, вдыхая и выдыхая, шаг за шагом, как по натянутому канату. Он не уверен, что будет, если его дыхание собьется; если он упадет. — Феликс снова забирает всё внимание старика, — говорит Сынмин, указывая на них, словно выдвигает обвинение в суде. — Ты говоришь, что хочешь пообниматься с Чан-хёном? — Чонин спрашивает, вскидывая брови. Это тоже почему-то звучит как обвинение, с легким оттенком недовольства. — А кто бы не хотел? — Чанбин ухмыляется. Чан тут же смотрит на Хёнджина, чей взгляд моментально становится грозным. Заткнись, Чанбин, он пытается общаться телепатически. Или, по крайней мере, остановись на этом. Но Чанбин продолжает. — Он такой крепкий и горячий, идеальный для обнимашек. В ответ Феликс прижимается ближе, наглядно демонстрируя это группе, и Чан отвлекается, пока не замечает, как Хёнджин поднимается с места на большом диване. — Ты что, регулярно обнимаешь его? — Его голос звучит слишком опасно легкомысленно. — Откуда ты это знаешь? Чанбин выглядит смущённым. Чан снова отвлекается, на этот раз от того, как нога Феликса скользит по его бедру, а лицо прижимается к шее Чана. Его дыхание обжигает обнажённую кожу, и Чанбин прав, что Чан всегда горячий, но это… у него перегрев. Совсем скоро у него начнётся лихорадка. Его рука лежит на спине Феликса, пальцы впиваются в мягкую ткань толстовки. Феликс снова мурлычет, довольный. Он пропускает часть последующего разговора, который снова опасно приближается к ссоре между Хёнджином и Чанбином, потому что Феликс время от времени прижимается к нему и поглаживает его, рука на животе Чана рисует успокаивающие круги по его прессу, но они совсем не успокаивают. С течением минут и повышением громкости тона Чанбина, круги Феликса становятся все больше и больше, так что ладонь Феликса поднимается выше по груди Чана и опускается ниже по животу, и бёдра Чана непроизвольно хотят двигаться навстречу прикосновению с каждым новым кругом, но он не может. — Чанни, — Феликс счастливо урчит, подстраиваясь так, что наполовину оказывается на Чане. Он в обтягивающих джинсах, и Чан замечает… Чан не совсем уверен, что именно он замечает, сложно понять, когда человек в джинсах — шов внизу такой жёсткий, так что твёрдость, что он чувствует бедром, совсем ничего не значит. — Чанни, — Феликс повторяет так тихо, что старшему становится не по себе. — Да, ма…а, Ликс? Феликс вздрагивает, прижимаясь к нему, бёдра снова подстраиваются, толкаясь в бёдра Чана. Он так пьян. Его рука теперь ласкает Чана полумесяцем, он не может рисовать круги, когда сам занимает так много пространства на груди Чана. — Тебе нравится, когда я называю тебя папочкой, да? Чан напрягается, но остальные поглощены ссорой, и Сынмин каким-то образом тоже оказался в ней (или сам влез, он любит хорошие споры). Чан не в джинсах, он в своих удобных рабочих чёрных брюках, но он не может позволить этому продолжаться. Он не видит лица Феликса, потому что тот все еще прячется у него в шее. — Я. Феликс снова прижимается, и… Чан чувствует давление. Определенный вид давления. — Папочка, — шепчет Феликс. — Папочка. Пожалуйста, па… Чан выпутывается из его цепких рук и вскакивает на ноги. Феликс падает лицом в подушки дивана, его конечности беспорядочно приземляются, он переворачивается, моргая от замешательства, пока Чан спешит в сторону, бормоча «Ванная» остальным, которые едва ли обращают на него внимание. Он спешит запереться в ванной, а затем делает самое худшее, что когда-либо делал: расстегивает ширинку и засовывает руку в нижнее белье, сжимая себя мучительно крепко, стискивает зубы, и морщась, дрочит, стоя спиной к двери. Папочка. Папочка. Пожалуйста… Он делает неустойчивый шаг к туалету, прямо перед тем как кончить в кулак, подавляя застрявший в горле стон.

