Ничтожнейший из людей

And in plain sight you hid

But you are what you did

And I'll forget you, but I'll never forgive

The smallest man who ever lived

Мори пытается отдышаться: рывком садится в постели, подбирая ноги под себя, и хватает ртом холодный воздух. Вдох — выдох. Горло щиплет изнутри, и ощущается это так, будто бы разогретую до красноты кожу укрывает ледяное покрывало. Вдох — выдох. Он потирает ступню о ступню, чтобы стряхнуть быстро пробежавшие мурашки, и прячет их под съехавшим с его бедер одеялом. Вдох — выдох. Прикрывает глаза и крепко жмурится: вместо темноты — ускользающие остатки сна, превращающиеся в блеклые разводы и окончательно исчезающие где-то там, внутри его головы, наверняка готовые неожиданно выпрыгнуть и напасть на него в момент уязвимости. Мори уже и не помнит, что ему снилось — оно испарилось, стоило ему сделать усилие и открыть глаза, увидеть темные простыни и нитку персикого рассвета, рассекающего их будто на пополам. Пустота, будто ничего и не было, но он знает — это не так, потому что грудную клетку сдавливает, словно с каждым выдохом она уменьшается в размерах и вот-вот поймает быстро бьющееся сердце в ловушку. Мори дотрагивается до груди — ткань темно-зеленой юкаты приятно ласкает кожу, — и поглаживает в области сердца, ловя пальцами ритм под кожей: может, он и не помнит сон, но чувствует, что что-то там, из недр его сознания, хотело выползти наружу и схватить за шею, доломать его. Не убийства, не отражение его лица с кровавыми разводами на лбу и щеках, не уже переставшие трястись руки, изящно поддевающие кончики белых перчаток, чтобы стянуть их и выбросить — это приелось, это перестало пугать десятилетие назад. Что-то другое, заставившее вспомнить, каково это — чувствовать страх. Мори глубоко вздыхает и вздрагивает — чувствует, как холодные пальцы мимолетно касаются его плеча и стягивают теплую ткань юкаты, заставляя его ежиться; чувствует дыхание на оголившейся коже и ленивый поцелуй — один, еще один, чуть выше, и еще, не легкое, но крепкое, будто оставляющее отпечаток, прикосновение, и Мори больше не чувствует раздражающей тревоги. Прижимается щекой к плечу: — Фукудзава-доно. — …и коротко улыбается, жмурясь — как-то раз Фукудзава сказал, что так Мори напоминает ему довольную, словно только-только покормленную, кошку. Фукудзава притирается кончиком носа — таким же холодным, как и его пальцы, — к плечу, щекоча лицо Мори взъерошенными волосами: — Что приснилось? — Кошмар. — Мори отвечает коротко и пресно — так, словно мгновения назад фантомное ощущение безвозвратной потери не держало его тело в заложниках, почти на грани истерики. Мори приоткрывает один глаз и исподлобья рассматривает Фукудзаву: тот, ловя хитрый взгляд Мори, коротко целует его плечо и отползает в сторону подушек, ложась на них спиной и подбивая одеяло под себя — оно скользит наверх, и по стопам Мори снова ползут мурашки. Он дергает одеяло на себя, Фукудзава снова тянет край, и Мори вздыхает — больше наигранно-недовольно, чем взаправду раздраженно: — Это несерьезно, Фукудзава-доно.  Мори придвигается к Фукудзаве: юркает в его открытые объятия и прижимается к груди — умещается щекой к треугольнику кожи,  оголившейся из-за сползшей юкаты. На короткий миг прикрывает глаза, сосредотачивается на том, как размеренно вздымается грудь Фукудзавы под его щекой и как его дыхание щекочет и без того взъерошенную макушку; руки обвивают его тело — так крепко, словно Мори вот-вот пропадет, а Фукудзава просто боится упустить его навсегда. Умиротворенно. Мори приподнимается, упирается локтем в постель — чувствует, как ладонь Фукудзавы едва поглаживает его поясницу, — и, удобно устроившись на боку, рассматривает расслабленное лицо Фукудзавы. Светает, и нитка персикового рассвета ползет все выше и выше: чуть ранее рассекала черные простыни, но теперь ложится на его бледной коже. Его лицо будто бы становится моложе, и напоминает Мори о тех далеких временах, когда они только-только познакомились и даже не смели вообразить, как тесно сплетутся их жизни меж собой. Тогда, когда лицо Фукудзавы не было украшено сеточкой морщин вокруг глаз и заметными синяками под глазами, ставшей привычной тенью понурости, безмятежность была сродни молодости, потерянной среди заказов на убийства; теперь же, когда Фукудзава такой — потрепанный серый волк, — безмятежность превратилась в репетицию скорого вечного умиротворения, поджидающего за углом. Мори нравятся эти редкие моменты — он влюблен в них также безумно, как и в самого Фукудзаву: только так он снова становится Ринтаро. Фукудзава приоткрывает глаза — чувствует, что за ним пристально наблюдают, — и Мори неосознанно перестает дышать: солнечная нитка скользит по его глазам, и Фукудзава щурится, но Мори успевает поймать то, как под полоской света серый цвет сменяется голубым — красиво, но будто бы безжизненно. Может, это и есть та самая настоящая потеря, которую ему бы не хотелось ощутить — чтобы серый навсегда сменился голубо-стеклянным. Мори тянется к Фукудзаве и целует его — излишне отчаянно, будто бы в секунду понял что-то важное для себя и теперь пытается донести это; ложится на его грудь и хватается за крепкие плечи — кожей чувствуется гул сердец. Оба отрываются на мгновение — Мори коротко слизывает влагу со своих губ, — но припадают друг к другу снова. Мори требует большего и углубляет поцелуй: в том, как его губы крепче прижимаются к губам Фукудзавы, как их кончики носов сталкиваются и лишают обоих воздуха — так, что ненароком приходится дышать ртом, тратить драгоценные секунды на какую-то жизнь, которые можно было бы потратить на губы друг друга, — как оба не желают даже немного разлучаться — в этом чувствуется страсть. Мори чувствует, как Фукудзава улыбается уголком рта, и решает придвинуться еще теснее: перебрасывает ногу через его тело и усаживается на бедрах, все еще притираясь грудью к его груди, поглаживая пальцами загривок и едва-едва перебирая концы его серых прядей. Фукудзава кладет ладони на ягодицы Мори — тот перестает дышать, когда чувствует, как его пальцы мягко очерчивают полукружья, так и норовя скользнуть наверх, к чувствительным ямочкам на пояснице.    