Case 35

В оправдание Чанбина можно сказать, что он был уверен: все давно знают, что Феликс не девственник, и считал, что его интрижки общеизвестны. Также в защиту Чанбина — он был абсолютно прав, за одним исключением. В оправдание Чана можно сказать, что он стал жертвой некоторого умалчивания, приправленного щедрой порцией собственных заблуждений. Он, конечно, не злится на Феликса, но он… совершенно сбит с толку. Он думал, что они близки, до этого последнего провала по Фрейду. А теперь оказывается, что есть целая часть жизни Феликса, о которой Чан даже не подозревал, но которой Феликс без проблем делился с Чанбином, Джисоном, Хёнджином, Чонином — да со всеми, кроме него. После комментария Чанбина разговор подхватывает вся компания: каждый вносит свою лепту, вспоминая забавные истории о своих перепихонах. Всё легко, без осуждения, без неловкости. Атмосфера настолько тёплая и дружеская, что даже Мён, Минхо и Джисон на какое-то время прекращают перепалку. Никто не удивляется тому, что Феликс спал с другими. Чан чувствует себя… преданным? Нет, не то. Он чувствует себя униженным. Стыд за то, что напридумывал себе в голове ответное обожание Феликса, которого никогда не было. Очевидно, что после первых месяцев восхищения земляком он перестал испытывать к Чану какие-то особые чувства. В утайке такой важной части своей жизни нет ничего братского, близкого и дружеского. А Чан всё это время сам себя унижал, наивно считая, что для Феликса он особенный. Оставшуюся часть барбекю он проводит как в тумане — в ушах звенит, каждая прежняя мысль об их «особой связи» теперь кажется ему смешной. Как только ужин заканчивается, он первым уходит, по дороге расплачиваясь за всех. Феликс и так едва смотрит ему в глаза. Нет смысла задерживаться, когда и без того не хватает воздуха. Он возвращается домой раньше, чем рассчитывал, взволнованный и неугомонный, тревога внутри только нарастает. Остаться в одиночестве — не вариант. Поэтому он направляется в студию. У него всё ещё есть работа, много работы (её всегда много), он разберёт один трек, или семь. До студии он добирается к полуночи и игнорирует сообщения от Минхо и Чанбина, спрашивающих, куда он так внезапно ушёл, затем игнорирует благодарности в общем чате за оплату ужина, будто он не их хён, будто он не зарабатывает на порядок больше каждого из них, будто он не является кем-то вроде отца в их группе. Но вот что он не может проигнорировать — сообщение от Феликса, приходящее через несколько минут. можно я приеду? Он моргает. Задыхается. И снова моргает. Были времена, когда Феликс писал ему это по несколько раз в неделю. Раньше Феликс частенько заглядывал к нему в комнату, когда они оба жили в общежитии, там их разделяло всего несколько этажей. Но с тех пор, как Чан переехал в свою квартиру рядом со студией, на другом конце города, это перестало быть их привычкой. К тому же у Феликса появилось так много новых друзей; после первого года Чан и Хёнджин перестали быть единственными, кого он знал на кампусе, и его визиты в комнату Чана сошли на нет. В последнее время они редко встречаются только вдвоём, именно по этой причине импровизированная фотосессия была такой особенной. Я не дома, — он пишет И тут же получает ответ: ты на свидании? ты встречаешься с кем-то? чнни тыс ксем-то??? *с кем-то????? *ты *чанни? Чан тяжело вздыхает. Как бы он хотел сейчас думать о ком-то другом. Нет, Ликси, я в студии. Через пятнадцать секунд Феликс присылает: о ок! скоро буду

***

Феликс появляется так быстро, что нет ни малейшего шанса, что он не был где-то рядом (чего нельзя сказать о ресторане-барбекю). По времени выходит почти столько же, сколько Чану требуется, чтобы добраться сюда из дома. Чан старается не зацикливаться на этом и вместо этого пытается не довести себя до обморока гипервентиляцией. Он чувствует себя таким уязвимым и глупым, как Минхо при виде Джисона, но он не может быть таким… — Чанни. Чан напряжён, скован, и Феликс замечает это сразу, подстраивается под него, даже не делает попытки обнять. Может, он в любом случае не стал бы. В комнате царит странная интимность: тусклый свет, тени, скрывающие кабинку для записи. Феликс всё ещё в том же наряде, что был на ужине: футболка с широким воротом, те самые подаренные джинсы, волосы собраны в небрежный пучок в стиле, который он перенял у Хёнджина. Чан же успел переодеться перед приходом в студию, чтобы провести всю ночь за работой, на нём теперь спортивные штаны и толстовка, пусть и разных оттенков чёрного и из разных тканей. — Уже так поздно, Ликси, — говорит Чан, волнуясь за него, несмотря ни на что. — … это ты сюда пришёл в такое время, — замечает Феликс. Чан морщится: — Верно. Феликс едва заметно улыбается. — В любом случае, что … что привело тебя сюда в такое время? — спрашивает Чан. — Ты. — Ха? — Я имею в виду…то, что ты здесь. Хотел побыть рядом с то…с тобой. Хотел… поговорить с тобой. — Ох, — Чан опасался именно этого. Феликс хочет поговорить. Что теперь, он собирается мягко отшить его? Чан никогда бы ничего не предпринял в любом случае. Ему не нужно, чтобы его осторожно ставили на место, давая понять, что между ними ничего никогда не будет. Что Феликс всё понял раньше него, заметил реакцию, потому и перестал использовать то самое прозвище. Что он не рассказывал Чану о своих похождениях не потому, что не хотел, а потому что уже давно почувствовал — Чан к нему неравнодушен, задолго до того, как Чан осознал это сам. — О чём? — О… дне рождении Хёнджина. Кровь застывает в его жилах тяжёлым свинцом, и Чан тяжело плюхается в своё эргономичное кресло. — Немного рановато для планирования следующего, не находишь? Он был всего месяц назад. Уголки губ Феликса снова дёргаются, в глазах мелькает тёплая нежность, но затем он снова становится серьёзным. — Я хотел… обсудить кое-что. — О Господи. — То, что… мне кажется, я наделал. — Ты? Лицо Феликса как по щелчку заливается ярко-алым, и, должно быть, лицо Чана тоже. — Я напился. Как дурак, просто вдрызг. Есть… обрывки, которые я почти