Маленькое черное платье

…Фукудзава все еще не может сосредоточиться на словах актрисы — даже после того, как улавливает нервные постукивания каблучков по деревянному полу гримерки. Пахнет духами и сладостями, пудра щекочет ноздри — хочется чихнуть, но он стойко терпит. — Тем не менее, Фукудзава-сан… — Смысл ускользает: возможно, из-за выглянувшего впервые за зиму солнца, проникающего тонкими лучами через тонкую прорезь штор — они, подсвечивая пыльные частицы, почему-то заставляют актрису выглядеть еще бледнее. Теперь она похожа на призрака, чья запудренная кожа скорее напоминает ветхие страницы, грозящиеся рассыпаться на мелкие частички под угрозой бремени лет. Фукудзава едва заметно хмурится и незаметно щипает себя за локоть в широких рукавах — не стоит думать об этом. Взгляд нечаянно цепляется за мельком проскользнувший красный подол платья и краешек колготок в полоску: те растворяются в тяжелой портьере, за которой спрятана гардеробная — оттуда же доносится запах сладкой выпечки. Фукудзава ухмыляется одним лишь уголком губ: наверное, Элиза захотела сладкого, и теперь только остается думать, каким же способом она попытается это сделать. Может, вежливо попросит, умилительно посмотрев своими большими голубыми глазами, а может, строго отчитает актрис за тайно съеденное сладкое и не менее строго попросит поделиться с ней, так, чтобы та точно сохранила это в тайне? Стоит ли ему быть спокойным от того, что Элиза нашла себе занятие на время расследования и долгих расспросов пострадавших, или все же стоит насторожиться? Элиза — отражение Мори, потому Фукудзава всегда относится с осторожным любопытством к ее увлечениям: знает Мори слишком хорошо, чтобы позволить себе пребывать в сладком неведении. — Мы все же надеемся, что вы и ваш партнер… — Фукудзава цепляется за ее фразу: «партнеры» — все же чуть искаженное по сути, но верное в своей двусмысленности определение для их отношений. — Мори-сан. — …что, Вы и Мори-сан сможете помочь нам. — Актриса складывает ладони и отдает короткий поклон. Фукудзава не успевает ответить: из-за портьеры появляется Элиза — скачет вприпрыжку и довольно улыбается, крепко держит в руках большую коробку, обмотанную красной лентой. Позади нее — Мори, бредущий за ней и шепотом подталкивающий к выходу из гримерки, к вестибюлю. Он мельком оглядывает Фукудзаву — зовет его за собой, — и короткого взгляда хватает, чтобы тот откланялся актрисе в прощании. Следует за ним в пустой вестибюль — первое вечернее представление начнется лишь через пару часов, — и застает Мори и Элизу одевающимися перед выходом на улицу — зачем-то сняли верхнюю одежду и оставили в гардеробе. Забирает зимнее пальто из рук Мори и помогает надеть его: подставляет правый рукав, затем — левый, чтобы после едва ощутимо провести ладонями по плечам — разгладить сбившуюся ткань. Мори едва заметно улыбается: Фукудзава знает, как ему нравятся маленькие жесты заботы и как на деле ему тяжело принимать их — потому короткая улыбка воспринимается самой большой благодарностью. Мори тянется к волосам Элизы — достает их из-под пушистого ворота пальто и расправляет кудри, поправляет красные теплые наушники. Фукудзава же садится перед ней на коленку, чтобы помочь застегнуть пуговицы пальто: ловко продевает их в петлички и поправляет шарф — так, чтобы тот полностью закрывал шею и нижнюю часть лица, от которого после его удушающей заботы остаются видными лишь глаза. Элиза недовольна и показывает это так же, как делает Мори — поджимает губы и морщит нос, обиженно смотрит. Фукудзава мельком поглядывает на Мори — тот засмотрелся на узоры инея на дверном стекле, — и едва заметно улыбается этому сходству. Выходят на заснеженную улицу и идут в сторону машины, брошенной Мори в конце противоположной улицы: Фукудзава позволяет ему опереться на себя и обвить