- Рождество, в конце концов, семейный праздник!

Высокий сводчатый потолок, похожий на церковный купол, усыпан огоньками. Он теряется в синей полутьме, отдаленно напоминает ночное небо. Настоящее в разы лучше – на нем можно узнать родные звезды, прочитать по узорам созвездий, куда проложит дорогу судьба. Даже лучшей из стратегий стоит учитывать провиденье. Горько и ароматно пахнет ёлка – настоящая, хоть и выглядит кукольной. Она густо увешана стеклянными и позолоченными игрушками, алыми лентами, уставлена тихо мерцающими свечами. На ветках – изморозь, кажется, тоже настоящая. На самой верхушке – сверкающий хрусталем рождественский ангел. Если присмотреться, можно заметить, что в руках у него меч. Интересная интерпретация. Рождественские украшения развешаны и по стенам, насколько можно разглядеть в царящей полутьме. Кроме звезд и свечей свет исходит от весело трещащего поленьями камина, каменного, с чугунной решеткой и висящим над ним еловым венком. Рядом – уютное кресло, теплый ковер с густым ворсом, в который, должно быть, так приятно зарываться пальцами. До него не дотянуться. В центре круглой комнаты идеальный дубовый паркет вскрыт двумя металлическими кольцами, ввинчеными в пол. К ним на коротких цепях – кандалы, покрытые вязью рун. Рун, что могут удержать архангела. Михаил сидит, подогнув под себя ноги, без особого интереса оглядывая новое убранство своей клетки. Демоны хорошо подсуетились, следить за их стараниями было почти забавно. Столько желания угодить. Спасибо Отче, хоть его не повязали праздничной лентой в подарок их господину. Адские выродки до сих пор боятся даже прикасаться. К сожалению, заслугой самого Михаила это не было. Сосуд почти излечился от старых ран, хотя кандалы, вкрученные в запястья, проткнувшие их насквозь тонкими иглами, доставляют некоторое неудобство. – И к чему этот фарс? Вопрос звенит по ангельскому радио, вторя произнесенному вслух. В воздухе запах ели смешивается с терпким запахом костра. И в этом коктейле простому человеку было бы сложно уловить ещё один особый запах. По стенам золотой клетки – лёгкая изморозь, словно узоры на окнах, что так любили люди. В воздухе пахнет морозом. Маленькая комната выглядит куда привлекательнее серых, металлических стен, но легче от этого пленнику бы не стало. В воздухе – чужой смех, звенящий рождественскими колоколами. – Ну почему же сразу фарс? – Люцифер как всегда появляется из пустоты. В комнате нет дверей, нет окон – сплошные стены, от которых веет не уютом – извращенной заботой, вдоль и поперёк прогнившей насквозь. На младшем архангеле – белоснежно-белый костюм. До первой крови, – Я подумал, что это будет мило. Знаешь, Папуле был важен этот праздник. В полутьме видны лишь глаза – алые искры с азартом вспыхивают и тут же гаснут, словно насмешка. Глаза самого Михаила давно потухли. Глубокий вдох, и потусторонний холод пробирается в лёгкие. Чуть тоньше – запах тления, сопровождающий его Дьявола повсюду. Михаил чуть морщится от чужого смеха, задирает голову, смотря в ответ с отстраненным холодом. Выцветшие до серости глаза не отражают ни страха, ни гнева. В уютной обстановке своей клетки он выглядит бледной статуей, босой, в тонкой рубашке и штанах. Легкостью те похожи на одежды, в которых обычно рисуют ангелов люди. – И тебе, столь долго возносящему Его, наверняка тоже. Рождество, в конце концов, семейный праздник! А мы ведь семья, верно? – Семья. Разве ты знаешь, что значит это слово? Михаил говорит, пока может, пока слова не заменили крики. Слово сейчас его единственное оружие. Архангел сохраняет спокойствие до последнего момента. Хотя алые отблески глаз Люцифера заставляют неприятное предчувствие ворочаться где-то под рёбрами. – Я помнил об этом слове веками, Михаил, – Люцифер улыбается мягко, словно говорит с неразумным ребёнком, хотя из них двоих младший здесь он, – В то время, когда _ты_ забыл его тут же, стоило только Отцу отдать приказ. Маленький