Мори скользит губами по его щеке — чуть колется на линии подбородка, — и утыкается носом в шею, улавливает запах мыла, перемешанного с едва различимым запахом железа и зеленого чая. Фукудзава всегда был таким —  идеальная противоположность и противовес во всем: злость Мори — его спокойствие, печаль Мори — его ладони на худощавых плечах, пылкость Мори — его безмятежность и расслабленность, будто бы нарочито направленные на усмирение, некоторую попытку приручения. Мори признается — да, Фукудзава правда силен в этом, но лишь потому, что знает его: знает, что стоит сбавить темп и целовать его губы вдумчиво, так, словно пробуешь их впервые, стоит мягко огладить его спину и поддеть край собственной зеленой юкаты, чтобы оголить хрупкое плечо, стоит сжать его в своих объятьях и немного повестись на так называемые капризы — это все маленькая смерть для Мори. И сейчас тот, чуть приподнявшись и крепко держась за его плечи, указывает пальцем на изгиб шеи — мол, “поцелуй вот тут”, — и Фукудзава слушается: Мори пристально смотрит в его пустые голубые глаза — впрочем, те щурятся от легкой улыбки, — пока тот склоняется и оставляет короткий поцелуй на его шее. Мори указывает пальцем на ложбинку меж ключицами, и Фукудзава, вовсе не отрываясь от его кожи, скользит губами туда, оставляя там все такой же короткий поцелуй. Мори касается пальцем подбородка — губы Фукудзавы уже там, исполняют маленькое желание и тут же ослушиваются, скользя чуть вверх и снова припадая поцелуем к губам Мори. Один миг — тот лежит среди подушек, на смятом одеяле, с растекшимися по телу краями юкаты. Фукудзава склоняется над ним и пробирается ладонью под ткань, чтобы наконец-таки почувствовать пальцами все еще теплое ото сна тело; рука поднимается выше, к груди, и Мори с некоторым удовольствием думает о том, насколько сильно бьется его сердце от накатывающего возбуждения, оттого очевидно его желание — конечно, это не укрывает от пальцев Фукудзавы. Тот ласкает его кожу напоследок и склоняется еще ниже, свободной ладонью поглаживает оголившиеся колени — безмолвно просит раздвинуть ноги. Сначала он усаживается между ними — так, оценить открывшийся вид на размягшее тело Мори, который, сколько бы лет они ни были вместе, всегда отвечал на его касания своей неожиданной податливостью, — после  ложится на живот, утыкаясь носом во внутреннюю сторону бедра Мори. Тот норовит свести ноги из-за внезапно щекотного дыхания Фукудзавы, но лишь сдавливает его голову бедрами — Фукудзава обхватывает их руками и поглаживает, давая несколько мгновений на привыкание. Фукудзава закидывает его правую ногу себе на плечо и выцеловывает бедро — хаотично и ощущаемо жадно, оставляя сухие, царапающие следы так, словно прикосновением губами к мягкой ноге можно проникнуть под кожу. Может быть, оно и так — Мори жмурится и глубоко дышит, прикусывает губу и откидывает голову от ощущения приближающего взрыва изнутри. Касание за касанием, и Мори подставляется сам, чуть сползая — словно бы просит Фукудзаву зайти дальше и наконец-таки обратить внимание на возбужденный член. Не сдерживает нетерпеливого вздоха — скорее похоже на полустон, — и открывает глаза. Задерживает дыхание: Фукудзава, задержав поцелуй на бедре, пристально наблюдает за Мори — как грудь того отчаянно вздымается в попытках не выдавить, пока что, ни одного лишнего звука, как его лицо теряет привычную фарфоровую бледность и становится алым, будто на щеках расцветают кровяные потоки; как его рот растягивается в довольной улыбке и судорожно дрожит, потому что этого достаточно, чтобы заставить Мори чувствовать себя размазанным от ощущений. Недолюбленный и одинокий, разбивающийся на осколки от внимательного, буквально залезающего под кожу, взгляда Фукудзавы. Мори оглядывает его: тот все еще полностью одет — вовсе не справедливо; лежит так, что ночная юката очерчивает его жилистое крепкое тело. Остается лишь судорожно собирать по кусочкам воспоминания о том, каково оно, когда обнажено: о том, как могут быть красивы плывущие по его крепкой спине тени ночника — сейчас же, наверное, свет восходящего солнца лишь напомнил бы об излишней бледности его кожи и глубоких, въевшихся шрамах на боках; о том, как трогательно спадают на плечи отросшие концы его седых волос — наверняка, щекочут шею и ее изгиб, и Мори, может быть, даже немного завидует им, потому что у него никогда не было возможности быть так близко к Фукудзаве и бесконечно прижиматься губами к его шее; о том, как красиво его тело само по себе — просто потому, что оно его, Фукудзавы. Мори тянется к распахнутому воротнику и дергает пару раз — мол, “пора снимать”; Фукудзава — может, даже расстроенный тем, что его отрывают от его любимой части тела Мори, — прикусывает  бедро и мельком целует мокрую головку члена — Мори шипит и откидывается головой на подушки, где-то там, на горизонте затуманенных мыслей, жалея, что прервал его. Фукудзава выпрямляется — Мори поднимается вслед за ним: стоят друг напротив друга на коленях, и Мори