свою руку — вряд ли это приступ неуклюжести; чувствует, как Элиза хватается за край утепленного хаори — и все же, это самое настоящее коварство, потому что Фукудзаве, стойкому внешне, но внутренне падкому на милые вещи, лишь и остается позволить им облепить себя с двух сторон — Элиза, может, и недовольна излишней тактильностью, но не может противиться воле Мори. В машине Элиза откидывает обмотанную красной лентой коробку на свободное сиденье и утыкается носом в замерзшее стекло — остается отпечаток, похожий на маленький пятачок. Фукудзава оглядывает коробку с подозрением — слабо представляет, что интересного можно было найти в хламе гримерки, — и спрашивает Мори, возящегося с ключом зажигания: — Что там? — Фукудзава тянется к его замку ремня безопасности — дергает шлевку, проверяя, пристегнут ли он. — Где? — Мори заводит машину и, вздыхая с облегчением, поправляет волосы, глядя в зеркало заднего видя; оглядывает Фукудзаву — тот лишь кивает в сторону коробки. — Ничего такого, о чем стоило бы волноваться. Волноваться стоило — Фукудзава понимает это слишком поздно. Настороженность начинает щекотать виски, когда он наконец-то добирается до постели. Накопившая за весь день усталость стекается к ногам, и Фукудзава укрывает их одеялом. Он прикрывает глаза и складывает руки на груди, мысленно перечисляет: стакан воды на тумбочке Мори и сигареты в самом ящичке, остатки ужина в холодильнике и аккуратно сложенная на стуле одежда, завтра — проводить Мори в клинику, встретиться с Нацумэ-сенсеем и еще… Поскрипывание полов и шорохи за дверью — бесконечный список дел лопается мыльным пузырем, и Фукудзава прислушивается, все еще держа глаза закрытыми. Шаг и еще шаг, звучат все ближе и ближе. Мори идет к нему — скорее, крадется, — и делает это так неспешно и нарочито затаенно, словно бы хочет заставить Фукудзаву открыть глаза от любопытства. Зря: Фукудзава вслушивается в его шаги и ничего не говорит, размеренно дышит и почесывает грудь. Шаги стихают, и Фукудзава чувствует, как пальцы Мори почесывают его подбородок — так же как когда тянутся почесать мордочку случайно встретившегося кота, чтобы приласкать его. Мори перенял эту глупую привычку от Фукудзавы и теперь использует приобретенное умение против него самого же — Фукудзава не жалуется и лишь подается вперед к пальцам Мори. Его руки невероятны: привыкшие к тонкой и искусной работе врача и одновременно впитавшие в себя подпольную жестокость, они лучше всех знают, где тело требует ласки, а когда — напора. Пальцы Мори скользят по щеке, к отросшим волосам, спадающим на лоб, и заправляют их за ухо — это бесполезно, но и жест задуман не иначе как маленькая дразнилка, не более. — Ты не спишь. — Не сплю. — Фукудзава ловит запястье Мори и подносит к губам — коротко целует и утыкается носом в кожу, улавливая аромат мыла и чего-то древесного. — Ждал тебя. — Настолько, что даже не открыл глаза? — Фукудзава улавливает язвительный смешок. Мори удивительно быстро теряет терпение, когда дело касается Фукудзавы — это не нелепо прорывающаяся детская капризность, а, скорее, жадность до его эмоций. Фукудзава приоткрывает глаза — губы останавливаются, едва успев прикоснуться к коже, и так и не оставляют очередной поцелуй на выступающих венах запястья: Мори приглаживает пышную юбку платья горничной с абсолютно невинным видом. Ткань шелестит под его движениями, и кажется, что каждый нечаянный звук от этого жеста что-то задевает в голове Фукудзавы, о существовании чего он и вовсе не догадывался — мысли походят на напряженные струны, играючи поддетые умелыми пальцами. Фукудзава пытается поймать вторую руку Мори, но тот вовремя отходит на шаг и медленным, плывущим шагом обходит кровать, останавливается на другой, своей, стороне. Неотрывно смотря в глаза Фукудзавы — тот смотрит в ожидании следующего