не помню. Мне так стыдно, я—я чувствую себя полным идиотом. — Он кривится в виноватой гримасе, и Чан чувствует прилив нежности в ответ. — Ликси… — Я… Я сделал…? — Феликс зажмуривается, прижимает руки к бокам, сжимает ладошки в кулаки. — Я приставал к тебе, или типа того? Чан просто смотрит на него. — Чанни. Пожалуйста, скажи… Я помню, что называл тебя «папочкой» кучу раз, и… и что я лежал на тебе? Рядом? — Его глаза, теперь открытые, полны мольбы. — Я к тебе приставал? Я-я не помню, что именно делал, только что ты сразу после этого ушёл. И если я сказал… если я сказал или сделал что-то, что тебе было неприятно, пожалуйста, знай, что я был пьян в стельку и не имел этого в виду, и мне очень жаль. Я-я правда дорожу нашей дружбой, Чанни, ты так много для меня значишь… — Ликси, малыш, эй, эй, — Чан тут же вскакивает, тянет руки вперёд, словно пытаясь физически остановить боль в голосе Феликса. — Всё в порядке. Со всеми бывает, все мы хотя бы раз выпивали больше, чем следовало. Не переживай, малыш, ты не сделал ничего плохого. Наступает пауза. Феликс замирает, его губы медленно размыкаются в безмолвном «о» от удивления, которого Чан не понимает, а затем… до Чана доходит, что он только что сказал. — Я имею в виду, — в горле щёлкает, ужас скребёт по шее. — Я. Феликс захлопывает рот. Румянец на его щеках такой яркий, почти лихорадочный, самый сильный, какой Чан когда-либо у него видел, даже если считать моменты, когда он был пьян, даже если вспомнить тот день рождения Хёнджина на злополучном маленьком диване Чанбина. — Т-ты помнишь? — шёпотом спрашивает Феликс. — Что я сделал? Чан всё ещё зациклен на том, что назвал его «малышом» (дважды), но если Феликс не собирается это обсуждать, то он тоже. — …Ты просто подшучивал надо мной. Ты ничего такого не сделал, это была просто та… просто та шутка. — «Папочка»? Когда Чан резко поднимает взгляд, он видит, что глаза Феликса распахнуты, а губы влажные, будто он только что их облизал. Чан даже не заметил этого движения — в этот момент его ступню свело судорогой, и пальцы ног сжались в кроссовках. — Да. — Голос Чана звучит хрипло. Он тут же понимает, что должен уточнить, что это не ответ. Не в таком смысле. — Да, именно эта шутка. — И всё? — Феликс делает шаг вперёд. — Больше ничего не было? Я назвал тебя «папочкой» снова, и из-за этого ты избегал меня целый месяц? Чан вздрагивает. — Я не… — Ты избегал меня, Чанни. Я знаю, что ты встречался с Чанбином один раз, но больше ни с кем. И я знаю, что это из-за меня. Пожалуйста, просто скажи мне… — Т-ты не сделал ничего плохого, малыш. — Блядь. — Я-я имею в виду… Феликс выглядит напуганным — ровно так же, как чувствует себя Чан. — Ч-что? Почему ты…? — Прости, я … прости, я не знаю… — Что я сделал? — Дело не в тебе! Дело во мне. Лицо Феликса вытягивается в новом замешательстве. — В тебе? — Я-я… реагирую. На эту шутку. Она… Она мне не кажется смешной. — Его сейчас вывернет. — Для меня это не смешно. Феликс делает ещё шаг к нему. — Реагируешь… как? Он правда этого не заметил? Разве не поэтому он прекратил? — Мне… это нравится. Слишком сильно. Феликс не выглядит удивлённым. Или… выглядит, но скорее от того, что Чан сказал это вслух. Конечно, он знал — конечно, он всё чувствовал. Может, он смеялся над этим с остальными всё это время — бедный жалкий, влюблённый, похотливый Бан Чан… Феликс может водить его за нос, как захочет, может лишь поманить одним своим мизинцем: стоит ему сказать «папочка», и Чан рассыпается в прах, тает. Может, они смеялись над этим так же, как смеялись над связями Феликса, о которых Чан ничего не знал. — Чанни… мне так жаль. Чан прячет лицо в ладонях — внезапно он больше не может смотреть на Феликса. Вместо того чтобы снова сесть, он откидывается назад, упираясь бёдрами в стол, который теперь держит весь его вес, наряду с тоннами оборудования и тяжёлыми синтезаторами. — Чанни. Мне жаль. Я думал… я догадывался, что тебе это, возможно, нравится, но я-я… Я всё сделал неправильно. Я облажался. Чан слышит шаги и чувствует, как Феликс приближается; теперь он стоит прямо перед ним. — В этом нет ничего странного, что тебе это нравится, — добавляет Феликс, и это… это уже слишком. Его сочувствие слишком. Это слишком унизительно. — Многим людям нравится, когда их называют «папочкой» во время секса, это довольно распространённо. Ничего страшного. Его ладошка зарывается в волосы Чана, и его передёргивает. Он резко выпрямляется, скидывая прикосновение и заставляя Феликса в удивлении отшатнуться назад. — Ладно. Я тебя прощаю. Давай просто вернёмся к тому, как было раньше, да? Ты зовёшь меня Чанни, а я тебя Ликси, или Ликс, или Феликс, и-и… и на этом всё. Договорились? Феликс прикусывает нижнюю губу. В воздухе между ними повисает невысказанное: новый, только что прозвучавший, но уже запомнившийся Чану его личный способ называть Феликса. Малыш. Боже, как же сильно ему хочется снова назвать Феликса малышом. До боли. До одержимости. Теперь, когда это сорвалось с его губ, он жаждет этого ещё больше — почти безумно. — Хорошо, Чанни. — Глаза Феликса такие огромные. — Если ты этого хочешь. — Хочу. — …Ладно. Феликс снова прикусывает губу — даже не просто прикусывает, а кусает, терзает её. — Между нами всё в порядке? Чан не уверен. Он хочет спросить про ту фразу Чанбина за ужином, про их разговор, про тех людей, о которых он даже не знал. Он хочет спросить Феликса, почему тот никогда не делился с ним этими сторонами своей жизни. Но боится услышать ответ. Он не знает, что страшнее: если Феликс скажет «Я не доверял тебе настолько, чтобы рассказывать», или если он скажет «Мне не казалось нужным делиться этим с тобой». Он всё ещё чувствует себя выбитым из колеи. Всё ещё пылает от стыда из-за своего признания и признания Феликса. Того, что тот уже знал. Уже догадывался о его слабости и всё равно продолжал нажимать на этот рычаг. И Чан до сих пор не понимает, зачем. Возможно, просто ради забавы, веселья для. За счёт Чана. — Чанни. — Мм? — Чану приходится сдерживать себя, чтобы снова