оловянный солдатик. У людей есть такая сказка, знаешь? Всё это с каждой секундой всё больше напоминает пытку, хотя та ещё даже не началась. О, Люцифер и правда умел растягивать удовольствие. Дубовые доски скрывали под собой кровавые пятна, въевшиеся в пол с такой силой, что избавиться от них было уже нереально. Чужой холод легко пробирается под одежду, танцует по коже, покрывая ее теми же морозными узорами, что и стены. Они не оттаивают – внутри весселя едва теплится благодать, и Михаил чувствует себя живым трупом. Крылья ощущаются грузом, незримо давящим на плечи, тяжелые и малоподвижные – толку от них сейчас никакого. На таких не улетишь. Архистратиг продолжает поддевать словами, и под спокойной иронией чувствуется всё нарастающее отчаяние – он пытается вывести из себя, приблизить неизбежное. – Людские сказки. Мне казалось, ты ненавидишь всё, что связано с людьми. Слова о семье отдают горечью, но архангел не позволяет себе ни одной эмоции. Они перестали быть семьёй в тот момент, когда Люцифер решил пойти против Отца. Не над чем здесь думать. Дьявол ступает ближе к брату, возвышается над ним, подобно тому, как тот сам когда-то очень и очень давно. Взглядом Люцифер ведёт по стенам, оценивая обстановку. В этот раз демоны и правда постарались на славу в желании угодить своему хозяину. Пожалуй, иногда от них был прок. – Красиво, не правда ли? Куда лучше тех белых стен, что у нас дома. В таких не отпразднуешь, – он касается чужого подбородка холодными пальцами, сжимает, не позволяя даже подумать о том, чтобы отвести взгляд. Всё, даже ненависть брата, Люциферу хотелось впитать до последней крупицы, – Не хватает только праздничного ужина, ты так не считаешь? Касание прошибает дрожью, которую не удается скрыть. В глазах Михаила – отвращение к чужой сущности, которое он не видит смысла прятать теперь. Чужая хватка крепка, архангел помнит, а потому и не думает вырываться – не хочет выглядеть жалко. – Попроси своих выродков приготовить тебе ужин. Они с удовольствием притащат тебе черного петуха, козла или девственницу. На чужую агрессию Люцифер реагирует снисхождением. Словно слышал это уже множество и множество раз, как заевшая пластинка с одной и той же мелодией. Михаил здесь совсем недолго: с момента победы Люцифера в Апокалипсисе прошло едва ли пара месяцев. Для архангелов подобное – лишь миг, недостойный внимания. И всё равно этим мигом дьявол наслаждался. Это была возможность отыграться. Раз уж брат не стал его слушать тогда, на кладбище, то Люцифер будет глух сейчас, даже если Архистратиг решит молить. – М, думаю, что мне вполне подойдёт и девственник. Я не особо придирчив в предпочтениях, – на губах расцветает усмешка. Рука с подбородка ведёт ниже, оглаживает пальцами шею, выводя на ней маленький сигил. Не метка. Пока что, – Ты ведь был хорошим мальчиком для нашего Отца, верно, Михаил? В голосе – предвкушение. Ненормальное веселье, что отражается в глазах адским огнём. Прикосновения пальцев издевательски мягкие. Медленные. Люцифер цепляется пальцами за пуговицы чужой рубашки, расстегивая одна за одной. В глазах Михаила – непонимание, чужие слова сбивают с толку. Невозмутимая маска трескается, архангел хмурится, бегает взглядом по лицу чужого сосуда. До этого были пытки – Люцифер с наслаждением отыгрывался за каждый миг своего заточения, превращая сосуд Михаила в кровавое месиво снова и снова, и снова, выбивая вопли. Это было ожидаемо. Это было логично. Это было тем, что старший из архангелов мог выдержать – в стойкости ему было не занимать. Пусть разбирает его по частям сколько угодно. И от того ласковые касания пугают. От них тошнит, они отвращают, и архангел дергается назад, до начавших кровить под кандалами запястий, пытаясь отодвинуться. – Ты бредишь. Метка сделала свою работу, уничтожив твой разум окончательно. – Пусть так, если тебе будет легче. Но это со мной сделала не метка, – Люцифер хмыкает тихо, расстёгивая