движения, — Мори, придерживая юбку, опускается на постель и ложится на бок: выходит неуклюже, и Фукудзава поджимает губы, чтобы не рассмеяться. Мори замечает его веселье в появившейся сеточке морщин вокруг глаз, и тогда тянет юбку вверх: зажатая меж пальцев черная ткань ползет по белому кружевному подъюбнику — тот, ползя вслед за ней, оголяет бедро. Фукудзава задумчиво смотрит на кружевной узор, и Мори подтягивает подъюбник выше — чувствует, как его край щекочет ягодицу; может, это и вовсе взгляд Фукудзавы, скользнувший за кружевом и теперь словно бы пойманный врасплох контрастом тонкого белого края и худого бледного бедра — непривычно и волнующе. Мори вытягивает ногу и тянется пальцем к руке Фукудзавы — так, чтобы легонько стукнуть его и заставить отмереть, — но тот в момент ловит его за лодыжку, окольцовывает ее пальцами и просто держит. Мори задерживает дыхание и сильнее цепляется за ткань юбки — его очередь засматриваться на то, как Фукудзава держит его ногу: пусть Фукудзава выше, а его тело больше и шире — это не имеет никакого значения для боя, из которого Мори легко может выйти победителем благодаря проворности и быстроте; зато имеет, когда шаги обоих приводят к постели: тогда видимая разница между ними — подтянутость Фукудзавы и элегантность Мори, мускулистость и субтильная худоба, глубокие шершавые шрамы от меча и едва заметные тонкие ссадины на пальцах от скальпеля, в конце концов рост, позволяющий Фукудзаве не наклоняться ради того, чтобы оставить поцелуй на лбу Мори, — разница между ними заставляет Мори хотеть подчеркивать это разными способами, чтобы поддеть то же возбуждение, что чувствует Фукудзава из-за этого. Он чувствует, и Мори знает об этом: легко читается в его застывшем задумчивом взгляде — словно бы Фукудзава пытается понять, почему именно Мори, — в его касаниях, которые медленны лишь от того, что тот буквально хочет залезть под чужую кожу и получить ту близость, которую Мори не способен дать ни одному человеку во всей вселенной — даже если это Фукудзава, терпеливый и спокойно догоняющий бегущего от собственных страхов Мори. Вместо пальцев на лодыжке — ладонь: Фукудзава скользит вверх по ноге и останавливается на колене, обводит коротким ногтем его полумесяц. — Это платье… оно было в той коробке? — Мори чувствует внимательный взгляд Фукудзавы на своем лице — как он останавливается на каждом изгибе, изучая с такой дотошностью, словно бы знакомится с ними впервые, как он поднимается от подбородка к губам, от губ до глаз. Нервно и волнительно. Наверное, Фукудзава и не догадывается, что Мори словно бы сталкивается лбами с этими чувствами — раз за разом, касание за касанием, близость за близостью. Наверное, Фукудзава и не догадывается, что его до наивного простое желание быть с Мори заставляет того чувствовать себя препарированным: любовь вспарывает живот, чужое обожание медленно надрезает внутренности, чужое желание касаться его кожи нарезает органы, делая их бесполезными, чужое желание близости сравнимо с прокручиванием ножа в сердце. Наверное, Фукудзава еще не понял, что Мори — пусть он и врач, — боится собственной боли и страдающей плоти. — Юкичи такой догадливый. — Мори звучит затаенно — вряд ли сможет сказать что-то более осмысленное, когда ладонь Фукудзавы, все так же медленно ползущая вверх по ноге, останавливается на бедре и обхватывает его, сжимает чуть крепче. Мори кажется — буквально на долю секунды, — что стоит Фукудзаве убрать ладонь, и на коже останется ее обжигающий отпечаток — кровавые очертания, алые подушечки пальцев и линии, оставшиеся клеймом на бледном бедре. — Ничего такого, о чем стоило бы волноваться, да? — Мори издает протяжное «угу» в ответ и цепляется за ладонь Фукудзавы — просит еще касаний. Тогда Фукудзава сбрасывает одеяло с ног и подбирается ближе к Мори, садится