не назвать его малышом. Он не может злиться на своего малыша, если тот всего лишь хотел повеселиться. Если это и правда было просто игрой. — У нас всё в порядке. Губы Феликса кривятся, ладони нервно сжимаются в кулаки, всё его тело мелко потряхивает. — Чанни, я хочу, чтобы у нас всё было хорошо, — голос Феликса напряжённый. — Я скучаю по тебе. Я хочу, чтобы у нас всё снова было, как раньше. Но как раньше больше не будет. Не может быть. Чан не сможет снова смотреть на Феликса так, будто не видит, насколько он красив. Не сможет стереть все те моменты, когда доводил себя до оргазма, слыша в голове его голос. Он также не сможет вернуться и к (безопасному, простому, безопасному) образу милого, невинного ангела, который сам же создал вокруг Феликса, лишь бы держать между Феликсом и сексом чёткую границу. Эта линия теперь размазана навсегда. Но Чан не может вынести боль, звучащую в его голосе. Феликс с самого первого дня был мягким и чувствительным, но он всегда откликался на прикосновения. И Чан, сам того не осознавая, раскрывает руки, приглашая его в утешительные объятия. Феликс мгновенно делает шаг вперёд, без колебаний прижимаясь к плечу Чана и обвивая его руками за талию. Его тело дрожит в объятиях Чана. — Я всё испортил, — бормочет он, едва разборчиво. — Всё разрушил, я-я… мне так жаль. — Ты ничего не разрушил, Ликси. — Прости, — вздыхает Феликс, тёплой щекой трётся о его кожу. — Прости, папочка. Чан замирает. Феликс резко выдыхает, прямо у него под ухом. Проблема в том, что он дёрнулся. Его тело запрограммировано реагировать, когда нажимают на этот рычаг. Особенно если это делает Феликс. Какой к чёрту контекст? Чан в трениках. Феликс прижат к нему всем телом. Он не мог этого не почувствовать. — П-прости, — шепчет Феликс. Голос тонкий, дрожащий, выше, чем обычно. Он не отстраняется, даже когда Чан ослабляет хватку, ожидая этого. — Прости, — повторяет он и сжимает Чана крепче, двигается, словно пытается стать частью его тела, закопаться в объятиях. — Ликс… Феликс издаёт жалобный звук и толкается в него сильнее, выгибается, прижимаясь к нему, чтобы потереться. Чан горит, он ошеломлён тем жаром, который разжигает в нём Феликс — и не похоже, чтобы он собирался его гасить. — Феликс, — срывается у него с губ, как вопрос — П-прости, — хнычет Феликс. — Прости. Я… Это сейчас было не нарочно, честно. Чан знает, что это правда. Он слышит это по голосу. — Феликс. Ма…ах, ты. Что ты. — Чанни, я… — Феликс поворачивает голову, его губы скользят по шее Чана, пока он говорит. Чан уже настолько твёрдый, что перед глазами всё плывёт. — Я просто. Мне нужно. Я хочу, быть ближе….чтобы мы были ближе. Для них почти невозможно стать ещё ближе, — истерично думает Чан. (Почти.) — Что? — Мне нужно. — Феликс издаёт тихий, сдавленный звук и снова ёрзает в объятиях Чана. Стояк Чана так сильно вдавливается в его бедро, что невозможно не почувствовать. — Мне нужно. — Что…? — Он пульсирует, он горит. — Что тебе нужно? — Мне нужен ты. Феликс снова прижимается, и Чан чувствует. Чувствует его. Джинсы тут ни при чём — он отчётливо ощущает твёрдый член Феликса, прижимающийся к его бедру, и это момент, когда его мозг попросту отключается. — Ликс? — он тяжело выдыхает. — Чанни, пожалуйста. — Феликс двигается на нём уже осознанно, целенаправленно. — Можно мне? Мы можем… — Он целует Чана в шею, быстро, вскользь. — Пожалуйста. Пожалуйста, папочка… Чан издаёт сдавленный звук — это слово ударяет прямо в член, и он такой твёрдый, и он так запутался. — Блядь. — Ты ведь хочешь этого, да? Хочешь меня? — Феликс снова целует его в шею, плавно двигает бёдрами, впивается пальцами в толстовку. — Только…только сегодня, ты же можешь…? Возьми меня. Пожалуйста? Чан стонет. — Ликси, что ты делаешь? — Я скучал по тебе. Я скучаю по тебе. — Феликс трётся о него, извиваясь. — Пожалуйста, мне нужно… я хочу… хочу чувствовать тебя, близко, я хочу…папочка, пожалуйста, я… — Блядь. Блядь. — Чан уже промочил бельё, он твёрдый до боли. — Ликси, малыш, я-я тоже скучал, но мы…стоит ли… — Только сегодня, — повторяет Феликс, и Чан морщится, желая, чтобы всё было иначе. Чтобы Феликс хотел его больше, чем на один раз, хотел его всего, а не просто тело. — Пожалуйста, папочка… Чан хватается за его зад и поднимает Феликса в воздух, разворачивает и усаживает на стол. Феликс резко всхлипывает от неожиданности, но тут же цепляется за Чана ногами, обвивает его, притягивая к себе, вжимая лодыжки в его бёдра. — Ты такой, такой… — Феликс ведёт ногтями по его спине, так сильно, что если бы не толстовка, Чан бы уже чувствовал жгучие царапины. — Пожалуйста, ты мне нужен. Нужен. Чанни… Они всё ещё не поцеловались. Лицо Феликса до сих пор спрятано у Чана в шее, как и наоборот, и Чан думает — смогли бы они продолжать, если бы посмотрели друг другу в глаза? Всё кажется нереальным. Всё, кроме одной вещи — он никогда в жизни не хотел кого-то так сильно, как хочет сейчас Феликса. И это единственная реальная вещь во всём этом. Это желание. Эта мысль ещё пульсирует в голове, когда он всё же отстраняется, чтобы заглянуть Феликсу в глаза. Они смотрят друг на друга, тяжело дыша. Грудь Феликса резко вздымается, губы приоткрыты, а глаза… Чан никогда не забудет, как он смотрел на него снизу вверх — влажный взгляд, наполненный мольбой, сдвинутые в отчаянии брови. Он такой возбуждённый, но их дружба для него важнее, чем просто сорваться и кончить здесь, в студии, пока Феликс играет в свои игры. Он не собирается быть одним из мимолётных любовников Феликса. Как и Феликс никогда не смог бы стать его случайной интрижкой. Он слишком глубоко увяз. Глубоко… глубоко уровня Минхо. — Нам не стоит этого делать, Ликси. — А потом добавляет, голос срывается, звучит натянуто и глухо: — Пожалуйста, не… не делай этого со мной. Феликс закрывает рот своей изящной ладошкой, такой хрупкой, нежной, и его ноги разжимаются, освобождая Чана. А потом он просто смотрит, как Чан делает шаг назад, потом ещё один, шарит рукой в поисках телефона и кошелька — и выходит за дверь.