чувствует его учащенное дыхание на своем лбу. Руки тянутся к поясу и ловко развязывают узел; он и не ждет особо — сразу же, стоит отбросить пояс куда-то на пол, дергает воротник и стягивает ткань с плеч, тянет рукава на себя и скидывает ткань на ноги Фукудзавы. Тот по-странному послушен — легко ухмыляется, чувствуя рвение в движениях Мори, и позволяет тому быть; лишь потому, что всегда остается противовесом — изводит своей медлительностью и нарочитой аккуратностью, словно бы ему и правда есть дело до ночной юкаты Мори и словно бы — судя по его возбуждению, — какая-то дурацкая ткань волнует его больше, чем нетерпение и желание Мори. Тот, конечно, знает, что это не так — выучил маленькие хитрости Фукудзавы вдоль и поперек, предугадывает его движения и жесты и искренне наслаждается своим знанием, потому что столько бы времени ни прошло, через что бы они вместе ни прошли и в какой бы отвратительной в своей ироничности точке жизни они сейчас ни находились — знание Фукудзавы до мелочей заставляет хотеть его еще больше. Мори позволяет себе упереться лбом в его изгиб шеи — лениво целует соленую кожу, пока руки Фукудзавы почти невесомо проходятся по его обнаженному телу; по оголенной коже бегут мурашки, но скользящей вниз, к ягодицам, ладони Фукудзавы хватает, чтобы спугнуть их. Фукудзава сжимает его талию в ладонях — просит повернуться к нему спиной, — и Мори нехотя отрывает губы от его кожи, сдается под напором руки и ложится животом на простыни — их складки щекотно елозят над пупком. Он выгибается и чуть виляет ягодицами, крепко сжимает простыни пальцами, когда чувствует прохладное, мокрое прикосновение Фукудзавы к своему входу. Ему не требуется подготовка — Мори все еще ощущает фантомные движения пальцев внутри себя, и воспоминание о прошедшем вечере  заставляют его прогнуться в пояснице еще сильнее от нетерпения; но Фукудзава растягивает его на пробу — так, убедиться для себя, и где-то в далекой части сознания его жест вызывает не то умиление, не то желание расплакаться — увы, не от глубоких, точных толчков, проезжающихся так правильно и так умело, что рот искривляется сам собой в поисках нехватающего воздуха. Мори чувствует его внутри: как Фукудзава делает несколько коротких толчков, отчего кожа их бедер соприкасается и приятно трется. Чувствует, как его руки обхватывают талию Мори и ползут вниз по пояснице, утыкаются в лопатки и стекают назад, и тот выгибается под их напором, трется лбом о простыни, потому что собственные движения лишь отвечают движениям Фукудзавы, и они двигаются вместе, в одном темпе — и это отзывается так хорошо, что заставляет жмуриться от удовольствия и постанывать в ответ на каждый шлепок. Чувствует тяжесть тела Фукудзавы на своем: он опускается, продолжая подмахивать бедрами, и теперь, когда член ощущается настолько глубоко внутри, это выбивает искры из глаз; Мори внутренне умирает — который раз за эту ночь, — от внезапного ощущения защищенности: пусть он никому не позволяет находиться выше себя, никому не позволяет стоять за спиной и быть близко — это может стать угрозой для кропотливо возведенных вокруг себя стен, — но уступает, когда это — Фукудзава. От этого и не страшно умереть — прямо так, в собственной кровати, с мокрым от слюны ртом, будучи распластанным под тяжестью и теплом, быстрым сердцебиением в чужой груди; может, белая пелена перед крепко зажмуренными, мокрыми глазами — вовсе не отголосок огразма, а предсмертный порог. — Просыпайся. — …сквозь легкую дрему Мори чувствует, как пальцы Фукудзавы треплят его щеку. Щекотно — не только прикосновения, но и сквозняк, пробегающий по обнаженным ягодицам; значит, уснул сразу же после близости, не успев укрыться. Мори окончательно просыпается, когда настает время одеваться для выхода: стоит перед зеркалом и сосредоточенно застегивает маленькие пуговички рубашки — одна за другой, ловко и быстро. Снимает жилетку со стула и надевает ее, тянется к пуговицам побольше, как замечает подошедшего сзади — скорее, тихо подкравшегося, — Фукудзаву: тот перебрасывает через плечо Мори полосатый галстук, мол “ты забыл”, и Мори не остается ничего, кроме как повернуться к Фукудзаве лицом и подставить шею. Ткань проскальзывает под воротник, и Фукудзава излишне вдумчиво завязывает его. Мори смотрит на его лицо — задумчивое, с запавшей меж бровей складкой и возрастными морщинами, а глаза пугающе спокойны, — и расслабляется, позволяя себе легкую улыбку. Почему-то при взгляде на Фукудзаву всегда вспоминает о том, какое впечатление он производит на подчиненных в Мафии: те остерегаются его, пытаются оставаться в стороне и избегать взгляда за спину Мори, потому что знают — Фукудзава-доно вырастает тенью над Главой и следует за ним безжизненным отражением; его строгая юката всегда одного и того же цвета, его бесшумные шаги и внезапные, будто бы из воздуха, появления, его неразговорчивость и тихий глубокий голос — страх, испытываемый перед фигурой Фукудзавы-доно, сравним лишь с теми глупыми картинками-обманками, долгий взгляд в темноту которых вскрывает красными брызгами все больше и больше пугающих, но завораживающих своей жуткостью деталей. Пусть так — Мори находит это прекрасным. Фукудзава приглаживает галстук к груди Мори и ловко застегивает пуговицы черной жилетки. — Спасибо, Фукудзава-доно. — Он не отвечает, и Мори дотягивается губами до уголка его губ, жест маленькой благодарности — последний столь открытый перед тем, как оба выйдут за порог их просторного убежища и перестанут быть любовниками. То лишь до заката — после все вернется на привычные круги, в которых портовая