рядом с ним и снова хватает его за лодыжку. Тот засматривается на выглядывающий из сползшего воротника юкаты изгиб шеи, с едва заметными пятнами и зажившими ссадинами, и улыбается: вспоминает, как Фукудзава сам подставлял шею под его терзающие укусы и после почти рассыпался в его объятиях, когда те сменились мягкими поцелуями, словно бы они смогли бы одним прикосновением излечить беспорядок на его шее — вряд ли, но эта сторона Фукудзавы, нуждающаяся и не скрывающая удовольствия от чужого собственничества, сломала что-то внутри Мори. Теперь же он находится в поиске того, что снова откроет ему эту сторону Фукудзавы: его холодность и собранность завоевали сердце, но его сокрытая готовность быть всем, чем захочет Мори, проникла и окольцевала душу тонкой нитью. Фукудзава склоняется над ногами Мори и подносит лодыжку к губам: оставляет легкий поцелуй на выступающей косточке, один и еще один, после — ведет кончиком носа по изгибу ноги, и Мори посмеивается то ли от щекотливого следа, оставляемого теплым дыханием Фукудзавы, то ли от приятного трения коротких отросших волос о свою кожу. Поцелуй на колене и поцелуй по ним, лоб льнёт к бедру и трется об него — Мори снова посмеивается из-за оставшихся от кончиков челки мурашек. Фукудзава скользит носом выше, к кружевному краю, и целует тонкую границу между тканью и кожей — Мори замечает, насколько тот сосредоточен, и тянется пальцами к упавшей на виски пряди, чтобы заправить ее и прикоснуться к его лицу, горячему от поднимающегося снизу возбуждения. Фукудзава мимолетно прикусывает его пальцы — просит не трогать, — и ныряет лицом под юбку. — Юкичи… — Мори зовет его — так, словно бы сам не знает, чего именно хочет: либо остановить его и подтащить ближе к себе за воротник юкаты, чтобы насладиться вкусом его губ, либо опуститься до просьбы сделать что-то со своим телом, так, как это умеет только Фукудзава — молчаливо и задумчиво, не позволяя Мори ничего, кроме как лежать под ним и испытывать его касания, танцующие на грани между стыдом и удовольствием. Мори нравится это — смесь самоистязания и попыток научиться принимать близость как нечто естественное между людьми, испытывающими что-то друг к другу; ровно как и нравится быть с Фукудзавой — первым мужчиной, не требующим от него ничего взамен, только принимать его ласку. Мори касается его лопаток и поглаживает в подбадривании, после — чувствует мокрые лизки на тонкой коже внутреннего бедра, чередующиеся с короткими прикосновениями губ и легкими дуновениями. Мори дергается от неожиданности — Фукудзава ловит его бедра и прижимает их ближе к своему лицу, так, чтобы ноги Мори оказались закинутыми на плечи; тот скрещивает их и откидывается на край кровати, цепляется за мягкую ткань юкаты — терпеть такого Фукудзаву нет сил, хочется вжаться в постель и раствориться в ней. Чувствует, как его горячее дыхание поднимается еще выше, и громко вздыхает, когда Фукудзава оставляет поцелуй на лобке, ведет носом по члену и касается губами его головки — мокро то ли от чужой слюны, то ли собственной смазки. Мори жмурится от того, насколько легко воображается взгляд Фукудзавы, которым бы тот — если бы не нырнувшая под юбку голова, — обязательно окинул его, когда облизывал член: это был бы мимолетный серьезный взгляд, пусть так, но Мори распался бы на мелкие кусочки от этого контраста. Фукудзава редко краснеет, еще реже — смущается, оттого его абсолютно не наигранная серьезность во время близости доводит Мори до края, заставляя ощущать себя самым чувствительным человеком во всей вселенной — маленький секрет раскрыт и доверен надежным рукам. Мори чувствует, как пальцы Фукудзавы поддевают резинку трусов и ловко стягивают ее — ткань остается на бедрах, а его дыхание снова опаляет уже обнаженный член. Мори поджимает пальцы на ногах от пробежавщихся