***

ты сказал, что придёшь сегодня вечером ты придёшь да чанни? Он придёт. Он бы никогда этого не пропустил, даже несмотря на всё, что между ними происходит. Он знает, как много это значит для Феликса и Хёнджина, не говоря уже о Минхо. Он отвечает Феликсу короткое искреннее «обязательно». Это всё, что он пишет, не реагируя на бесконечные «Чанни, мне жаль», которые Феликс отправил ему вчера ночью и снова сегодня, одно за другим, так что Чан начинает задумываться, не копирует ли тот просто одно и то же сообщение. Он приходит вовремя, как и остальные, включая Чанбина, который появился на два часа раньше, потому что подвозил Феликса и Хёнджина. Минхо, судя по всему, был в аудитории с самого утра. — Они будут просто великолепными. Не могу дождаться, — Джисон бурлит, заметно нервничая на своём месте. Чан снова задумывается, не будет ли правильнее просто сказать ему, но он знает: Джисон должен понять всё сам. Он почти не спал, лишь подремал немного днём, а в его голове — один сплошной Феликс. И осознание того, насколько глубоко он увяз в нём. Гораздо сильнее, чем думал. Они, конечно, сидят вместе — все пятеро, одним рядом в центре зала, кричат громче всех, пока другие гости и родственники не начинают шикать на них. Не-парень Минхо состоит в той же танцевальной группе, так что его нет рядом, и это хорошо. Потому что Джисон выглядит бледным, нервным, будто на грани приступа. А уж рядом с Мёном он даже в обычном состоянии не способен вести себя адекватно. Минхо блистает. Они все хороши — в выступлении есть момент, когда они танцуют лишь втроём, без остальных выпускников. Чан знает, что Хёнджин и Минхо невероятно талантливы, но он не может отвести глаз от Феликса. Он такой красивый. Он так плавно двигается. Чан любит его так сильно. Как, чёрт возьми, он мог этого не заметить? Как он упустил это за все годы? Когда это вообще случилось, что его желание защищать своего милого донсэна переросло в нечто большее? Что это значит для их дружбы — то, что Феликс испытывает к нему лишь физическое влечение? Как дальше жить, если он любит своего малыша так сильно, так запутанно? Шоукейс заканчивается ближе к вечеру, и дети запланировали шумное празднование своего выпуска (вместе с танцевальной командой) в квартире Хёнджина и Феликса. В итоге это не только их восьмёрка (или, чёрт с ним, девятка, если считать Мёна), потому что танцоры приводят свои семьи и друзей, и вот уже в трёхкомнатной квартире набивается несколько десятков человек. Тела прижимаются друг к другу, выпивка льётся рекой, смех и басы музыки звучат так, что звенят стаканы в кухонных шкафах. Чан не то чтобы… в настроении праздновать. Он улыбается ради Минхо, хлопает в ладоши, поддерживает общий восторг, но отказывается от любого алкоголя, который ему предлагают. И всё время держит Феликса в поле зрения, но не приближается к нему. — Что между вами происходит? — спрашивает Чанбин, понижая голос. Они стоят, привалившись к стене, чуть в стороне от людского водоворота — Чану просто нужно было перевести дух. — Кем «вами»? — Тобой и Феликсом, чувак, — Чанбин поднимает брови. — Обычно он всё время приклеен к тебе. Но после того, как ты заигнорил нас на месяц, я чувствую между вами… напряжение. Чан тяжело выдыхает. Он хочет рассказать. Рассказать хоть кому-то. Но он боится. — Чан-хён? — настаивает Чанбин. — Ты в порядке? Чан бросает взгляд на Феликса, а потом резко отводит его, когда Феликс встречается с ним глазами в толпе. — Я не знаю, Бинни, — бормочет он, уставившись в свой стакан. В нём его любимая газировка, но сейчас она кажется совершенно безвкусной. — Просто… у меня сейчас сложный период. — Из-за Феликса? — Эй, ты ведь Бан Чан? Чан резко поднимает взгляд — к их с Чанбином личному разговору присоединяются двое. Обе девушки, и, кажется, обе из танцевальной команды. Одну зовут… Черён? Чанбин вроде бы встречался месяц с её старшей сестрой, когда был старшеклассником? — Ты же знаешь, что это он, — отвечает за него Чанбин, хмыкнув на эту самую, возможно-Черён. Но он улыбается, и она тоже ухмыляется. — Ладно, Черён, в чём подвох? Какое у тебя дело к моему мальчику? — Он же знаменитый, — отвечает вторая танцовщица, будто этого объяснения достаточно. — Нам нравятся классные знаменитости, хотим с тобой поговорить. — Она смотрит прямо на Чана и улыбается с надеждой. — Можно нам остаться здесь и поболтать с тобой, Бан Чан? Оказывается, её зовут Лиа, и им с Чанбином и Черён удаётся пообщаться всего минуты две, прежде чем к их компании у стены начинают подтягиваться новые люди. Чан, наверное, должен был ожидать такого, ведь это случается с ним всё чаще и чаще. Его имя словно эхом расходится по вечеринке. Его знают не только танцоры, которые в курсе его дружбы с Минхо, Хёнджином и Феликсом, но и другие гости — просто потому что слышали о нём раньше. Проходит всего четыре-пять громких треков, и вокруг них уже собирается толпа. И когда Чан снова бросает взгляд на Феликса, он видит не просто его пристальный взгляд в ответ — он видит, как тот быстро проталкивается в их сторону. У него внутри всё переворачивается, когда он замечает, как Феликс протискивается своей крошечной талией сквозь толпу, пробираясь вперёд с каким-то отчаянием, будто боится опоздать. — Ха! И ты правда думаешь, что мы поверим, будто текст Joyride — это буквально про угон тачки ради покатушек? — Привет, ребята! Феликс врывается в их круг, чуть не падает на Чана, и тот инстинктивно обхватывает его за талию, прижимая к себе, чтобы удержать. За ним тут же появляется Хёнджин, который проталкивается между Черён и Чанбином под предлогом того, что ему нужно глотнуть из стакана Чанбина. Он выглядит совершенно невозмутимым, и, кажется, его не смущает, что его лучший друг почти распластался по полу. Феликс выпрямляется с милым смешком, а когда Чан смотрит на него, то видит привычную, ангельскую, милую улыбку, но что-то в ней не так. Напряжённость, может быть. Чан чувствует, как у него поднимается жар по шее; Феликс дышит неглубоко, чуть раскрасневшийся, всё ещё в мерцающем гриме со стразами под глазами после выступления. Он переоделся из обтягивающего чёрного костюма в серые джоггеры и свободную белую