последние пуговицы. Не позволяет отстраниться, тянет к себе за талию в извращенной ласке, почти в такой же, с какой возлюбленные касаются друг друга. Только любви в Люцифере не осталось, лишь звенящая ненависть, пропитавшая саму его суть, – Это сделали вы. Своим безразличием. Пальцы ложатся на чужой торс, прослеживают знакомые до каждой чёрточки сантиметры кожи. Люцифер столько раз вырезал на них ножом оды самому себе. Каждая – лучше любой Рождественской мелодии. В маленькой клетке было слишком мало места для них двоих. Подушечки пальцев прослеживают линию до живота, выдавливают на коже синяки. И Люциферу интересно, какова на вкус чужая плоть. Слился ли с сосудом Михаил достаточно, чтобы испытать отвращение от того, как брат пожирает его, словно самый вкусный праздничный ужин. Живот поджимается под слишком ласковыми касаниями. После того, как эти же пальцы взрезали его, как жертвенного ягненка снова и снова, мягкость кажется надругательством. Чем-то, что оскверняет старые и надежно спрятанные воспоминания о днях, когда все было по-другому. Михаил позволяет себе хриплый и неуместный смешок. – "Своим безразличием"? Твоя самовлюбленность и правда бесконечна, – руки в кандалах обессиленно дергаются, – ты предатель, Люцифер. И с тобой обошлись куда милосердней, чем следовало. Архистратиг смотрит в упор, сверкает блеклыми остатками благодати. Выводит на гнев, потому что ласка невыносима. Она предвещает что-то куда ужаснее того, что Михаил может себе представить. Слышится трепет крыльев, те тяжело вздрагивают в попытках взмахнуть – инстинктивно, в желании оказаться как можно дальше от холодных ладоней. От снисходительного взгляда светлых, как и у него самого, глаз. Звёзды рассыпаны по стенам, и они же – синяками на чужой коже. Люцифер не оставляет возможности пометить брата, напомнить тому о том, что тот проиграл. Что это – последствия того, что тот решил до конца следовать приказу Отца. — Предал нас Отец, вовсе не я, — собственная убежденость в своих словах давно засела под кожей сосуда, слилась с тьмой и благодатью в гремучий коктейль, не позволяя посмотреть на спектакль, в котором никто из них не победил, под другим углом. Архангел склоняется к брату ближе, касается губами плеча, вдыхая остатки чужого запаха. Запаха бури, которая больше никогда не будет такой же пугающей, как когда-то давно, – И я дождусь того момента, когда ты это поймёшь. А сейчас... Пора праздновать, ты так не считаешь? Отпечатки пальцев Дьявола ложатся на кожу кровоподтеками – те не заживают сразу же, как должны, Михаил не тратит на это остатки сил. Какой смысл, если очистившуюся кожу тут же заполнят новые? Люцифер не оставит его, пока не изломает тело в труху. Избалованный ребёнок, в чьих руках оказалась долгожданная игрушка. – Отец покинул нас из-за тебя. Обвинение не ново, оно звучало не раз в этих стенах. Им же когда-то шумели Небеса, сонмом тысячи голосов братьев и сестёр. "Он его разочаровал. Он виноват." Враг рода человеческого, предавший и обманувший всех их. Предавший Михаила. Павший. Тот, что сейчас, склонившись, касается губами кожи его сосуда. Дернуться слишком далеко, пока Михаила держат за талию, не получается. В нос забивается запах холода и тления, как от окоченевшего трупа. Ни намека на тепло или свежесть утра, что навсегда остались только в памяти старшего архангела. Губы ведут левее, касаются кожи почти около шеи. И в плоть тут же впиваются зубы. Прорывают кожу, доходят до мышц, чей вкус так хотелось попробовать. Его личный праздничный ужин. Его личная зависимость. Михаил слишком глубоко погружается в собственные размышления, но его быстро отрезвляют впившиеся в мясо зубы. Он коротко вскрикивает, бьется в чужих руках заполошно, как пойманная в силки птица. Боль – яркая и слепящая, от нее не отстраниться. Без благодати архангел слишком сильно переплелся с сосудом, почти человек сейчас, уязвимый и слабый. По груди к впалому животу скатываются