мурашек, впивается пальцами в чужое плечо — головка члена помещается на языке, и с губ слетает вздох от ощущения вязкой слюны и теплоты рта. Губы смыкаются вокруг, и Мори улавливает сдавленный вздох. — Юкичи! — Мори зовет его еще громче, и на этот раз Фукудзава, выпустив член изо рта, выныривает из-под юбки: черная ткань стекает вниз по его лицу, размазывая оставшуюся смазку на губах по щекам и подбородку. Мори тянется пальцем к его рту и проводит по нему, стирая отвлекающий внимание блеск на изгибе — сдавленно дышит от осознания, насколько он к лицу Фукудзаве; затем — почесывает его подбородок, как бы ласково подзывая к себе. Фукудзава слушается и ползет наверх, упирается ладонями по бокам от него и тянется за поцелуем — мокрым от оставшейся смазки, едва ощущаемым на губах, но постепенно становящимся требовательным. Губы терзают друг друга: крепко прижимаются и тут же отстраняются, делят одно дыхание на двоих, чтобы в следующее мгновение сорваться в попытке укусить посильнее — показать то, как сильно желает стать одним целым. Пальцы Фукудзавы дергают за бантик на шее — тот легко развязывается; после — слепо тыкается в ряд крошечных пуговиц, пытается поддеть одну за другой, но не выходит, и он недовольно пыхтит в поцелуй. Мори смеется и мажет губами по щеке — от кожи исходит жар, — находит его ладони своими и опускает их ниже, к атласному поясу на талии. Фукудзава не отстает: дергает за ленточку и развязывает ее, тянет на себя и откидывает куда-то на пол; пальцы вновь хватаются за пуговицы и зашнурованные ленты — вновь ничего не выходит, и Мори лишь чувствует сумбурные копошения на животе. Фукудзава отстраняется и возвышается над ним — тяжело дышащий, растрепанный и раскрасневшийся щеками, губы распухшие, с забавными застывшими белыми капельками в уголках: прищуренным взглядом пытается прикинуть, как именно снять с Мори платье, дергает за ленточки и вновь пытается расстегнуть пуговицы — настолько мелкие, что выскальзывают из его крупных пальцев. Мори смеется — его возбужденный и взбудораженный вид мало совместим со внезапной задумчивостью, — и Фукудзава подтягивает его ближе к себе, обхватив за худощавые бедра. Мори охает, но пользуется возможностью — трется своим членом об его вставший, и улыбается, когда слышит шипение. — Не снимай. — Фукудзава хочет ответить, но Мори шикает на него и толкает ладонью в грудь. Фукудзава не падает на спину — Мори попросту не хватит сил, чтобы заставить его, — но покорно отползает и сам ложится на спину, оставаясь приподнятым на локтях. — Просто не снимай. Мори подползает к нему на коленях: то и дело придавливает край юбки, упирается ладонями в торс и грациозно забирается на его бедра, притирается к ним, разглаживая пышную юбку — Фукудзава забирается под кружевной слой ладонями и поглаживает внутреннюю часть бедра, смотрит снизу вверх с таким вселенским спокойствием, что Мори неожиданно испытывает прилив стыда за свое нескрываемое желание. Чувствует, как пальцы Фукудзавы поглаживают его живот — вырисовывают непонятные узоры вокруг пупка: Мори понимает, что тот заметил его мимолетное беспокойство и теперь пытается прогнать его — все же его спокойствие лишь для того, чтобы Мори отпустил себя и позволил себе действовать под веянием желания. Мори склоняется над ним и коротко целует — так быстро, что Фукудзава не успевает насладиться его губами; после оставляет дорожку поцелуев на оголенном треугольнике груди и вместе с этим ловко расправляется с поясом юкаты, распахивает саму юкату и требовательно стягивает ее, безмолвно прося Фукудзаву помочь ему. Тот снова идет на поводу: приподнимается и скидывает ткань со своих плеч, пока Мори помогает снять белье и окончательно откинуть юкату на пол. Мори нетерпеливо покачивается на бедрах — Фукудзава подбадривает его своими касаниями, нежными и одновременно