мафия, их статусы и их лица — лишь временные обстоятельства при свете дня, а их вместе — аксиома, имеющая печальное свойство обрываться. Но Мори все равно чувствует присутствие Фукудзавы — иное, не как телохранителя. Может, Мори и вовсе перестал различать, что есть одно, а что есть второе; может, он и вовсе перестал разбирать Фукудзаву на разные роли — зачем, если в сущности он все также остается Фукудзавой, которого он знает и чувствует настолько, что лишь по звуку его вечно сопящего дыхания может определить, в духе ли он? Зачем, если их дуэт в Мафии неизменно возвращается к своему настоящему истоку — тому, в котором их вместе начиналось со взаимной страсти, постоянно смешивающейся с пререканиями и нотами непонимания, порой этического отвращения, но все такой, не исчезнувшей сквозь года, верности и тяжелых шагов навстречу друг другу? Мори и не знает зачем, поэтому просто тихо, где-то глубоко внутри, наслаждается его осязаемым присутствием. Они идут по коридору, ведущему в офис: Фукудзава следует за Мори шаг в шаг, и тот даже не слышит шороха его шагов — только едва слышимое сопение. Впрочем, это и не важно: его присутствие за спиной — безоговорочное и надежное — ощущается безмолвным, что в духе Фукудзавы и его нелюбви к пустым разговорам, обещанием неприкосновенности Мори.  Фукудзава открывает дверь в его кабинет — правильнее было бы сказать убежище в этом многоэтажном стеклянном уродце, как он обычно называет высотки Мафии, — и делает первый шаг. Из-за разницы в росте Мори утыкается взглядом в его спрятанные под слоями одежды лопатки — кабинет сужается до едва различимых зеленых очертаний, — но ему и не нужно видеть, чтобы понять — кое-кто уже дожидается его. Догадаться не столь сложно — шуршание конфетных оберток делает все очевидным. Мори проходит мимо Рампо — тот словно бы не обращает на него внимания, — и садится в предусмотрительно отодвинутое для него Фукудзавой кресло. Рампо машет ему запечатанным, перевязанным белой ленточкой снизу, леденцом — приветствует и ерзает на стуле, словно пытается усесться поудобнее, хотя, как кажется Мори, это невозможно: его колени подобраны к груди, он почти обнимает их и прижимает ближе, укладывает подбородок в ямку меж ними и смотрит на Мори с легкой детской улыбкой. Пожалуй, в нынешнем положении Мори, ни один человек не может разыгрывать загадку перед ним — флеры таинственности легко рассеиваются под напором холодного, так и намекающего на отсутствие сердца внутри, тона, иногда — под острием скальпеля, такого же холодного, но оставляющего более впечатляющие засечки на теле и памяти. Рампо — отнюдь не загадка, и никогда ей не был: мальчишка брошен, разбит, непримирим с миром вокруг, оттого забывший скинуть кожу совсем юного мальчугана и выставить напоказ свою наскоро соспевшую взрослость — Мори отчетливо чувствует его страх оказаться снова в полном одиночестве и беспомощности и точно знает, что этого не случится из-за сердечной привязанности, сцепившей по рукам Фукудзаву. Мори — если и можно описать то бурлящее внутри чувство, — внутренне скрипит зубами: сам же скован своей привязанностью к Фукудзаве — настолько, что позволил ему притащить с собой мальчишку, совершенно далекого от дел Мафии, ничего не смыслящего и никогда не пойдущего на грязь ради общей цели. Фукудзава вступил в Мафию и привел Рампо с собой, и если это можно расценить как маленькую, эгоистичную жертву ради присутствия Фукудзавы рядом, то пусть оно так и будет. Жертва, но не ошибка: не-способность Рампо делает Мафию сильнее; само присутствие Рампо заставляет Фукудзаву коротко улыбаться — так, слегка приподнимает уголки губ, но Мори знает, насколько счастлив Фукудзава безопасности этого ребенка. На столе — гора цветастых фантиков, и Мори едва успевает насчитать двенадцать штук, прежде чем начать говорить: — Итак. — Дазай еще не вернулся? — Рампо уточняет наперед: он избегает столкновения взглядов с Мори и смотрит на Фукудзаву, стоящего позади него. Может показаться, что взгляд Рампо все так же беззаботен и не обременен чем-то тяжелым, что скрыто за привычным игривым изгибом, но нет — в нем читается некоторая настороженность, о которой он все же предпочитает умалчивать. — Нет. — Рампо дует губы словно бы в обиде: на удивление, подобный детский жест, наоборот, придает ему взрослости, возвращая Мори к простой мысли, вечно ускользающей от него — Рампо все понимает. Мори сцепляет пальцы в замочек — если бы Дазай не был в другом городе, то ничего бы и не случилось. — … и все же: итак. — Склад на юго-востоке, за местным рынком и их помещениями — скорее всего, рыбными. Людей — около тридцати человек. Пойдете Вы, и угроза вряд ли будет. Фукудзава-сан. — Рампо кивает ему — так быстро, что его кепочка едва не слетает на пол, но он ловко хватается за нее и поправляет на самой макушке, — и улыбается. Мори — довольно фривольно — запрокидывает голову и замечает полуулыбку Фукудзаву — ту самую, одними уголками губ, которая впрочем, несмотря на свою привычную эмоциональную скупость, самым искренним образом говорит о его сердечной привязанности. Взгляд Фукудзавы смягчается, вместе с ним словно бы рассеивается вся собранность Мори — все это от слабости, коей и ощущается любовь. Чувствует ли он ревность? Возможно, но не к Рампо или отношению Фукудзавы к нему — это было бы сущей глупостью, ведь Мори обладает куда большим, куда более волнующим и более интимным; между ними связь людей, которые, стоя на противоположных берегах, в конечном итоге выбрали друг друга, несмотря на возможную боль и продолжающие связывать тисками узы непонимания — это