темные капли крови, едва тёплые, слишком яркие на бледной коже. Мышцы проминаются, рвутся под давлением чужих челюстей, и Михаил сипло выдыхает сквозь крепко стиснутые зубы. – Больной выродок, – попытка сдержать болезненный стон, – как и твои создания. Хриплый и надрывный шепот над самым ухом, почти иронично – будто от сидящего на правом плече ангела. Слова, что произносит Михаил, Люцифер слышал тысячи раз. Отголосками ангельского радио, что затихло для него спустя некоторое время; фразами братьев и сестёр, которых он иногда встречал; шёпотом Михаила. Они уже давно перестали раздражать, давно перестали цеплять. Цепляет другое – чужая боль, чужие болезненные стоны. И чужая кровь, чей вкус оседает на языке приятным безумием. Люцифер и не думал что-то менять, раз уж для всех них он остаётся монстром. Пусть. Он будет наслаждаться этой ролью, поддавшись той тьме, что струилась под кожей веками. Дьявол не отстраняется, он вгрызается в плечо сильнее, словно голодный зверь, наслаждается звуком трескающихся мышц. Сосуд – человек. Сила же – нечеловеческая. Кусок мяса скатывается по горлу, за его движением дёргается кадык. Чужой вкус затапливает, и это – ничуть не хуже, чем пробовать благодать. – Скажи что-нибудь новое, – усмехается, ведёт языком по губам, слизывая чужую кровь, – Или ты растерял все свои ораторские навыки, Архистратиг? Руками не дотянуться – цепи едва ли позволяют их приподнять, и все, что может архангел – сцепить зубы покрепче. Кусок жилистой плоти отрывается с влажным хлюпаньем крови, что тут же заполняет рану, переливается, пятная кожу. Её же алые капли на чужом белоснежном костюме, они же стекают по подбородку брата, несколькими тонкими дорожками расчерчивая ледяную кожу, тут же темнея. Эта рана будет заживать долго – новую плоть наращивать сложно, особенно Михаилу, чья благодать выпита почти до донышка. Еще один надрез на шее, один глоток – и он останется человеком, останется запертым в этом теле, словно в тюрьме. Еще одной, помимо его клетки. Архангел поднимает помутневший от боли взгляд, улыбается уголками губ: – Не хочу тратить слова впустую, – склоняет голову на бок, почти в любопытстве, – Или тебе нравятся оскорбления, Сатана? Одной рукой Люцифер всё ещё придерживает брата за талию, не позволяя отстраниться. А второй – ведёт ниже, к чужому бедру, всё также издевательски нежно. – Знаешь, возможно Отец и не увидит этот подарок, но я думаю, что мне всё равно стоит немного постараться. Ведь Рождество – это праздник. Его праздник. И Люцифер собирался немного отыграться. Игнорировать ласковые движения рук Люцифера сложно, хочется дернуться, сбросить их с себя. Чужие пальцы будто оставляют липкие отпечатки на коже, оставляют невыносимое отвращение. – Делай, что задумал, и уходи восвояси. Твои игры выглядят жалко. Осквернение того, что напрямую связано с Отцом – почти банально, но Михаил всё равно ощущает острое чувство сожаления. Это он подвел Отца. Не смог выполнить то единственное, для чего был создан, и теперь пожинает плоды. Заслуженно, но от того не менее больно. – Жалко сейчас выглядишь только ты, Михаил, – Люцифер хмыкает, у него в крови даже зубы. Улыбка, что он дарит брату – чистейшее безумие, скрытое под плёнкой спокойствия, что рушится так же просто, как карточный домик. За ним проступает азарт, чистейшее же наслаждение происходящим, – Скажи, Он ответил на твои мольбы? Пальцы с талии ведут на живот, оглаживают полукругом, а после – вонзаются в мясо, погружаясь на сантиметры, прямо к хрупким органам. Это почти то же самое, что пытаться прикоснуться к душе. Только вот тело Михаила – пустая оболочка. Адам Миллиган давно убит. – Или может ответит сейчас, если ты хорошо попросишь? Люцифер хватается за рёбра, тащит на себя, вглядываясь в лицо старшего брата. Он достаточно близко – наклонись и коснёшься губ в извращённом кровавом поцелуе. Под пальцами – хрупкие, человеческие кости. И это будоражит сильнее, чем