жадными, словно если он отпустит его сейчас, то жизни придет конец, — и ведет ногтем вдоль подтянутого торса. С нескрываемым удовольствием обводит мышцы и соски, трогает грудь и рисует причудливые узоры на его ключицах: кожа белесая и чистая, ни единого следа губ и ни единого следа его ногтей. Мори цокает и царапает его — пытается притвориться, что вышло случайно, но его довольная ухмылка от собственнического следа выдает его. Фукудзава ничего говорит — лишь ловит ладонь и касается ее своей улыбкой, — и Мори окончательно отказывается медлить. Слепое принятие его желаний не доведет Фукудзаву до счастливого исхода. Мори сползает ниже и теперь сидит между его ног: подбирает подол платья и касается его бедер, смотря прямо в глаза — безмолвно просит раздвинуть ноги шире, и Фукудзава следует его просьбе. Касается его члена: поддевает ногтем короткие завитки на лобке и медленно — наверное, это ощущается мучительно, точно так же, как ощущает себя Мори под взглядом Фукудзавы, до ужаса открытым и болезненного голым, — медленно ведет вниз, от основания до мокрой от смазки головки, размазывает вязкость по всей длине. Внимательно следит за лицом Фукудзавы: оно краснеет от настойчивых касаний, рот открывается все шире и шире с каждым разом, когда Мори не вполне случайно задевает головку — беззвучно хватается за воздух, и Мори с легкостью представляет, как же жжется его горло внутри. Пальцы сползают к ягодицам и оставляют щипок — неожиданный и болезненный, от которого Фукудзава громко шипит. Мори посмеивается и закидывает ногу себе на плечо. Кончик носа трется о выступающую косточку и обводит ее полукруг, пальцы — поглаживают ягодицы и скользят между, обводят колечко мышц. Фукудзава двигает бедрами навстречу касанию, но Мори удачно отводит пальцы, чтобы вновь коснуться там же без его вмешательства — пусть лежит под ним и вытерпливает касания, страдает от их отсутствия и нетерпеливо дожидается того момента, когда Мори сочтет нужным дать их ему. Своеобразная игра или жестокость с его стороны — Мори не решил: просто хочет заставить Фукудзаву почувствовать то же отчаяние, что чувствует он во время их близости. Фукудзава не виноват в этом — Мори знает, что проблема всегда была лишь в нем одном, а Фукудзава свободно, с оттенком какого-то странного удовольствия, берет их на себя. Мори проникает смазанным пальцем в анус — медленно погружается внутрь, — и внимательно наблюдает за выражением лица Фукудзавы: тот крепко жмурится — так, что сеточка морщинок виднеется еще более отчетливо, и Мори хочется поймать каждую губами, — и поджимает губы, тянет ладонь к юбке Мори. Он отмахивает ее и не спеша набирает темп — с каждым разом шевелит пальцем интенсивнее и глубже, дожидаясь момента, когда Фукудзава сдастся и попросит больше. Тот сползает бедрами ниже, и Мори аккуратно вводит второй палец. Фукудзава ведет бедрами в желании почувствовать его глубже, прямо здесь и сейчас ощутить, как внутри все распирает от наполненности — если бы не крепко поджатые губы, то, наверное, он бы выругнулся, — но Мори останавливает его: прижимает ладонь к животу, словно бы приковывая его к одному месту и больше не позволяя двигаться. Фукудзава снова тянется к подолу платья — то ли для того, чтобы показать свою настойчивость, то ли смириться и проявить умение просить, — и Мори ловит его ладонь, сплетает их пальцы меж собой. Пальцы внутри задевают нужное место, и с губ Фукудзавы слетает громкий стон — он никогда не стесняется своего голоса. Мори смеется..: — Не думал, что тебе настолько понравится мой вид в платье. — …и прижимается щекой к выступающей косточке на щиколотке — чувствует кожей выступившие мурашки и легкие подергивания, грозящие перерасти в нескрываемые содрогания, если Мори не прекратит. Он не собирается: отпускает руку Фукудзавы и прижимается к