дороже, это глубже. Возможно, это ревность ко времени, ускользнувшему сквозь пальцы Мори и уползшему к Рампо. Фукудзава покинул его — выбрал противоположную часть берега, — и то были туманные, потерянные годы, время которых осталось в памяти чем-то смазанным, будто рука ребенка смазала карандашный рисунок, и серость растянулась грязным пятном на бумаге. Внутри что-то сломалось, звонко хрустнув. Фукудзава вернулся, приведя за собой юного мальчишку — тот стоял за его спиной, качался с мыска на пятку, с мыска на пятку и жевал какую-то конфету; но Мори до сих пор не понимает, почему тот вернулся к нему — почему принял его сторону, встал позади и решил защитить, почему снова стал любовником, почему ответил на его поцелуи и касания, а затем стал тем, по кому Мори пришлось скучать после расставания? Пришлось —  снова отголосок слабости. Рампо всматривается в Фукудзаву: его рот, как и контур прикрытых глаз, искривлены в улыбке, но брови едва заметно хмурятся — так, словно бы он сам хочет скрыть свое замешательство. Подобный взгляд от рядового подчиненного — форма вежливости и уважения, подобный взгляд от Рампо, Мори признается сам себе, пугающ: такова особенность его поведения, не знающая ничего кроме предельной искренности иногда во благо, иногда во вред — это зыбкие понятия. Но тот же взгляд он ловит и на себе: Рампо редко смотрит на Мори совершенно случайно проскользнувшим взглядом, и в этом читается его не подозрение, но некоторая настороженность — такая, словно бы Рампо видит Мори насквозь, видит что-то настолько очевидное и, возможно, такое же пугающее, что на нем и вовсе не хочется заострять внимание. Мори далек от нервного интереса, но зато близок к нервному предчувствию об их не совсем явной связи — словно бы между ними троими существует узелок, который смог разглядеть лишь Рампо. Как всегда, как того и следовало ожидать. Рампо уходит, махнув ладонью, и они остаются наедине. Фукудзава, все это время стоявший по правое плечо, делает беззвучный шаг в сторону и исчезает из поля зрения Мори — тот чувствует, как на его плечи ложатся ладони. Звонок за звонком, рядовой за рядовым, словно бы бесконечный поток хлопающих дверей и смирных шагов — ладони остаются все там же, не скользят вниз и не поглаживают, и Фукудзава знает, что обычного прикосновения достаточно, чтобы снять с Мори бремя эмоций. Оба чувствуют, что это помогает: Мори останавливается у двери прежде чем выйти из кабинета и коротко целует щеку Фукудзавы, тот в ответ разглаживает пролегшую меж бровей морщинку задумчивости. Едут по городу, в хвосте их уехавших вперед людей — пусть одно лишь присутствие мафии припугнет их, заставит готовиться к перестрелке и взвинтит нервы до предела, находившиеся в состоянии спячки из-за непомерной уверенности в себе. Пусть воля случая и неумелость — коктейль непрофессионализма, потому что у воли не должно быть случайности, и неумелость подлежит к полному искоренению, — и позволила им переиграть сделку, но в этот раз ни один контрабандист не выберется со склада живым — малая расплата за обман мафии. За поворотом виднеется знакомый рынок, и Мори просит остановить — затеряются в прилавкав и проскользнут в помещения, затем проберутся на склад. Может, поступать так и вовсе глупая причуда, но все же: Мори выходит из машины, ощущая касание ладони Фукудзавы на своем локте — придерживает сзади. Фукудзава следует за Мори: тот прошмыгивает по промокшей и почерневшей от сотни ботинок картонке, пробирается через узкую дорожку меж прилавками, вовремя уклоняясь от развешанной на веревке сушеной рыбы и свисающих тонких лампочек, запутавшихся в паутине гирлянд с едва моргающим светом; доходит до самого конца — до полупустых прилавков и скучающих тетушек, увлеченных судоку, — и сворачивает в еще более узкий проход — там не так светло, но оттуда тянет рыбой так, что хочется заткнуть нос шарфом или вовсе перестать дышать. Точно туда. Слышится тихий писк и шебуршание лапок — наверное, помойные крысы. Мори идет дальше — чувствует позади себя Фукудзаву, и это не позволяет ему испытывать хоть какого-либо страха. Наверное, он совсем разучился его испытывать, но присутствие Фукудзавы заставляет чувствовать себя неуязвимым — от этой простой мысли сердце бьется быстрее. — Фукудзава-доно. — Мори слышит тихое угуканье — тот внимательно слушает его. — Планы на вечер? — Добраться до дома. — Он произносит тихо и излишне серьезно — Мори усмехается. — После душ, ужин и… — Джаз? — Мори кидает на Фукудзаву взгляд из-за плеча и улыбается уголком губ — тот все также смотрит вперед, чтобы не пропустить нужного поворота. — Фукудзава-доно, а как же джаз? Послушаем пластинки, может, немного потанцуем, а затем — впрочем, у этого всегда одно продолжение. Мори посмеивается: боже, все и правда заканчивается одинаково. Привычки Фукудзавы повторяются из раза в раз: душ, в который Мори всегда пытается пробраться, чтобы прижаться к телу Фукудзавы сзади, уткнуться лбом в его лопатки и просто стоять, греться в струях горячей воды и наслаждаться влажной раскрасневшейся кожей; ужин, который они делят в молчани и редких соприкосновениях пальцем; отдых, иногда проведенный за старыми черно-белыми фильмами, которые скорее об эстетике, а не о сюжете, или чтением книг — иногда Фукудзава читает вслух, и тогда Мори становится проигравшим в борьбе со сном. Иногда — это джаз: наверное, его коллекция пластинок — всего лишь лелеянная мечта об их с Фукудзавой вместе; мечта о том, что когда-нибудь Фукудзава вернется к нему, и тогда их вечера превратятся в соприкосновения тел, покачивающихся в центре их