End of the beginning

Последней каплей стала очередная ссора, резкая, как удар ножом в спину. В прошлый раз инуи помешал коконою работать. А до этого хаджиме попал под горячую руку Сейшу. А ещё до этого ничтожная мелочь. все эти эпизоды теперь казались неясными тенями, мерцающими на краю памяти. А что послужило причиной этого взрыва? Было ли это вечное погружение Хаджиме в работу, или же очередной раз, когда инуи задержался в мастерской, где терял счет времени и забывал обо всех на свете? Коконой не помнил. Туман алкогольного опьянения, густой и липкий, застилал все, смазывая острые грани воспоминаний, оставляя лишь пустоту и жгучую горечь. С глухим стуком пустая бутылка полетела на пол. коконой, словно сломленный, опустился на подоконник. Ночной воздух, пронизанный холодом, впивался в кожу, оставляя за собой легкое онемение. Но даже это было лучше, чем жгучая, разъедающая изнутри боль. Холод, казалось, помогал немного остудить разбушевавшуюся ярость, хотя бы на время притупить ее острые края. В голове, среди осколков разбитых надежд и невыплаканных слез, вспыхнула тревога — бледная, но упорная. как там инупи? Все ли с ним в порядке? Он ушел так быстро, настолько стремительно, что темноволосый даже не успел ничего сказать, не успел его остановить. Из рта вырвался тихий стон. Он ощутил в груди пустоту, глубокую и холодную как космос. Сердце билось учащенно, как пойманная птица в клетке. Коконой прижал ладонь к груди, пытаясь унять нарастающую панику, которая подобно волне захлестывала его с головой. Слёзы, горькие и обильные, потекли по щекам, смешиваясь с ночной прохладой. Он остался один, с осколками разбитой надежды и жгучей болью в сердце. Но это же очередная ссора после которой они снова помирятся? В этот раз сомнения были слишком велики. Черноглазый спустился по стене и зарылся руками в тёмные волосы.