что-либо. Это будоражит так, что маска спокойствия трескается окончательно. – Или молись мне, – вторая рука стягивает штаны, спускает до колен, тощих, юношеских, такие совершенно не подходят для воина, коим когда-то был Михаил. Сейчас он – заложник, – Как молился Ему. Человеческое тело слабо, оно по-глупому оглушает болью, но архангел удерживает ясность собственного разума, пока может. Кровавые пятна напитывают рубашку, просачиваются к перьям. Собственная нагота не смущает, не после тех пыток, через которые Михаил прошел за этот короткий срок. Это всего лишь оболочка, сосуд, вессель. Вместилище для его сущности, не он сам. Всего лишь. Дёргаться всё равно бесполезно, жалко, и потому ногти только сильнее впиваются в ладони, пропырывая кожу. Всё тело напряжено, как натянутая струна. И от этого, пожалуй, только больнее. Михаил оставил молитвы давно. С того времени, как Отец ушёл. Знал, что помощи больше не будет, что это его главное испытание и ноша – сделать всё правильно. Не молился и сейчас. Не смел. Пальцы брата копошатся в мясе подобно трупным червям. Почти иронично. – Ты никогда не сможешь занять Его место, – слова архангел почти выплевывает, крупно вздрагивая при каждом чужом движении, – и я жду того дня, когда вся та мерзость, коей ты являешься, наконец, сгниет в ничто. Даже если перед этим Люцифер выпьет его до капли в попытках сохранить свой неподходящий по размерам сосуд. Опрокинуть брата на пол спиной не сложно, крылья оттягивают своим весом, и Люцифер почти садится на чужие бёдра, коленями пережимая перья. Это – тоже богохульство. Рука вырывает из тела кусок мяса, тянет на себя слой кожи вместе с мышцами, и в пальцах дьявола – его личный наркотик. Его праздничный ужин. В теле Михаила теперь дыра. И эту дыру Люцифер собирался раскурочить, словно желая пробраться к нему под кожу. Архистратиг заваливается на собственные крылья, не в силах противиться, и те шестью веерами раскидываются на полу. Тяжелые, цвета грозового неба, хоть и сильно побледневшие без подпитки благодати. Остатки былой силы Архистратига, отзвуки затихшей бури. Последнее, что делает его архангелом теперь. Михаил захлебывается криком, когда с абсолютной ясностью ощущает, как снова рвутся волокна мышц. В глазах – горячая ненависть, что куда сильнее физической боли. Дьявол может обглодать его до костей, но Михаил точно постарается испортить ему аппетит в процессе. На лбу испарина, а во рту железистый привкус от прокушенного языка. – Ты не утолишь свой голод, покуда его пробуждает Тьма, – архангел приподнимается на локте, шипя от боли, дышит часто и судорожно, но смотрит в упор, – Попробуй сожрать самого себя, левиафанам это помогало. У Люцифера на губах – чужой вкус, смешанный с собственным безумием. У Люцифера в голове – идея. Он устраивается удобнее на дубовом полу, цепляется пальцами за бёдра брата, укладывая те к себе на колени. Это неправильно, это грязно, но это же заводит до такой степени, что в голубых глазах весселя вспыхивают алые искры. С лица Ника на Михаила смотрит Дьявол. Кусок плоти отправляется в рот. Он не собирается упустить ни кусочка, растянуть это пиршество на долгие мгновения. Личный праздник. Праздник, порочащий имя Отца. Михаил на вкус – буря, что остаётся на губах привкусом дождевых капель. – Лучше уж я сожру тебя, – пальцы ведут по бёдрам, оставляя кровавые следы. Маленькие символы принадлежности, которую Михаил пока что не признал. Люцифер разводит их, смотрит с улыбкой, с которой же разделывал чужой вессель раз за разом. Когда-нибудь он обязательно оставит на нём свои сигилы, врезанные до кости, чтобы зарастить их было невозможно, – До последнего куска. В конце концов кто оставляет главное блюдо нетронутым в праздники? Новое положение кажется унизительным, и Михаил пытается слезть с чужих колен, насколько позволяют цепи, но от того только ерзает, выгибаясь в спине. Архангел пытается оттолкнуться ногами, уперев пятки в