футболку, но волосы остались собранными в пучок, а два тонких локона по-прежнему обрамляют его лицо. Он не выглядит особенно пьяным. Похоже, он действительно споткнулся на ходу, пытаясь скорее к ним пробраться. — Что тут у вас? — спрашивает он, переводя взгляд с Чанбина на Чана, и останавливаясь на нём. К немалому смятению Чана, Феликс продолжает стоять, прижавшись к нему, даже не пытаясь отстраниться. — Ты что, теперь знаменитость? Он улыбается, но это снова выглядит слишком натянуто. — О, н-нет… — Чан начинает, но его перебивает Лия. — Феликс, ну неужели ты думал, что мы не обратим внимание на твоего горячего звёздного хёна? — говорит она. — Ты поэтому его никогда не берёшь с собой на тусовки, хотя мы всё время просим? Феликс смеётся, но напряжение не исчезает. Он просто игнорирует Лию и поворачивается к Чану и Чанбину. — Так… вам понравилось выступление? — Очень, Ликси, — тут же отвечает Чан, совершенно искренне. — Вы были потрясающими. Все трое — добавляет Чанбин, и Чан почти уверен, что тот весь вечер пялился на Хёнджина с отвисшей челюстью, но ему некуда отступать, он такой же, поэтому он не подкалывает его. Хёнджин молча потягивает бывший напиток Чанбина и слабо улыбается в стакан. — Это было очень круто. Феликс снова улыбается — на этот раз искренне, ярко, словно вспышка света. — Спасибо, хён, — говорит он Чанбину. Потом смешно морщит нос и показывает на Чана. — Можно одолжить его на минутку? Это нормально? У Чана снова неприятно сжимается желудок внутри, а Чанбин, как всегда самый проницательный друг, колеблется. — … Чан-хён, — говорит он, делая вид, что что-то вспомнил. — Ты же вроде говорил, что собирался уйти пораньше? Чан так сильно любит своего второго по старшинству друга, Чанбин знает его слишком хорошо. Но ему придётся встретиться с этим лицом к лицу. — Всё нормально. Я сначала поговорю с Ликси. Спасибо, Бинни. Чанбин кивает, а Феликс берет Чана за руку обеими ладонями и начинает тянуть его прочь из компании. — Не будь засранцем, Феликс! — жалуется Лиа. — Мы просто болтали, мы не собирались ничего… — Хёнджин прикрывает Черён рот рукой и шепчет ей что-то на ухо, от чего она фыркает, а Феликс тем временем заводит Чана за угол. И тут до Чана доходит, что его ведут в спальню. — Ликси? — тихо спрашивает Чан, но, спотыкаясь, следует за ним. — Я просто… — начинает Феликс, закрывая за ними дверь. Это его комната, Чан бывал в квартире раньше. Он не задерживался здесь надолго, но он узнаёт игровое кресло, плакаты. — Я-я… прости, они могут быть слишком навязчивыми. — Ха? Танцоры? — Да, — Феликс щёлкает замком, и внутри Чана всё сжимается от одного намёка. Но нет. Нет. Этого не может быть. Они не могут. — Я подумал, что лучше спасти тебя. Чану это кажется милым, несмотря ни на что. — Всё нормально, Ликси. Я справлюсь. — Я знаю, что с тобой это, наверное, постоянно происходит в последнее время, — кивает Феликс. Он напряжён. Совершенно на него не похоже. Кулаки сжаты у бёдер, как и прошлой ночью в студии. — И ещё… я хотел поговорить с тобой. Только мы. Чан уже догадался, что к этому всё и шло. — Ликс… — Чанни, — глаза Феликса кажутся огромными, особенно с макияжем. Стразы под глазами мерцают в лунном свете, льющемся из окна. — Ты меня ненавидишь? — Нет, — выдыхает Чан мгновенно. — Ликси, нет, конечно нет. Я-я просто… мне нужно время. После всего, что случилось, и… вчерашнего вечера… Нижняя губа Феликса дрожит. — Прости. Я-я так сожалею о том… — Пожалуйста, хватит извиняться. — Н-нет, я не могу, — голос Феликса срывается. Чан чувствует, что он вот-вот заплачет. — Чанни, я-я думал… я думал, что ты тоже… что ты тоже меня хочешь, и-и я… я набросился на тебя, а теперь мне так стыдно, что я ненавижу себя. — Ликс, тебе не за что стыдиться… — Конечно, есть! Я идиот, и ты меня не хочешь! Чан моргает, сердце застряло где-то в горле. Говорить тяжело, когда оно комом стоит между голосовыми связками. Он сглатывает и пытается. — Феликс, — его голос хрипит. Он думал, что Феликс уже всё понял, если уж на то пошло — он думал, что его желание написано у него на лице, слишком очевидное, чтобы не заметить. — Я… Конечно, я тебя хочу. Вчера ночью…– Он ведь был таким очевидным, не так ли? — Я не про то, что тебя заводит, когда тебя называют «папочкой», — поясняет Феликс, тихо, шмыгая носом. Он ещё не плачет, но… — Я про то, что ты хочешь именно меня. Конечно, я хочу тебя, малыш. Я люблю тебя. Люблю тебя, хочу тебя, хочу заботиться о тебе, мой идеальный малыш, я так тебя люблю — Чан тяжело вздыхает от собственных мыслей, проводит рукой по затылку, сжимая его в замешательстве. — Феликс… Я хочу. Хочу тебя. В этом и проблема. — Правда? — Его брови хмурятся. — Но ты… отверг меня. — Малыш, наша дружба… — Блядь, нет. — Я хотел сказать, я-я имею в виду, Ликси, наша… Феликс резко выдыхает, его губы приоткрываются. Чан…замолкает. Только теперь он до конца осознаёт, что именно сказал Феликс, как это прозвучало. Феликс сказал: «Я думал, что ты тоже меня хочешь.» Сказал: «Я набросился на тебя.» — Это… это значит… — он медленно опускает руку, колеблясь. — Тебе… нравится это? Когда тебя называют малышом? Дыхание Феликса сбивается, но он не отвечает. — Ликси. Тебе это нравится? Феликс медленно моргает, а потом едва заметно, кивает. Один раз. Чану кажется, что пол под его ногами плавится. — Тебе это нравится так же, как мне…? Он не может произнести это вслух, но Феликс снова медленно моргает, всё понимая. — …Да. Чан почему-то уточняет: — Тебе нравится, когда я называю тебя своим малышом, Ликси? Феликс хнычет. Это так тихо, что если бы Чан не прислушивался, музыка из гостиной легко бы это заглушила. Но ничего в мире не занимает его мысли так, как Феликс. Он ловит себя на том, что ищет контроль вслепую, пока не чувствует, как всё меняется, как власть снова оказывается в его руках, и он становится хозяином положения. — Так вот почему ты это делал? — Нет, этого не может быть. — Все эти недели… ты пытался… — Он подбирает слово. — Спровоцировать меня? Феликс обхватывает себя за талию, будто пытаясь защититься, и выдыхает короткими резкими вдохами. — Я… — Он качает головой, неубедительно. — Я… — Ты не злой. Я знаю, ты не делал этого со