***

Инуи с силой пнул камень. Тот, с глухим стуком, прокатился по мокрому асфальту, оставив за собой блестящий след, и беззвучно ударился о холодную бетонную стену. Он должен был злиться. Должен был ощущать жгучую ярость, обиду, горечь. Но вместо этого его охватывала пустота — глубокая, холодная, беспросветная. Он устал. Устал от бесконечных ссор, от затянувшегося, изматывающего конфликта, который постепенно разъедал их отношения изнутри, словно ржавчина, пожирающая металл. Устал от вечно уставшего, раздраженного Хаджиме, от его вечного недовольства, от той глухой стены невнимания, которая возникла между ними. Он устал от этой рутины, от того повторяющегося кошмара, который когда-то казался сладкой мечтой. Он не понимал, как это произошло. В какой момент теплое пламя их любви погасло, превратившись в холодный, безжалостный пепел? Когда они превратились из близких людей в чужих, разъединенных невидимой, но непреодолимой пропастью? Вопрос висел в воздухе, не имея ответа, мучительный и невыносимый. Подняв голову к небу, затянутому свинцовыми тучами, Инуи тяжело вздохнул, словно выдыхая из себя последние остатки надежды. И в его памяти, как яркая вспышка, возникло воспоминание — тот зимний вечер, ничем не отличающийся от других, но ставший началом конца. Сколько лет прошло? Пять? Шесть? Или восемь? Время растянулось, стало неизмеримым, потеряв свой естественный ход. Его внутренний взор оживил картину: Хаджиме, улыбающийся сквозь боль, стирающий кровь с лица грязной ладонью. Очередная разборка, очередная драка, в которой «Черные драконы» снова вышли победителями. — Ну они и лохи, — раздался его голос, ехидный и болезненный одновременно, — Блять… Похоже, мне нос сломали, — пробормотал Хаджиме, чувствуя металлический вкус. — Дай посмотреть, — спокойно сказал Сейшу, наклоняясь над парнем. Его теплые пальцы легко коснулись израненного носа. Хаджиме инстинктивно отшатнулся, — Да не шевелись ты! — проворчал Сейшу, его голос был не лишен заботы, хотя и прикрытый грубоватой оболочкой. Тогда все казалось простым, а раны — незначительными царапинами на коже, не задевающими сердце. Сейшу снова приблизился, вглядываясь в лицо друга. Свет фонаря, падавший на бледное лицо Коко, подчеркивал каждый изгиб, каждую тень. Его взгляд скользил по разбитой губе, по легкой дрожи руки, сжимающей плечо. — Нет. Все в порядке, жить будешь, — произнес он, попытка легкой усмешки казалась призрачной, маской, скрывающей бушующий внутри страх. Этот страх был не за физическое состояние Коко, а за что-то другое, гораздо более глубокое и пугающее. — Тц, — пробурчал Коко, отворачиваясь. Его плечи сжались, как будто он пытался сжаться в невидимый кокон, избавиться от навалившейся на него тяжести. Затем, резко изменившись в лице, он посмотрел на Сейшу, его взгляд стал острым, пронзительным. Черные глаза, обычно искрящиеся жизнью, теперь казались безднами, полными неразрешимой боли. — Как думаешь, нормально ли любить человека своего пола? Вопрос пронзил Сейшу, словно острый клинок. Он опешил, потерялся в лабиринте своих чувств. Он знал Коко, он знал, что от него можно ожидать чего угодно, но это… это превышало все границы. Сердце Сейшу забилось в груди как птица в клетке. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, обдавая его жаром стыда и внезапного, неконтролируемого страха. — Что? — прошептал он, голос его сдал. Он упал на ступеньку рядом с парнем, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Щеки пылали. Неужели он, наконец, понял? Неужели Коко знал? Мысли кишмя бродили в его голове, запутывая его в сети сомнений и страхов, — Ну… думаю, что нормально, — пробормотал он, пытаясь сделать голос увереннее, чем он чувствовал на самом деле. Коко нахмурился, его взгляд был нечитаемым, как тёмная вода глубокого озера. Было невозможно уловить, что происходило в его голове, какие мысли терзали его душу. — Коко? — прошептал Сейшу, голос его срывался. Он не успел осознать ситуацию, как ощутил на своих губах прикосновение Коко. Это не был нежный поцелуй это было что-то более глубокое, более настоящее. Это было захватывающее, опустошающее и одновременно пьянящее. Сейшу помнил прикосновение чужих губ к своим, их влажную теплоту, перемешанную с металлическим привкусом крови. Этот вкус остался с ним с того дня, въелся в язык, в память, в самую глубину его существа. Холодный ветер пронизывал Сейшу до костей, точно так же, как пронизывала его пустота внутри. Он даже не смотрел на пустое место рядом с ним — место, которое когда-то занимал Хаджиме. Запах его парфюма, некогда любимый, стал призрачным воспоминанием, мучительной иконой утраченного. Тоска давила, душила, заставляя его задыхаться. Он не помнил, как его ноги привели его сюда, на это проклятое место, на эту лестницу, где они проводили столько часов, говоря о будущем, которое теперь разбилось в дребезги. Присев, он обнял себя за плечи, будто пытаясь согреться, но это была лишь бесполезная попытка утешить дрожащее от холода и отчаяния тело. Ему не хватало теплоты, нежности, прикосновения. Вместо этого был лишь пронзительный холод, и бесконечное чувство отстранения, которое Коконоя просто не замечал, либо намеренно игнорировал. Сейшу ненавидел его за это. Неужели какие-то проклятые бумажки, эти вечные деньги, были важнее их отношений? Хотелось сжечь все эти документы. Деньги, деньги, деньги… Словно ничего на свете не было ценнее. Мысли сжимали его голову в тиски. Он сжал кулаки, почувствовал резкую боль в суставах, но не обратил на нее внимания. Где-то сбоку послышались голоса, расплывчатые и далекие. Он не обратил на них внимания, пока они не нависли над ним, как падающие теня. Тьма опустилась на него, обволакивая. — Пацан, телефон не одолжишь? — прозвучал хриплый, противный голос, с привкусом спирта и табака. Сейшу нахмурился. Этого ему еще не хватало. Он попытался встать, отойти, но троица окружила быстрее. От них розил запах спирта и дешёвых сигарет. В воздухе словно витало душистое облако мерзости. — Ну куда спешишь? — раздался другой голос, такой же неприятный, как и первый. Завязалась потасовка. Двое мужчин схватили его сзади, он отбивался, пытаясь вырваться, пока третий шарил по его карманам. — Ничего себе, — присвистнул мужчина, доставая из кармана изящную коробочку с часами. Подарок Коконоя. Из-за этих часов они в последний раз поссорились. Сейшу чувствовал вялое теплое чувство неприязни к тому, как Хаджиме пытался откупиться от него своей нелепой щедростью, — Может, еще что есть? — спросил он с уродливой ухмылкой, продолжая лапать Сейшу. Парень чувствовал отвращение, как чужие руки лазали по его телу. Он не выдержал. Ударил одного в нос, другого с разворота в живот. — Сукин сын! — заорал один из них. Но Сейшу уже не обращал на них внимания. Он не нападал, лишь защищался. Он не заметил, как один из них подошел сзади и нанес удар чем-то острым в бок. Из рта вырвался беззвучный крик. Нож. Кровь забрызгала его бежевый свитер. Еще удар, и еще, и еще… Он прохрипел что-то неразборчивое и рухнул на мокрый асфальт. Начавшийся дождь смешивал кровь и воду, смывая все в одном потоке. Как иронично, — подумал Сейшу, закрывая глаза. На этом месте, как он считал, началась новая жизнь и наступил его конец. — Надеюсь, теперь тебе станет лучше, — прохрипел он одними губами, закрывая глаза и погружаясь в темноту.