теплый паркет. Крылья судорожно дергаются, подметая пол – так дозволено биться пойманной в пичуге. Не Архистратигу. Взгляд из под ресниц, острый и холодный, молния среди тяжелых туч. Каким бы унижением не было происходящее, Люциферу не сломить его так просто. В нем нет того, чему не научил его когда-то сам Михаил. Дьявол, направляемый тьмой, извратил эти знания, переиначил, но старший всегда знал, чего от него ожидать. Почти всегда. Горечь поражения всё ещё чувствуется вкусом пепла на корне языка. Шрам от удара архангельским клинком все ещё ноет холодной болью. Тем же холодом – чужие касания. – Победа не дала тебе власти надо мной. Жри, животное. Дьявол ведёт пальцами обратно к ране на животе, погружая в неё подушечки, давит, вынуждая вытечь больше крови. Она приятно согревает промерзший сосуд, позволяет почувствовать себя живым, а не гниющим трупом, которым он был на самом деле. Этими же пальцами дьявол ведёт ниже, оглаживает мягко, чтобы после – толкнуться сразу двумя. Давление на рану кажется еще одной пыткой. Дыра в теле сочится кровью, горячей и тёмной. Михаил мычит, жмурясь. Но широко распахивает глаза, стоит ему понять, что широкие мазки крови на бедрах – не прихоть обезумевшего художника. Кровь – плохая смазка. Но Люцифер не тот, кто будет расщедриваться на подобное. Архангел плетет проклятия на енохианском, выкручивается из чужой хватки, откидываясь назад, чувствуя болезненное движение пальцев внутри. – Всё в тебе – мерзость, – сквозь сжатые зубы, с попыткой отопнуть Люцифера, подтянув ногу к груди. Дьявол перехватывает чужую лодыжку, смотрит с нескрываемым восторгом. Ведь нет ничего лучше для палача, чем жертва, сопротивляющаяся пытке. Так только веселее. Так только интереснее. Через “заботливые” руки Люцифера прошли сотни людей. Десятки – демонов и ангелов. Но Михаил был особенным. Его личная игрушка, символ победы в Апокалипсисе. Его способ отомстить Отцу, что давно покинул их. – Разве подарки не должны вести себя хорошо? – ладонь сжимается вокруг тонкой ноги, давит до тех пор, пока не раздаётся тихий, противный хруст. С таким обычно ломается стекло, также звонко и легко. Люцифер дёргает ногу брата на себя, укладывает обратно на бедро. В нём – ни грамма от того светлого ангела, коим его создавали. Ни грамма и терпения, которого ему всегда не хватало. Михаил коротко вскрикивает, жмурясь от боли, короткими вдохами тянет воздух, ждет, пока в глазах не перестанет темнеть. Кость крошится под гнётом чужой ладони, словно гипсовая – несколько крупных фрагментов и множество мелких осколков, что впиваются в мышцы. Такое быстро не заживет – переломы ноют долго, порой срастаются неправильно – Михаилу уже приходилось заново ломать собственные кости. Сломанную ногу схватывает судорогой, ступня неестественно вывернута, но хуже этого – акт сопротивления скорее порадовал его мучителя. И хуже любой пытки – ощущение бессилия. Когда раньше ты вёл армии во славу Господа, и победа ковалась в руках подобно лучшему из клинков – ощущать себя чужой забавой тошно до отвращения к самому себе. Архангел морщится, запрокинув голову, упирается взглядом в фальшивое небо. Огоньки мерцают неправильно. Михаил создавал звезды, он знает, как должно быть. Голос Архистратига становится тише, но не лишается своей силы: – Отец был прав тогда, – не оскорбление, но констатация факта, – когда приказал тебя убить. Стоило прикончить тебя еще щенком. Слова опаляют гортань, но что теперь хранить древние воспоминания? Теперь они ничего не стоят. Теперь он пленник, исход для которого один – смерть. Как только Люцифер наиграется. Движения пальцев резкие, грубые. Люцифер не церемонится и никогда не собирался. Михаил – подарок, чью обёртку ребёнок разрывает в желании добраться до сути. Кровь быстро спекается и подсыхает, и от того скольжение пальцев внутри становится все болезненней. Архангел рефлекторно пытается свести ноги, но только сжимает талию Дьявола, и