***

После этого он избегает Феликса. Давно пора было хоть как-то исправить ситуацию, создать между ними дистанцию — и Чан решает сделать это немедленно. В итоге он отдаляется ото всех своих детей, что печально. В групповом чате сообщения Минхо становятся всё более обвиняющими, в то время как их личная переписка пестрит проявлением заботы и тревоги, но Чан не может ответить ему или встретиться лично. Он чувствует себя извращенцем, а по ночам доводит себя до изнеможения, снова и снова дроча, испытывая отвращение к самому себе. Но это единственное, что он делает. Он не ищет компании для снятия напряжения, не смотрит порно — даже свое любимое видео. Ему хватает одного воспоминания, чтобы возбудиться: лицо Феликса, сомнительные ощущения от его эрекции, скользящей по бедру Чана — и этого достаточно, чтобы он тут же был на грани. Феликс тоже пишет ему. На следующий день после дня рождения Хёнджина приходит сообщение, нехарактерное для него: «Привет, Чанни, прости, что так напился у Хёни, надеюсь, я не был слишком надоедливым.» Чан тут же его успокаивает, но затем несколько недель подряд отказывается от встреч с друзьями. После третьего «извините, ребята, не смогу» Феликс пишет лично. привет Чанни всё хорошо? мы скучаем по тебе И немного погодя: даже Сынмин он сам так сказал честно Он не может. Он с головой уходит в работу, и та принимает его, как давний друг: не требующая объяснений, всегда ждущая, всегда готовая поглотить его целиком, спрятать в безопасном, замкнутом пространстве студии. Дистанция должна помочь, что-то вроде детоксикации. Чан убеждает себя, что так правильно, когда стрелки часов переваливают за цифру 6, он остается единственным человеком в здании. Даже вечерняя уборщица, миссис Пак, неодобрительно цокает языком, увидев его. Лучше быть здесь, чем задыхаться в простынях, фантазируя о марафонском сексе с его неопытным, невинным малышом Ликси, вырывая из него столько оргазмов, сколько выдержит его гибкое тело, пока Феликс не начнет тихо всхлипывать и задыхаться, дрожащими руками цепляться за грудь Чана, умоляя: «Чан, пожалуйста, папочка, просто… просто кончи мне на лицо, а потом мы сможем обниматься…» Это похоже на реабилитацию от наркотиков, только без структуры, без терапии, и наркотиком в данном случае является человек. То есть на самом деле это совсем не реабилитация. Это больше похоже на чистилище. Его музыка становится мрачной, концепция — соблазнительной, и его коллеги в восторге. Они называют это «чем-то острым», называют «греховным», его популярность растет, он дает несколько интервью, активность в соцсетях бьет рекорды. Он продуктивен, как никогда за последние месяцы. Музыка льется из него потоком — глухие биты, тяжелые барабаны, прерывистые припевы, медленные, плавные куплеты с реверберацией и без, искаженные вокалы: то завышенные и неестественные, то грубые, с хрипотцой, глубже естественного тембра. Его песни становятся о похоти, об одержимости и нездоровых отношениях, они продаются за миллионы вон, приносят ему контракты с популярными артистами, в том числе зарубежными. Его внутренние демоны всегда были лучшим топливом для его карьеры.