зла. — Феликс добрый и хороший — прежде всего, он добрый и хороший. — Тогда почему… Ты просто решил посмеяться надо мной? — Нет, — выдыхает он сразу. — Н-нет, нет. — Я тоже так думаю. — Даже когда эта мысль мелькала в его сознании, он не верил в неё. Это было бы слишком жестоко. А Феликс не такой. — Тогда почему? Плечи Феликса сжимаются, он выглядит таким беззащитным. — Почему ты это делал, малыш? Феликс снова всхлипывает. Чан делает шаг вперёд, теперь они стоят вплотную, прямо в центре комнаты. Шум за дверью превращается в глухой, далёкий фон. — Скажи мне. Феликс вздрагивает, его губы размыкаются, словно послушание — его природа. — Потому что мне это нравилось. Чан так сильно вцепляется в контроль, что, кажется, на его ладонях остаются метафорические рубцы. — Тебе это нравилось? — эхом повторяет он, тихо. Опасно. Феликс отчаянно кивает. — Мне нравится это говорить. Мне нравится заводить тебя. Чан стискивает зубы. Их лица так близко. — Почему? — Потому что я хочу быть твоим малышом. Это не тишина заполняет пространство после этих слов — дверь спальни Феликса пропускает шум, а за ней гремит вечеринка, громкая музыка заглушает голоса, басы все еще вибрируют в воздухе. Но внутри Чана что-то замирает. Замолкает. Становится мертвенно тихим. Пока Феликс не наклоняется вперед и не дарит ему робкий, едва ощутимый поцелуй. Он отстраняется, его взгляд мечется между глазами Чана. То, что он там видит, заставляет его облизнуть губы и снова наклониться, запечатлевая на губах Чана второй, легкий, как пёрышко, поцелуй. Он уже собирается снова отстраниться, но замирает, ахнув, когда Чан врезается в него. Чан взрывается движением, хватается за талию Феликса, притягивает к себе, их губы слипаются, язык жадно вторгается внутрь. Феликс тут же поддается, обвивает его шею руками, выгибается навстречу, глушит в поцелуе едва слышный стон. Они целуются с бешеной, отчаянной жадностью. Чан двигает, притягивает, направляет маленькое, гибкое тело Феликса так, как хочет, и тот с готовностью поддается, повинуясь с восторгом. Пальцы жадно запутываются в волосах Феликса, развязывая пучок, который выдержал танцевальное представление. Заколки с тихим стуком осыпаются на ковер, но Чан едва ли замечает это. Хватает Феликса за задницу другой рукой, притягивая ещё ближе, прижимаясь пахом и ощущая возбужденный член Феликса своим. Феликс вылизывает его рот так, как будто хочет впитать его всего, тихо постанывает в поцелуе. Они почти случайно падают на кровать — и если бы это был пол, Чан с удовольствием взял бы удар на себя. Ему всё равно. Он чувствует себя диким зверем, слишком долго томившимся в клетке и, наконец, вырвавшимся на свободу. — Чанни… — выдыхает Феликс в его губы, потираясь о его бедро. В его голосе столько мольбы, что Чан не может не откликнуться. — Блядь, Чанни, пожалуйста… — Чшшш, тише, — Чан бормочет, скользит ладонями по спине Феликса, стягивая с него футболку через голову. — Всё хорошо, малыш, я здесь, я знаю, знаю… Они лихорадочно справляются с брюками и нижним бельём Феликса, затем с ширинкой Чана. — Нужно, мне нужно… — Феликс бормочет, на мгновение наклоняясь в сторону, чтобы порыться рукой под кроватью. Через секунду он возвращается в положение с флаконом смазки, которую тут же выдавливает себе на пальцы. Заводит руку за спину, другой стаскивает нижнее бельё с Чана, но его движения замирают, когда твёрдый член Чана высвобождается и ударяется о его живот. Чан чувствует прилив эгоистического удовлетворения, когда ловит восхищенный взгляд Феликса. — Чёрт, — бормочет Феликс. Он двигает пальцами и тут же вздрагивает, стоя на коленях над Чаном. — Чёрт, мне нужно это… Чан чувствует, как становится еще тверже, если это вообще возможно. Он глухо сипит: — Ты можешь взять это, малыш. Это твоё. Феликс стонет. — Ну же, Ликси… Это то, чего ты хотел? — Чан сжимает его бёдра, смотрит, как напрягся его розовый член, как с него капает. — Скажи мне. — Он зачарован, одержим, не может оторваться от того, как Феликс готовит себя пальцами. Он так влюблен в него. Он никогда не перестанет им восхищаться. — Скажи. — Д-да, да, я… — Феликс запрокидывает голову, вынимает пальцы. — Я хотел тебя. Я хочу тебя. — Его скользкие пальцы тянутся к члену Чана. — Я хочу быть твоим. Сделай меня своим, пожалуйста, папочка… Чан рывком переворачивает их, прижимая Феликса к кровати и нависая над ним. Это слово бьёт его, как удар в живот, и он тяжело дышит, судорожно глотая воздух. Он крепко сжимает тонкие запястья Феликса в одной руке, прижимая их к его животу. Одной руки достаточно, чтобы удержать его. Глаза Феликса плотно зажмурены, он извивается под ним. — Папочка… — он скулит. — Папочка, пожалуйста… — Блядь…— хрипит Чан, чувствуя себя потерянным. Он сам хватает флакон, покрывает пальцы скользким гелем, а затем касается Феликса, скользит пальцами внутрь, проверяя его готовность. Феликс стонет низко, сдавленно — возможно, достаточно тихо, чтобы их не услышали, но кто теперь об этом думает? — Ты правда думал, что этого хватит? — Чан сдвигает брови, просовывая внутрь всего два пальца, ощущая, насколько узко. Его размер требует, по крайней мере, вдвое больше. — Хотел принять меня вот так? — Да… — Феликс выдыхает, кивая. — Пожалуйста, да… — Жадный малыш, этого мало… — бормочет Чан, добавляя еще один палец и смазку, Феликс такой мокрый. Он осторожно, но настойчиво двигается внутри, разводя пальцы, добиваясь, чтобы Феликс был полностью готов к чему-то гораздо, гораздо большему. — Я позабочусь о тебе. Бёдра Феликса дрожат, спина прогибается в напряжённой дуге, с губ срывается очередной стон. Возможно, слишком громкий. Возможно, он делает это намеренно. — Тише… Вот так. — Лицо Чана пылает ярко-красным, но это звучит так естественно, так правильно, когда он говорит дальше: — Папочка позаботится о тебе. Феликс судорожно подтягивает ноги к себе, колени дрожат, но не могут сомкнуться — Чан прочно занимает пространство между ними своим массивным телом. Звук, который вырывается из его горла, похож на болезненный, но в нём слишком много сладкого напряжения. — Я сейчас кончу, — его дыхание сбивается, слова обрываются на полувздохе. — Папочка, я… — Всё хорошо, малыш. Я