коротко мычит от стрельнувшей боли в ноге. Унизительно от начала и до конца. Люцифер знает толк в своем деле. Рана на животе пульсирует, как и на плече, кровь натекает под перья, склеивая их, ярким контрастом поверх сероватого подпушка. Люцифер скашивает взгляд вбок, любуется особой картиной, что нарисована кровью. Он так хотел бы, чтобы её увидел Отец. Чтобы понял до чего он сам довёл их всех. – Тебе идёт кровь на перьях, старший, – улыбка с губ не сходит и в ней – радость ребёнка, что получил долгожданный подарок. Люцифер вынимает пальцы, растирает остатки крови с них на чужом бедре, – Особенно, если она твоя. Потому что теперь эта кровь и правда Михаила. Ещё немного, и тот останется в своём весселе навсегда. Останется с Люцифером. Тот отстраняется ненадолго, лишь для того, чтобы потянуться пальцами к собственной ширинке, расстегнуть её, а после – немного приспустить бельё вместе с брюками. Те уже не были идеально-белыми, алые росчерки подсыхали на ткани. Дьявол вновь ведёт ладонями к ране на животе, оглаживает бока брата и это – почти нежный жест, присущий возлюбленным. Пальцы погружаются в рану, оглаживает по краям, проходясь по оборванной коже. Этой картиной Люцифер тоже любуется. Острый запах грозы мешается с железистым – трепещущие крылья всё сильнее пачкаются, развозят это месиво по деревянному полу, на котором снова останутся бурые пятна. Пятна его, Михаила, крови. Архангел не поднимает взгляда, пытаясь быть безразличным к чужому веселью, но морщится, когда чужие пальцы снова лезут в рану, выдавливая больше крови. Как жаль, что он пока не может потерять сознание от кровопотери. Из чужой болезненной хватки не вырваться, но Михаил предпринимает отчаянные попытки – дергает ногами, несмотря на боль, чуть не выламывает себе запястье в попытках вывернуть хоть одну ладонь. В голове до последнего мысль о том, что Люцифер не посмеет. Но глупо пытаться приписать Дьяволу благородность. Глупо и наивно. Собранную кровь тот растирает по своему члену, жмурится чуть. Подобный вид брата не должен возбуждать. Но дьяволу ведь на подобные мелочи всё равно. Как и всё равно на чужие слова, злобные взгляды, оскорбления. Михаил его. Люцифер направляет себя рукой, второй придерживая брата за бедро, впиваясь до синяков и следов от ногтей, чтобы тот не смел и дёрнуться, и делает первый резкий толчок. Внутри – ощущение заполненности, неправильное и уничижающее, от которого хочется сильнее свести ноги, от которого вышибает воздух из легких. С ним же – боль, которую не уменьшает щедро размазанная для скольжения кровь. Михаил приподнимается на локтях, хрипло и сорвано дышит: – Ты ответишь за всё, что делаешь. Я заставлю тебя ответить. Получается неубедительно – угрозу сводит на нет то, насколько сильно он раскрыт перед Люцифером. Насколько подчиненным он выглядит – с раскинутыми на чужих бедрах ногами и скованными руками, слабеющий с каждой минутой всё сильнее. – Буду ждать, Михаил, прошлое своё обещание ты так и не выполнил. Люцифер жмурится, теснота чужого весселя ощущается по-неправильному хорошо и это – та самая грань, которую не следовало переступать. Та самая граница, за которой лишь непроглядная Тьма. Ничего светлого в бывшем Светоносном не осталось. Лишь гниль, что прорывалась наружу вместе с трупным запахом. Дьявол склоняется ближе, тянет брата за бёдра на себя. Чужая кожа более не отдаёт жаром – благодать почти иссякла и не согревала сосуд, а потому собственный мороз инеем ложился на неё. Люцифер движется медленно, давая прочувствовать. И это – особая пытка, от которой отвести взгляда он не позволит. Липкий холод прошивает его тело, сковывает, заставляет мелко подрагивать – теперь он ощущается куда явственней, проникает куда глубже, забирая с собой те крохи тепла, что удалось спрятать. Зато кровь перестает течь так обильно – густеет, схватываясь на ранах тонкой корочкой. Звёзды над головой неправильные, но Михаил всё равно ищет знакомые