***

«Твои дети по тебе скучают, придурок,» — пишет ему Минхо однажды вечером, прикрепляя фото всей семерки за ужином. «Почему ты их игнорируешь? Чан понимает, что на самом деле он имеет в виду: «Почему ты игнорируешь нас?» Он не знает, как рассказать Минхо, они не говорят о таких вещах. Потому что Чан узнаёт, что Минхо начинает встречаться c каким-то танцором от Чанбина несколько дней спустя, когда тот заезжает к нему домой, чтобы (цитата) «убедиться, что он ещё жив». Судя по всему, Джисон ведёт себя невыносимо из-за этого, но всё ещё отказывается менять свою позицию в отношении собственной ориентации, утверждая, что он ЛДН Минхо. Лучший друг натурал. Забавно, верно? Ха. Ха. Ха. Как Чан должен признаться Минхо в своей ужасной правде, если тот даже не признается, что по уши влюблен в этого самого лучшего друга натурала? Чан знает это только потому, что у него есть глаза. Возможно, именно из-за отсутствия откровенности и недостатка разговоров никто из них до сих пор не переспал друг с другом и не признался в чувствах, хотя они уже четыре года состоят в этой квир группе друзей (в которую входит упрямый натурал Джисон). Но Чан всё равно не может сказать ни Минхо, ни Чанбину, ни кому-либо еще, что его мысли о Феликсе далеки от братских и правильными их не назовешь. Только не тогда, когда речь идёт о его милом малыше, самом дорогом на свете. привет чанни можно я заскочу? учимся с джисони в кафе рядом с твоей студией. Чан снова говорит, что слишком занят, и снова отказывает. Феликс говорит, что понимает. Но в тот же день Чану звонят с ресепшена и сообщают, что два парня принесли доставку. И он понимает, кто это, еще до того, как Феликс и Джисон вваливаются в студию. В руках у них по подставке с четырьмя стаканами — хаотично уместившиеся напитки разных размеров. Чан в студии один, и до прихода следующей команды у него еще час. Но ему неловко не из-за того, что они его побеспокоили, а из-за того, что его поймали на лжи. Это даже хуже, чем если бы они прервали важную сессию со звездными артистами. — Чанни, — говорит Феликс, но не так, как обычно, он не бросается ему на шею. Чана накрывает осознание того, как сильно он скучал. Джисон переводит взгляд с одного на другого, а потом радостно поднимает подставку с напитками. — Хён! Мы взяли кучу всего, хотели просто оставить у тебя, если бы тут была команда… — очевидно, тут никого, кроме него. — Но раз ты один, можно посидеть тут с тобой? Чан не может придумать достойного оправдания, и, в любом случае, он тоже по ним скучал. Поэтому он просто кивает. — Конечно, располагайтесь. Он указывает на диванчик с маленьким кофейным столиком. И Джисон, и Феликс бывали здесь раньше, но это было так давно, так что они снова чувствуют себя неуверенно. — Я собирался прикинуться курьером, — сообщает Джисон, пока троица работает над расшифровкой почерка бариста на крышках стаканов, пытаясь понять, где какой напиток. — Я собирался сделать вид, что не знаю тебя, и что ты заказал это всё для своих сотрудников. — Большую часть времени это я их сотрудник, — Чан усмехается. — Мы не знали, что ты захочешь, — признаётся Феликс. — Взяли тебе чай, кофе и сок. — Это Феликс взял, — уточняет Джисон, прищурившись на стакан, а потом просто срывает крышку, заглядывая внутрь. — А, вот и сок. С красным женьшенем, — добавляет он и пододвигает стакан к Чану. — Я выгляжу настолько ужасно, да? — морщится Чан. — Понял. Он почти не спит, и отсутствие сна ясно видно на его лице, но Феликс тут же подрывается, хмуря брови: — Нет! Чан и Джисон вздрагивают, но Феликс выглядит таким решительным, словно вот-вот стукнет своим маленьким кулачком по столу от негодования. — Ты хорошо выглядишь, Чанни! Ты всегда хорошо выглядишь. Чан краснеет и сдается. Он не выдержит ещё одного месяца в таком режиме. Он не может так сильно скучать по Феликсу — это убьёт его. Оставшаяся часть их спонтанного кофепития проходит спокойно: они обсуждают учёбу и работу, Джисон делится последними новостями о бурной ссоре Хёнджина и Чанбина, а Феликс упоминает нового парня Минхо. Джисон фыркает так равнодушно, что в итоге захлёбывается собственной слюной. Оправившись от приступа кашля, он сипло выдыхает: — Да он не парень Минхо, просто какой-то чувак, с которым он встречается. Это неофициально. Феликс и Чан переглядываются с заговорщическими улыбками. Почти идеально. Почти как раньше. Всё возвращается на круги своя. И только когда с ресепшена сообщают, что команда Чана поднимается наверх, он понимает, как быстро пролетел этот час. Феликс и Джисон в спешке собираются уходить. Феликс ни разу не называет его «папочкой».