просторной гостинной, в соприкосновения губ, сначала благодарящих своими движениями, после — просящих о чем-то большем; в соприкосновения ладоней — пальцы переплетаются, и этого достаточно. Фукудзава и правда вернулся: Мори не может просить о большем — это и без того эгоистичное, вырванное из самой глубины сердца, желание, потому как просить о чем-то кроме процветания мафии кажется совершенно неуместным и высокомерным. Мори останавливается и поворачивается к Фукудзаве — тот внимательно разглядывает его лицо, остается безмятежным, будто бы готовый в любое мгновение ответить на любую просьбу Мори. Тот лишь целует его — коротко, но настойчиво, тут же отстраняясь и вглядываясь в лицо напротив с ответной внимательностью. — Мори-сан сегодня на редкость нежен. — Фукудзава улыбается уголками губ — вряд ли это улыбка, скорее, вежливое обозначение беспокойства. Мори поддевает его — с такой же вежливостью. — Вы говорите так, словно это редкость. — Нет. Просто сегодня особенно. — Фукудзава кивает, — обсудим дома. …Это вряд ли, и Мори понимает это в разгар перестрелки: перешагивает через труп, вляпываясь в лужу крови — теперь за ним пойдет след, — и крадется вдоль ящиков с оружием, прислушивается и делает шаг вперед, чтобы спрятаться за углом. Сердцебиение бьет в ушах, и Мори жмурится на мгновение, словно бы так получится уловить чьи-либо шаги: слышит шорох где-то сзади, как будто бы за ящиками в другом ряду, и открывает глаза, прижимает пистолет к себе и крепко держит на курке. Это не волнение, лишь просчитывание следующих шагов. Мори делает шаг из-за угла: ступает тихо, медленно перекатывая стопу с пятки на носок, держит пистолет перед собой и задерживает дыхание; целится туда, откуда донесся шорох — выстрел в пол, выстрел в ящик. Грохот — пуля нашла цель. Он снова делает тихие шаги вперед, держа пистолет наготове, и замечает раненого мужчину, беззвучно кряхтящего. Мори целится в лоб, но не успевает выстрелить — это сделали быстрее него. Не может сделать и шагу — умереть так и вовсе унизительно. Его заслоняет Фукудзава — появляется будто бы из воздуха и отражает пулю катаной, так быстро и точно, что Мори только успевает сделать вдох удивления; теперь успевает выстрелить — дырка во лбу и голова, лежащая в луже крови. — Фукудзава-доно. — Мори шепчет и тянется ладонью к его спине — так не кстати, но не может запретить себе маленькую слабость, — но его пальцы проходят сквозь тело Фукудзавы. Мори замирает и задерживает дыхание, в ушах вновь сумасшедший стук — в этот раз от волнения и накатывающей волнами истерики, ползущая по телу с ватных ног до тисков на горле. Руки трясутся: он вновь и вновь пытается докоснуться до Фукудзавы, но тот лишь опускает катану и коротко смотрит на Мори через плечо, слабо вздыхает — будто последний вдох. Мгновение — Фукудзава испаряется в полутьме склада, словно его никогда и не существовало, словно он всегда был лишь пустотой. Мори судорожно вздыхает — бульканье разлетается по пустым коридорам склада, — и вновь хватается за пустоту, словно бы в надежде, что это все — лишь разыгравшееся воображение; сжимает пустоту в кулак, на секунду чувствуя фантомные складки ткани — излюбленной юкаты Фукудзавы. Нет. Мори смотрит на подмигивающую лампочку в полном одиночестве, с кровавыми следами за собой, с зажатым пистолетом в руке и будто просыпается от затянувшегося, болезненного в своей реалистичности, сна. Фукудзава давно мертв. Вернувшийся к нему Фукудзава, его слабость и потаенная мечта о собственной уязвимости — плод его обиды, плод его неспособности отпустить мертвого человека в другую жизнь. Он был его способностью — смертоносной, опасной, идеальным воплощением самого себя и отражением глубоко запертого внутри. Мори ненавидит напоминания о смерти Фукудзавы — его Юкичи. На побелевшем лбу трупа остается еще три пулевых впадины, кровавые струи стекают по слипшимся волосам. Те же кровавые струи мерещатся ему, когда Мори возвращается домой: бессильно стягивает шарф и кидает куда-то на пол, стаскивает обувь и пальто — вещи остаются лежать безразмерной кучей на полу, и он пытается не вглядываться в красную ткань, которая словно бы выползает из-под кучи вещей и ползет за ним, вторя каждому шагу. Это ничего не значит — так, разыгравшееся воображение, но от него становится жутко, так, что леденеют пальцы. Мори трет лицо ладонями и не чувствует своих же прикосновений — только холод. Пальцы едва сгибаются, оттого с ощутимым усилием перебирают джазовые пластинки на полке. Мори помнит день, когда Нацумэ-сенсей привел Юкичи в подпольную клинику: тогда была крепкая зима, и в стенах клиники — ветхих и слишком тонких — стоял жуткий холод; пальцы Мори едва могли держать ручку и вряд ли бы смогли оказать помощь раненому — они бы просто не вынесли тонкой работы скальпелем. Нацумэ-сенсей что-то говорил про необходимость в телохранителе, а Юкичи — тогда еще Фукудзава-доно, — стоял позади него: собранный и отстраненный, без единой тени эмоции на лице и с поникшими плечами — усталость не по размеру, будто бы зимнее пальто оказалось не для его плеч. Он лишь коротко посмотрел на Мори и кивнул в приветствии,  тот улыбнулся уголками губ и продолжил говорить с Нацумэ-сенсеем, изредка заглядывая за его спину — Юкичи был интереснее, чем разговоры о кошках и скорых заморозках, неловких попытках вспомнить прошлое и еще более неловких шутках, после каждой из которой Нацумэ-сенсей хватался за шляпу, а Мори опускал глаза в свои записи и принимался листать исписанные листы. Так он поймал взгляд Юкичи: без доли интереса, изучающий — ему, как телохранителю, стоило