хочу, чтобы ты кончил для меня. — Н-нет, я хочу кончить на твоём члене, пожалуйста… — он дёргается под Чаном, откидывает голову назад, раздвигает ноги. — Пожалуйста, пожалуйста, я, я…– Он дёргает руками, пока Чан не выпускает их из своей крепкой хватки, и тут же цепляется за футболку Чана на спине, стаскивает её, дёргает так судорожно, что слышится треск, что-то рвётся на части — футболка или остатки самообладания. Ногти впиваются в обнажённую кожу, безжалостно царапая. — Ах, я так близко, ты должен, я хочу… — он подталкивает Чана ногами, его пятки упираются в ягодицы Чана, чтобы прижать его бёдра ближе к себе, свести их вместе. — Папочка, пожалуйста… У Чана звенит в ушах, он горит, ему кажется, что вены пульсируют под кожей, как перегретые провода. Но как он может устоять, он уступает мольбам своего малыша, конечно, уступает. Феликс звучит так отчаянно, так требовательно… И Чану тоже это нужно. Он хочет успокоить его, дать ему всё, что тот просит. Он снова перехватывает его запястья, на этот раз закидывает их вверх, над головой, как и мечтал, растягивая тело Феликса в идеальной, напряжённой дуге. Гладкая кожа, очерченные мышцы живота и груди, дрожащие бёдра, по-мальчишески стройные ноги, жадно обвивающие Чана. Он тянет Чана к себе, побуждая его войти, манит, нуждается в нём. Чан тоже чувствует эту нужду, но немного выжидает, замирает, когда головка его члена прижимается к разгорячённому входу Феликса. Позволяет себе застыть, понаблюдать за этим ещё мгновение. — О Боже мой, о Боже, о Господи… — Феликс невнятно стонет, как в молитве, словно каждый звук — это его просьба, его мольба. — Прошу, Чанни, трахни меня, пожалуйста, трахни меня, папочка, пожалуйста, я хочу, очень, папочка, пожалуйста… Чан двигается резко, одним обжигающим движением, горячо, и Феликс всхлипывает, тело выгибается от восторга. — Блядь, — выдыхает Чан, находясь так близко к краю, что вынужден тут же выйти из Феликса. Он опускается ниже, удерживает весь свой вес над ним одной рукой, второй всё ещё сжимает запястья Феликса. — Малыш, так хорошо, в тебе так хорошо. — Чанни, — Феликс всхлипывает, по лицу буквально текут слёзы, но Чан не может не заметить блаженного выражения. — Чанни, блядь, ты такой идеальный, трахни меня, сильнее, пожалуйста, пожалуйста, сделай меня своим… — Ты и так мой, — Чан выдыхает. — Ты мой, ты мой малыш, весь мой, мой Ликс-ах… — Чан срывается на быстрые толчки, раскачивая кровать вместе с ними, мельком отмечая, что изголовье не упирается в стену — ну они хотя бы не бьются обо что-то с грохотом. Однако нет никакой гарантии, что снаружи этого не слышно. Впрочем, Чану, плевать. Феликс не может дотронуться до себя — Чан надёжно удерживает его в ловушке, но не спешит помочь, выжидая. Он наблюдает, как его член дёргается в такт движениям, непристойно шлёпаясь о липкий живот, где беспрерывно собираются капли предэякулята. — Ты такой мокрый, малыш, — выдыхает Чан, и его лицо кривится от напряжения, когда эти слова заставляют Феликса всхлипнуть и сжаться вокруг его члена. По его позвоночнику пробегает судорожный разряд удовольствия. Он так чертовски близко. — Такой мокрый для меня. Мой идеальный малыш… Сможешь кончить на члене папочки, а? Сможешь кончить, без того, чтобы я трогал тебя? Феликс извивается и неуклюже кивает несколько раз, волосы прилипли к лицу. — Д-да. Я кончу. Я кончу для папочки, буду хорошим… — Будешь? Ты был таким непослушным раньше…дразнил меня, провоцировал… — Чан смахивает пот с глаз, и его голос опускается до низкого, почти угрожающего. — Хотел, чтобы я сорвался, да? Нарочно толкал меня к грани, чтобы я потерял контроль? Это было твоим планом? Феликс вздрагивает, его глаза полузакрыты, затуманены, он изо всех сил пытается сфокусироваться на лице Чана, но получается урывками, прерывисто, в такт их движениям. — Ах… — он захлёбывается воздухом. — Ах, папочка, я… — Этого ты хотел, да? — Чан подчёркивает вопрос резким, сильным толчком, и Феликс всхлипывает. — Этого ты добивался? Хотел, чтобы я сделал с тобой именно это? Феликс дёргается, жалобно вздыхая. — Мой жадный малыш, — Чан выдыхает. — Ну же, малыш, кончи, покажи, каким хорошим можешь быть… Феликс дёргается и кончает, его стоны срываются на прерывистые всхлипы еще до того, как Чан успевает договорить. Чан выругивается себе под нос, когда его малыш выплёскивается между ними, горячие струйки разбегаются по животу и груди, связывая их тела. Чан выдыхает что-то несвязное, стиснув зубы. Чан чувствует себя безумцем, он хочет трахать Феликса, пока тот снова не кончит, хочет трахнуть его рот и его небольшой кулак, хочет кончить в него, чтобы сперма осталась в нём, хочет кончить ему на грудь, в горло, на спину, на живот, блядь, он не может решить, поэтому он собирается сделать это всё, одно за другим, одно за другим. И, может быть, он говорит это вслух, потому что Феликс дрожит, цепляется за него, его голос рвётся в мольбе: — Блядь, пожалуста, да, пожалуйста, пожалуйста, папочка, сделай это, пожалуйста, я хочу всё это, пожалуйста… Оргазм накрывает Чана, как взрыв, вырываясь из глубины живота. Он задыхается, стонет слишком громко, тело напрягается, и он двигается ещё раз, ещё, так глубоко, что практически складывает Феликса пополам от силы этого движения, удерживает его на месте, кончая сильнее, чем когда-либо в своей чёртовой жизни. Бёдра Феликса слабо прижимаются к бокам Чана, его таз и торс удерживаются Чаном. Он тихо мурлычет и счастливо вздыхает, когда Чан дрожит, его голос звучит в блаженстве, а чувство удовлетворения от того, что его малыш чувствует себя хорошо под ним, заставляет живот Чана сжаться в последнем послеоргазменном спазме. А затем он опускает голову на матрас рядом с головой Феликса. Они добрались примерно до середины кровати, подушки разбросаны в стороны, одна на полу, вместе с большей частью одеяла. Чан наконец отпускает запястья Феликса, падая рядом с ним (и частично на него). Он чувствует себя опустошённым во всех смыслах, выжатым во всех смыслах. Сердцебиение Феликса, частое и беспокойное, как у кролика, бьётся в унисон с его собственным, как ответ. Эти ритмы переплетаются, звучат синхронно. — … Блядь, — шепчет Феликс.