***

Визит Феликса и Джисона знаменует собой поворотный момент, и Чан решает воссоединиться с группой друзей как раз к танцевальному шоукейсу. Он ведёт себя так, будто его месяц добровольного затворничества никогда не случался, и когда Минхо предлагает устроить барбекю накануне выступления, Чан первым соглашается. Когда он появляется — на этот раз вовремя — его встречают так, словно он потерялся в открытом море и чудом вернулся домой. Это приятно, даже льстит, но вместо привычного столкновения с Феликсом, бросающимся на него всем весом своего тела, он получает лишь лёгкий взмах рукой издалека. За весь вечер звучит лишь Чанни то, Чанни это, и ни одного другого прозвища не срывается с губ Феликса. Чан старается не задумываться о причинах. Догадался ли Феликс, как сильно это влияло на его платонического хёна? Смущается ли теперь, боясь вызвать такую же реакцию? Важно лишь одно: Феликс всё ещё хочет дружить. И Чан не потеряет его. К сожалению, «чувак, с которым встречается Минхо, но который ему не парень» становится новой причиной напряжённости в компании, и возвращение Чана не помогает её сгладить. Теперь их девять — неудобное число для рассадки, потому что за их обычный столик они не помещаются. Но самое главное, с его появлением Джисон становится навязчивым до невыносимости, а Минхо, который всегда бессилен и откровенно глуп, когда дело касается его лучшего друга, позволяет ему это. Судя по сообщениям Чанбина перед встречей, это уже стало тенденцией. И привело к череде ссор между «не-парой», которые происходят прилюдно и на глазах у всех. Одна из таких ссор вспыхивает почти сразу после того, как они начинают жарить мясо. Минхо первым подаёт кусок своему не-парню, и это запускает в Джисоне какую-то бешеную, гиперактивную сторону (ранее он был первым, кто получал еду от Минхо). Он раз за разом перебивает Мёна ака не-парня Минхо, лишь бы привлечь внимание Минхо, а затем сцепляет их пальцы, чтобы «измерить чьи длиннее». Мён такое не одобряет и тут же начинает отчитывать Минхо за то, что он держит за руку другого, пока Джисон громко заявляет: — Друзья держатся за руки! Чан откидывается на спинку стула и думает, как сильно это отличается от привычных перепалок Хёнджина и Чанбина, которые на самом деле являются для них лишь тонко завуалированным способ выразить своё безумное сексуальное напряжение. Их ссоры — это всегда любовь, скрытая во всех возможных проявлениях, любовь, которая всегда пронизывает всё, что происходит между ними восемью. А это — нечто совсем другое. Неловкость, которая рушит динамику всей команды. — Слава богу, ты вернулся, — шепчет Чанбин, склоняясь к нему. В шумном, многолюдном ресторане барбекю достаточно суеты, чтобы их разговор остался незамеченным. — Это просто пытка. — Знаю, но я не могу это исправить. Феликс, сидящий по другую сторону от Чана, подаётся вперёд, прислушиваясь. Чан замирает, но старается дышать ровно. — Нам стоит что-то сказать? — шепчет Феликс. — Они должны разобраться сами, — отвечает Чан прежде, чем Чанбин успевает открыть рот. Чанбин, конечно, очень наблюдательный, но иногда он любит озвучивать неудобные истины раньше, чем люди готовы их услышать. — Это не наше дело. — Хорошо, Чанни. Феликс звучит почти как провинившийся ребёнок, и сердце Чана сбивается с ритма, но тут Чанбин вмешивается: — Значит, больше никакого «папочки», да? Голова Чана дёргается в сторону Феликса прежде, чем он успевает себя остановить. Феликс тут же краснеет и опускает взгляд на свои колени. На нём тёмные джинсы, которые Чан купил ему в том торговом центре несколько недель назад. — Это было не так уж и смешно, — бормочет он, пожимая плечами. — Нет? А мне казалось, Чан-хёну это нравилось. Теперь настаёт очередь Чана пялиться на свои колени, пока и Феликс, и Чанбин ждут ответа. — Я… — Какую ложь выбрать? Ему это не нравилось? Или наоборот? Он не может обидеть Феликса. Он бросает взгляд на его лицо — всё ещё краснеющее, с нахмуренными бровями и напряжённым ожиданием в глазах. Феликс боится, что он скажет. Чан не может его ранить. — Я не против. Это было забавно, Ликси. Феликс робко улыбается. — Правда? Нет. Но Чанбин решает разнести мозг Чана в пух и прах до того, как тот успевает ответить. — Разве один из твоих прошлогодних любовников не был падок на такое, Феликс?