его бедру, запутавшемуся в пышной юбке — под ладонью подтянутая сухая кожа, пушистые и щекотные волоски, и Мори только и хочется, что водить по ним снова и снова, потому что нет большего удовольствия, чем чувствовать Фукудзаву под своими касаниями. — Настолько, что ты позволишь взять себя прямо в нем. Фукудзава хрипло смеется — Мори перестает дышать на секунду, и это вызывает вспышку гнева, всего-то на пару коротких мгновений, почему-то кажущихся бесконечно долгими: не что иное как попытка сохранить преграду перед оставшейся в нем каплей отстраненности — без нее он сделает бесповоротный шаг в сторону признания, что, на самом деле, безумно устал быть один и так же безумно устал притворяться, что Фукудзава не вызывает в нем странных и нелепых желаний о «долго и счастливо». Никакого «долго и счастливо» не будет — Мори знает, как и знает Фукудзава; оттого каждый его жест, жестоко ломающий искусно созданный щит Мори, вызывает злость, после — тихий приступ самобичевания.  Фукудзава протягивает руку к лицу Мори — не достает, потому тихо просит: — Тебе идет. Наклонись ко мне, пожалуйста. — Мори наклоняется к нему: Фукудзава обхватывает его плечи и прижимает к себе — так, что теперь удобно шептать ему на ухо и тереться своей мокрой от пота щекой об его разгоряченную. — Тебе очень идет. Мне нравится, как красиво выглядывают твои ноги из-под юбки. — Мори прерывисто выдыхает, и пальцы внутри проезжаются так, как того больше всего хочется Фукудзаве. — И грудь, обтянутая этой тканью. И шелковые банты. И кружево — в особенности, кружево. Мне нравится. — Юкичи… — Мори жмурится и прячет лицо в его шее — чувствует кончиком носа оставшуюся от выступившего пота липкость на коже. — Видимо, я стараюсь недостаточно, раз у тебя хватает дыхания на такие слова. — Пытается звучать не так жалобно, но не выходит — слишком любит комплименты Фукудзавы. — Оказывается, не такая у тебя уж и холодная голова. — Твоими силами, Ринтаро. — Еще один толчок пальцами — судорожный вздох Фукудзавы. Мори сползает губами вниз по его груди и находит ключицы — несильно прикусывает ее, потому что больше не находит быстрого способа показать, как сильно его ведет, когда Фукудзава использует его настоящее имя. Слетающее с губ Фукудзавы «Ринтаро» — тихое и предупреждающее, с едва проскальзывающим мурчанием, — отлично от детского лепета Элизы: та всегда произносит его имя капризным тоном — так, словно он должен положить к ее ногам все, что она только пожелает; к сожалению, она знает, что Мори сделает это. — Повтори еще раз. Фукудзава шепчет ему в ухо — каждый слог на выдохе..: — Рин-та-ро. — … и прикусывает его мочку. Мори снова утыкается лбом в изгиб его плеча, после — оставляет поцелуй на искусанных губах и подбородке. Вынимает пальцы — Фукудзава не стонет, но нахмуренные брови выдают его недовольство. Мори не обращает внимания на это. Он тянется за подушкой, лежащей на его половине кровати, и подкладывает ее под бедра Фукудзавы, ловит его ноги и проводит ладонями по ним, от бедер до шершавой кожи на щиколотках: то ли успокаивает их обоих — словно бы это взаправду нужно обоим, — то ли позволяет себе насладиться видом обнаженного Фукудзавы. Тот никогда не оголяется — старается побыстрее повязать юкату после душа, останавливает намекающие касания Мори на полпути, отвлекая его оставленными на ладонях поцелуями, — потому от вида открытого Фукудзавы всегда спирает дыхание. Как-то вскользь, практически шепотом и между множества бессмысленных фраз, заговорил об этом: он попросту не считает свое тело привлекательным — шрамы, сухость и долговязость, следы усталости. Фукудзава говорил об этом своим привычным бесцветным тоном: к сожалению, все то, что Фукудзава считал своими недостатками, Мори признавал самыми привлекательными чертами, которые может иметь мужчина.  