понять, с кем придется проводить большую часть дня, иногда и ночи, — и с едва уловимым прищуром, будто бы въедающимся в каждую деталь его лица и открытых кистей; может быть, Юкичи получилось уловить скромную, предназначенную лишь наставнику, улыбку — может быть, он мог подумать, что она предназначена и ему. Мори же чувствовал: им предназначено разделить общую историю. Мори достает пластинку, ставит ее и — не опускает иглу. Заторможено смотрит на черный, блестящий отсветами мигающих фонарей, диск и теряется, не понимает — зачем он это делает? Будет ли музыка или не будет вовсе, будет ли ровный ряд пластинок или вовсе не будет — какая, впрочем, разница? Неприятно осознавать — возвращаться к осознанию, которое все это время было сокрыто под выдумкой собственного мозга, так и преодолевшего боль потери, — что лелеянная мечта так и осталась ею. Фукудзава и правда возвращается — фантомом обиды и неспособности пережить свой страх, позволяет раз за разом прожить почти идеальную жизнь и испаряется с наступлением своей очередной смерти. Фукудзава уходит, а Мори остается между кошмаром и мечтой. Мори помнит тот день, когда он отчетливо понял — он хочет Юкичи. Не его тело, но его самого — мужчину, с тяжелым, соразмерным его усталости, прошлым, чрезмерной серьезностью, внешней холодностью и умением тонко чувствовать; каким-то совершенно катастрофичным неумением шутить и не признавать за собой следы нелепости в такие моменты, делающими его особенно милым; или какой-то угловатостью в проявлении своих чувств — может, он и вовсе никогда не испытывал влюбленности, оттого серьезен и собран больше обычного. Мори смеялся над его задумчивостью — Фукудзава хмурился сильнее. Мори не щадил себя — Фукудзава становился позади и останавливал его. Мори не думал о себе — Фукудзава стал тем, кто взял это на себя. Тогда они были в подпольной клинике: Мори несколько часов зашивал рядовых мафиози, друг за другом, кровавые разводы за кровавыми разводами, и казалось, что белые стены его ветхого кабинета и не белые вовсе. Он закрывал глаза и видел лишь бесконечное красное поле, без конца и без края — от этого становилось трудно дышать, и он продолжал ругать себя за неумение привыкнуть, что красный цвет — константа его жизни. Клиника пустела, цвета растворялись в белых, темных из-за наступления ночи, стенах. Он устал. Фукудзава подозрительно осматривал его — в наступившей полутьме казалось, что с толикой укоризны из-за разводов на полу и хаоса на столе, окровавленных тканей на кушетке и заляпанных стен. Мори трясущимися руками нащупал салфетки в столе и, отвернувшись от Фукудзавы — его взгляд по-странному смущал, — вымолвил: — Фукудзава-доно, не сердитесь. Тот не сердился. Фукудзава подошел сзади и отнял ладони Мори от лица — те судорожно пытались оттереть следы крови с щек и висков, оставшиеся на лбу и носу брызги, но лишь размазывали грязь сильнее. Мори перенервничал: не особо чувствовалось из-за нахлынувшего адреналина, но теперь он не знает, куда себя деть, потому что кажется — если он остановится хотя бы на секунду, то умрет прямо тут, в ветхом подвале. Фукудзава разжал его ладонь и забрал салфетку, взял пальцами его подбородок и вытер красный след на бледной щеке: еще один и еще один, подтер мелкие брызги и оставшиеся разводы на подбородке. Мори чувствовал, что умирает — лишь потому, что кто-то добровольно был готов стереть красные следы с его кожи. Мори откупоривает бутылку вина и наполняет бокал почти до краев. Бездумно пьет глоток за глотком, не успевая распробовать горечь на языке — вкусы смешались воедино, и вряд ли бы он сумел различить их. Мори помнит тот день, когда произошел их первый поцелуй. Это была поздняя осень и темная ночь: они стояли у входа в клинику и не могли поймать момент, когда молчание станет неуютным, а взаимные взгляды исподтишка будут пойманы и обоих резко смутят — Мори курил сигарету за сигаретой, и пачка стремительно пустела, а Фукудзава не высказывал ни слова недовольства. Он был по-странному снисходителен, когда дело касалось маленьких капризов Мори — терпел, ухмылялся уголками губ и безмолвно выполнял: Мори был в неумолимом шаге от мысли, что тому это и правда может нравиться. Они обсуждали всякое: черно-белые фильмы, джаз и котов, марки сигарет и самый вкусный карри в Йокогаме, — и в каждом слове чувствовалась приятная неловкость, когда разговор искренне волнует, а человек рядом волнует еще больше. Фукудзава казался фантомом в вечернем тумане и быстро рассеивающемся дыме сигарет, и Мори неосознанно делал крошечные шаги, чтобы оказаться ближе к нему. Фукудзава взял его под локоть, и Мори понял — оба чувствуют взаимное влечение. Они столько пережили врозь, что шаг ради нынешнего вместе кажется сущим пустяком.  