***

Комната была погружена в полумрак, занавески плотно закрывали окна, исключая любой свет извне. В этой темноте, погруженной в тишину, разливалась лишь тень от настольной лампы, выделяя фигуру черноволосого парня. Он бездумно запивал последнюю таблетку снотворного горьким вином, оставляя пустую пачку в компании других. Чувствовал он себя ужасно. Тело тяжелело, мысли путались. Неужели эти проклятые деньги действительно были важнее Сейшу? Вопрос пронзал его, словно острый кол. Нет, он знал, что нет. Но он не смог сделать иначе. Прошлое не возвратить. В этом беспощадном потоке мыслей он отпил еще, чувствуя, как жгучая жидкость обжигает горло. Но даже это неприятное ощущение не вызвало никакой реакции, никакого отражения его внутреннего состояния. Его взгляд упал на стол, где одиноко лежал лист бумаги. Предсмертная записка. Он написал ее давно, но не мог решиться. А сейчас… сейчас причина была. Он давно хотел умереть. Освободиться от этой тяжести, от этого бесконечного потока боли и раскаяния. Люди говорят, что жизнь короткая. Но для него она казалась слишком долгой, слишком наполненной пустотой и горьким ощущением собственного бессилия. Он разочаровался в себе окончательно. Он причинил боль Сейшу, боль, от которой сердце сжимается. Если бы… если бы он только не поцеловал его, если бы оставил свои чувства при себе… Может быть, тогда все сложилось бы иначе. Может быть, Сейшу нашел бы своего человека, кого-то, кто каждый день шептал бы ему приятные слова, обнимал бы перед сном, а не оставлял бы его в этом холоде, в этом одиночестве. Снотворное начинало действовать. Мир становился расплывчатым, звуки приглушенными. Хаджиме откинул бутылку, облокотившись на мягкий подлокотник дивана. Он не мог сделать это в их комнате. Не там, где они с Сейшу провели столько времени, разговаривая до самого утра, забыв о всем на свете. Здесь, в этом полумраке, окруженный призраками прошлого, он хотел уйти. Уйти в вечность, наконец-то найти то спокойствие, которого лишали его мучительные воспоминания. — Надеюсь, теперь тебе станет лучше, — прошептал он, закрывая глаза и погружаясь в темноту, в бесконечный сон, из которого нет возврата. Его последний вздох потерялся в тишине, как последняя надежда в бездонной яме отчаяния.