***

Всё после близости настолько нежно, так деликатно, что это почти больнее, чем сам секс. Чан может сломаться, если на этом всё закончится. — Ликси, — он шепчет. Ему нужно знать: они просто друзья, разделяющие одинаковые желания, или это что-то большее? Могут ли они быть кем-то большим? Выживет ли Чан, если не могут? — Ты в порядке? Феликс кивает в подушку, повернувшись боком после того, как Чан вышел из его, и они осторожно перестроились. Одна из его страз под глазом в какой-то момент отклеилась и упала. Он такой идеальный. — Я так давно хотел этого, Чанни. — … Ты…правда? Феликс снова кивает. Он не выглядит измученным или испуганным, как раньше, он просто выглядит мило. Самый милый ребёнок Чана, как всегда. — Я хотел тебя так долго. С того момента, как Хёнджин нас познакомил. Чан замирает. — Ты. Ты хотел? — Я знаю, что ты считаешь меня своим донсэном, но я гораздо больше, чем это. Я хочу быть больше. — Феликс тянется к его лицу, сначала неуверенно, но когда Чан не двигается, он кладет ладонь на его щёку, пальцы огибают ухо. — Я полюбил тебя с того самого дня, как мы встретились, и хотел, чтобы ты увидел во мне кого-то, кого ты тоже можешь полюбить, но я не мог тебе сказать этого, пока ты видел во мне просто ребёнка. И… и, наверное, когда я заметил, как ты реагируешь на слово «папочка», я подумал… — Его черты лица искажаются в извиняющемся выражении, он звучит стыдливо. — Ты был прав, я пытался… спровоцировать тебя. Я знаю, что это неправильно, с моей стороны было неправильно так играть с тобой. Но это сводило меня с ума, видеть, как это заводит тебя. Меня это тоже заводило. Я думаю, я надеялся, что ты сорвешься, и… сделаешь шаг. Чан несколько долгих мгновений не может собраться с мыслями. Я полюбил тебя с того самого дня, как мы встретились. — Чанни. Я полюбил тебя с того самого дня, как мы встретились. — Чанни. Я полюбил тебя с того самого дня, как мы встретились. — Чанни, скажи что-ниб… Он притягивает Феликса к себе, легко обвив его руками, прижимая к груди, надеясь, что это остановит его сердце от того, чтобы вырваться и пробиться сквозь грудную клетку в попытке соединиться с его двойником. — Ликс, — он хрипло говорит. — Я тоже люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, я думал… Я не знал… Феликс зарывается пальчиками в волосы Чана, тянет их. — Чанни, я люблю тебя. — О, Боже. Феликс смеется немного, прижимаясь к нему, а затем отстраняется настолько, чтобы снова встретиться взглядом с Чаном. — Я люблю тебя, — повторяет он, улыбаясь. Его улыбка всегда была самой любимой у Чана. — Я тоже люблю тебя. — Не могу поверить, что ты не знал. — Феликс прижимается своим носом к его, и сердце Чана сдается, взрываясь в своем заточении. — Все остальные это давно поняли. — Никто мне не сказал. — Он собирается их убить — или, по крайней мере, слегка поругать в следующий раз, когда они встретятся. — И ты никогда не говорил со мной о таких вещах. Или о… ком-либо. Ему нужно спросить, потому что он все еще запутан этим. — Ты рассказал детям, что был с другими? Но не мне? Феликс вздыхает, как будто чувствует боль, скрытую за вопросом Чана, боль от того, что его оставили в стороне. — Я не рассказывал тебе о других, потому что они были… другими. Они были просто весёлым временем, но они были… для меня учебным пособием. Обучающими инструментами. — Он морщится от собственных резких слов в адрес этих безымянных, безликих людей, но не забирает их обратно. — Я ждал тебя, Чанни. Всё это время я ждал, чтобы ты увидел меня. — Феликс… Это не должно было заставить его грудь наполняться гордостью, радостью от такого оправдания. Но это так. — И я видел, что ты не замечаешь меня, и это подтолкнуло меня …делать нехорошие вещи, — он снова подвигается ближе, пряча лицо в шее Чана. — Прости, Чанни, — он бормочет, уткнувшись в потную кожу. Чан уже простил его. Он активно прощал его, пока Феликс это делал. — Всё в порядке, малыш. Это просто немного сводило меня с ума. — Но у него тоже есть признание. — Хотя признаю, меня… это подтолкнуло к осознанию некоторых вещей. Из-за этого. — Он краснеет, несмотря на всё, что произошло. — Так что это сработало. Феликс мягко смеется, прижимаясь к нему. — Ох-ой. — Я… отказывался видеть некоторые твои стороны, — он обдумывает это, исправляется: — Я пытался помешать себе влюбиться, думаю. Не думать о тебе так, чтобы, э-э… защитить себя, может быть? Может быть, часть его знала, что как только он позволит себе упасть с этой скалы, он окажется так глубоко в ущелье, что пути назад уже не будет. Его уже будет не спасти. Сейчас его уж точно не спасти, даже если бы он захотел. (Он не хочет.) — В любом случае. Я вижу тебя теперь, Ликс. Надеюсь, этого достаточно. Феликс приятно вздрагивает в его объятиях. — Ты всё, о чём я когда-либо мечтал, — шепчет Феликс. — Этого более чем достаточно. — … Ох. Он понятия не имеет, что делать с таким ошеломляющим чувством. — Я люблю тебя, Чанни. — Я тоже люблю тебя, Ликс. — Чан вынужден добавить: — В следующий раз, если тебе что-то понадобится от меня, просто… попроси, хорошо? Нет ничего, чего бы я не сделал для тебя, малыш. Ничего в мире. Феликс целует кожу над его ключицей. — Да, папочка. Чан напрягается, бёдра непроизвольно подаются вперёд, и он стонет от смущения из-за собственной реакции. Феликс взрывается смехом и на этот раз не извиняется, вместо этого тянется, чтобы поцеловать его в губы. Чан позволяет себя поцеловать, позволяет себе быть любимым, и понимает, что это проще, чем он думал.

***

Ли Феликс любит грязные разговоры, жёсткий секс и ужасные, ужасные шутки, он заводит своего парня на людях и получает за это наказание в виде того, что его грубо зажимают после (он это очень любит). Ему нравится дразнить своих друзей, ставить их в неловкое положение, а также строить заговор с упомянутым парнем о том, как заставить их всех признаться друг другу в любви, чтобы они тоже были таким же счастливыми, как он с Чаном. Он любит Чана. Он не даёт Чану забыть об этом ни на минуту, каждый божий день, потому что, хоть ему и нравится, когда о нём заботятся, ему нравится заботиться о Чане тоже. Чан обожает его и не скрывает этого — на самом деле, это одна из его отличительных черт: Бан Чан любит заботиться о тех, кто рядом, быть верным другом и создавать музыку, и он обожает своего малыша Феликса, и он никогда, никогда в жизни не был так счастлив, как сейчас.