созвездия, то и дело запрокидывая голову. – У нас вечность впереди, – слова перемежаются хриплым и частым дыханием, – не думай, что я не найду способ. Руки движутся дальше, выше, оглаживают рёбра, за которые вновь хочется потянуть. Касаются плеч, обводя края раны. След от его, Люцифера, зубов. Метка, почти такая же, что он носил долгие века. – Знаешь, тебе идут эти метки. Может оставишь, а? Люцифер улыбается. И в этой улыбке – лишь жестокое желание обладать. Руки касаются чужого лица, оглаживают щеки, заправляя за ухо отросшие пряди. А после спускаются на шею. Медленные толчки болезненны, хотя это куда терпимей вырывания кусков плоти, в физическом плане. Михаил вздрагивает от каждого, слишком явно ощущая, как он растягивается на Люцифере, как тому всё легче проникать, несмотря на любые попытки к сопротивлению. Отвращение к собственному весселю оседает на коже инеем и запахом разложения. Сильнее оно только к существу, что ласково оглаживает подрагивающее от боли тело. Архангел отдергивается от каждого, насколько ему позволяет его положение. Стыд, непривычный для ангелов, но обычный для людей, обжигает промерзшую кожу нездоровым румянцем. – Катись в ад. Михаил дергает головой, вновь растрепывая волосы, и только поджимает губы, понимая, что широкие ладони легко могут придавить слишком хрупкое сейчас горло. – Мы и так в нём, брат мой, – Люцифер посмеивается, словно Михаил сказал что-то смешное. Что-то настолько очевидное, что это не заслуживает даже внимания, – В твоём личном Аду. Всё внимание дьявола сосредоточено лишь на одном – на том, каким беспомощным выглядит брат. С такой же злостью он сам смотрел на Архистратига тогда, когда Отец приказал старшему его сбросить. Теперь молить Люцифер не собирался. Больше нет. Он склоняется вперёд, вглядывается в лицо Михаила, надеясь отыскать там надлом, такой же, что заставил его когда-то давно их всех возненавидеть. Он не ускоряется, держит себя в руках, придерживаясь всё того же неторопливого ритма. Отец, наверное, назвал бы его чудовищем. Низ живота опаляет жаром и это – куда приятнее изморози, что сковывает кожу сосуда, стягивая её корочкой. Руки Люцифера сдавливают шею брата, продавливают трахею, с восторгом ребёнка понимая, что теперь тот почувствует это так, как чувствуют люди. Хриплое "выродок" так и не слетает с губ – Михаил захлебывается вдохом, дергается под почти прижавшим его всем телом Дьяволом, сам подается вниз, пытаясь вывернуться из хватки. Одно из запястий смещается до противного хруста вывернутого сустава, позволяя руке чуть свободнее двигаться в кандалах, выворачивая с корнем проткнувшие кожу иглы. Маленький шанс, за который он обязательно зацепится. Михаил замирает, широко распахнув светлые глаза, бессмысленно хватает воздух, которому не протолкнуться дальше по трахее. Отпечатки пальцев Люцифера выжигаются холодом на тонкой коже, ошейником, который не снять. Раньше Михаил не нуждался в дыхании. Он не видит звёзд, больше нет, перед его лицом – только два горящих ненавистью алых всполоха. Ненавистью и радостью – смесь, достойная безумства его мучителя. Ноги слабеют, сползают по чужим бедрам, и по телу пульсацией – непонятный жар, тяжелый и душный. Неправильный. Люциферу хватает этого ощущения вседозволенности и ещё пары движений, чтобы кончить с тихим, почти змеиным шипением на губах. И это – тоже способ пометить брата. Испортить его и тот светлый праздник, что ранее был важен для каждого из них. Важен для Отца. Люцифер склоняется ближе к брату, медленно убирает руки, позволяя вдохнуть. Но вместо воздуха – тихий шёпот прямо в губы. – С праздником, братец. Издевательски ярко, даже сквозь дурман кислородного голодания – ощущение того, как Люцифер изливается в его почти обмякшее и слабо трепыхающееся тело, марает собой сильнее, чем когда-либо. И это хуже всего для Михаила – теперь ощущать себя по настоящему грязным. Чужое морозное дыхание становится его первым вдохом.