Мори выдохнул дым и, отведя руку, опустил сигарету, после — привстал на мысочки и обнял Фукудзаву одной рукой, чтобы дотянуться до его лица и прикоснуться его губ своими. На его губах — привкус чая и чего-то сладкого — наверняка, съеденного в тайне от Мори пирожного; в его губах — настырность и осторожность; в его руках — ощутимая сила и такая нежная, щемящая сердце, аккуратность. Мори чувствовал, что смерть проще слёз — лишь потому, что кто-то добровольно выбрал для него мягкость заместо насилия. Он стискивает бокал в ладони: оставшееся вино мелко волнуется и нервно бьется о стенки из-за трясущихся рук. Разжимает и снова сжимает — кажется, что слышится треск, но Мори списывает его на звон в ушах, неразличимую бесконечную тишину с писком, набатом трезвонящим одновременно везде и нигде. Он жмурится и сжимает бокал сильнее, пока… Мори не помнит тот день, когда их дороги окончательно разошлись: он как будто бы стерт из воспоминаний и погребен под грязными сугробами, разрушенными до основания стенами подпольной клиники и сигаретном густом дыме. Их расставание — везде и нигде: Фукудзава исчез, и напоминания о нем остались в сущих мелочах, которые под влиянием времени превратятся в труху — тогда Фукудзава исчезнет навсегда. Их разветвленная по разные стороны дорога — иллюзия, потому что — Мори знает, Фукудзава знает тоже, — если принятые из личных идеалов и стремлений решения свели их однажды, то сведут вновь. Дороги пересекутся, а воспоминания станут тонкой работой скальпеля на перешитых сердцах. Так происходило два или три раза — Мори не помнит, встречи слились воедино: не разобрать вовсе, каковы были причины, какие находили слова друг для друга — а находились они тяжело, и проще было молчать, потому что только так была возможность обрести потерянный покой и не задеть прошлое; зачем касались, зачем целовали и желали друг друга снова и снова, в такой отчаянности и нужде, что на следующий день становилось жутко — как можно хотеть человека, который так сильно ранил? Спонтанная слабость — но то лучше, если бы Мори осмелился попросить Фукудзаву остаться. Тот, наверное, ответил бы: — Низость. …пока тот не разбивается на крупные осколки, и на бледной коже ладоней не выступают крошечные красные капли. Мори помнит тот день, когда узнал о его смерти: тогда он только зашел в свой кабинет на верхнем этаже базы и заметил фигуру в полумраке — сразу узнал по пухлому котелку Нацумэ-сенсея. У него не возникло вопроса о том, как тот проник в его кабинет — у старика так много хитростей и еще больше тайн, и Мори деликатно не прикасался к ним, лишь из уважения к учителю. Он сел в кресло, Нацумэ-сенсей встал по правую сторону от него — обычно использующий слова только по делу, он непривычно расплывчато говорил о каких-то глупостях, пока Мори — неуважительно, за что тогда ему было стыдно, — грозно взглянул на него и промолчал. Нацумэ-сенсей склонил голову и безэмоционально произнес: — Фукудзава мертв. Мори помнит, что этот момент окончательно разделил реальность и его идеал, рожденный из горя и аллергии к смирению. Назло самому себе сжимает осколки в ладони — красный-красный-красный. Мори смахивает их на пол — крупные закругленные части разбиваются на еще несколько кусочков, мелкие, сияющими искривленным гранями, частички разлетаются по полу и иногда подмигивают, будто не понимая, что сейчас не время; он наступает на них босыми ногами, но ничего не чувствует: шаг, еще шаг и еще — легкое покалывание и красноватое сияние. Мори оборачивается в надежде увидеть Фукудзаву за спиной — наверное, он бы укоризненно покачал головой, взял бы Мори за плечи и отвел в ванную, чтобы обработать ноги и поворчать на бесчувственность Мори к самому себе; он бы усмехнулся в ответ и ничего не ответил — можно позволить себе быть бесчувственным, когда рядом Фукудзава. Его нет. Он появляется следующим вечером  — настолько длительно его восстановление как способности. Мори сидит на краю постели, одетый в зеленую, будто все еще пахнущую зеленым чаем и металлом, юкату — нервно поправляет пояс и болтает ногой, треплет кончики подвязанных волос. Он подзывает к себе Фукудзаву, и тот появляется из воздуха, словно собирается из пыльных частичек по одному лишь его желанию. Разглядывает его — ровно такой же, как и до их расставания. Мысленно приказывает сделать шаг — Фукудзава, задумавшись, делает шаг к нему. Мысленно приказывает поправить свою укату — Фукудзава, чуть замешкавшись, поправляет съехавший воротник. Мысленно приказывает встать в свою привычную позу — Фукудзава, все также мешкаясь, просовывает руки в широкие рукава. Мори, напряженно следивший за его действиями, не сдерживает улыбки и смеется — легко, но одновременно измученно. Мысленно просит подойди ближе и погладить его щеку — Фукудзава подходит и ведет фалангой пальца от подбородка к виску, и Мори льнет к нему в удовольствии от того, насколько его прикосновения — пусть даже те, что подарены ненастоящим Фукудзавой, — ощущаются реальными и правильными. Мори все также улыбается: ему снова приходится привыкать к власти над Фукудзавой — тому, чего никогда не имел в реальной жизни. Его Юкичи не позволил бы: пусть того и было довольно просто приласкать, но никогда не приручить — он никогда бы не смог поступиться принципами и позволить любви поглотить его. Мори понимает, потому что такой же — каково было им, строптивым и одновременно голодным до чувств. Фукудзава недоуменно смотрит на него — на мгновение Мори ужасается тому, насколько живым ощущается его взгляд, и чувствует, как перестает дышать вместе с сердцем-обличителем, бьющимся так быстро и неровно, что кажется — все. Мори перехватывает его ладонь и держит ее в своей, холодная кожа к холодной. Любовь вплетена в тоску по некогда разделенному прошлому, обиду на уход и неумение отпустить человека, позволить ему наконец-то снять с своих плеч усталость не по размеру и отдохнуть. Порой ему хочется прошептать в пустоту: Фукудзава-доно, Вы — ничтожнейший из людей, — лишь затем, чтобы показать окутавшую тело зеленой юкатой усталость. Проживать одно и то же, вспоминать одно и то же, собирать себя по кусочкам снова и снова, бороться со страхом получить пулю — не из-за страха собственной смерти, а из-за страха смерти Юкичи на его глазах, потому что Мори знает: за смертью — его бесконечный лабиринт из запутавшегося, источковавшегося сознания. — Фукудзава-доно, зачем Вы сотворили это со мной?