Он приставляет член к подготовленному входу и медленно, сдавливая головку, проникает внутрь. Прислушивается к дыханию Фукудзавы — задерживает его и не хватает воздух даже через приоткрытые губы, — и Мори выводит круги на внутренней части бедра, чтобы отвлечь его от неприятных ощущений. Слабо помогает: тогда раскладывает подол платья солнышком, узорчатая ткань кружевной подкладки и шелк щекочут кожу живота — тот поджимается от все еще медленно проникающего внутрь члена, то ли от отвлекающих касаний. — Ринтаро. — Фукудзава шевелит бедрами навстречу Мори и сцепляет ноги вокруг его талии, сцепляет щиколотки меж собой и поторапливает его с помощью постукиваний пятки о поясницу. Мори входит еще глубже, но недостаточно, чтобы почувствовать ту самую заполненность, от которой захочется разорваться на мелкие частицы — Фукудзава сползает еще ниже, помогая Мори, и тот наконец-то начинает двигаться. Неспеша и будто бы переняв привычную для Фукудзавы вдумчивость, Мори двигает бедрами и жмурится от того, насколько тесно и горячо внутри, насколько собственное возбуждение туманит голову и распаляет тело — словно стоит коснуться ладонью быстро вздымающейся груди Фукудзавы, и на ней навсегда останется алый отпечаток. Он так и делает, но отпечатка не остается: зато чувствует под ладонью скачущее биение сердца и липкость его пота. Толкается еще и еще, делает это быстрее и более нервно, словно если не получит все здесь и сейчас, то умрет сию минуту. Фукудзава и не против: с губ срываются рваные вздохи — грозились быть громкими стонами, но заданный Мори ритм ощущается настолько правильно, что и вовсе не поспевают за дыханием, — а руки рыскают по постели — хватаются за край подушки и простыни, тянутся к изголовью и закрывают раскрасневшееся лицо, трогают грудь, словно это может помочь набрать в грудь еще больше воздуха или облегчить мучения, но в итоге находят свое место на подоле платья. Шелк тонет в хватке Фукудзавы — держит крепко, и Мори ощущает себя так, будто бы его тянут вниз, чтобы он лег сверху и накрыл Фукудзаву своим телом. Он не ложится: вместо этого заползает под подол и дотрагивается до его члена, берет его в кольцо пальцев и, не размениваясь на нежности, водит по нему вверх-вниз, не давая Фукудзаве и шанса на одышку. С особым удовольствием наблюдает — в те короткие мгновения, когда собственные глаза не закатываются от удовольствия и не жмурятся от царапающей внутри тела жары, — как тело под ним выгибается и полностью растворяется в экстазе от его действий. Фукудзава отдается его контролю с таким же наслаждением, с каким Мори обладает его телом: быстрый и резкий толчок — громкий стон, еще один — такой же громкий, с заметной хрипотцой, пальцы на член — сбивчивое и потерянное «еще». Контроль распаляет — из тумана сознания выползают сокрытые желания причинить боль, — но контроль над Фукудзавой забирает остатки разумности — означает его высшее доверие, и это не то, чего мог желать Мори. Снова проезжается по нужной точке и чувствует, что оба находятся на грани оргазма. Толкается бедрами еще раз и еще раз — внутри Фукудзавы все сжимается и словно бы затягивает член внутри, не желая отпускать его. Мори остается внутри и двигается, не выходя: короткие быстрые фрикции — раз-два, раз-два, — и перед глазами расстилается белая пелена, накопившийся в теле жар взрывается в один момент, чтобы окатить тело внезапным, заставляющим ежиться, холодом. Не в силах держаться, Мори падает на Фукудзаву: все еще держит его член и, не прекращая, водит по нему, намеренно задевая измазанную в смазке головку ногтем. Фукудзава не стонет — хрипит как подстреленный зверь и судорожно дышит через рот, хватаясь за воздух потрескавшимися губами. Мори утыкается лбом в его взмокшую грудь и ощущает, как постепенно утихает сердцебиение: ошеломительно быстрые стуки — такие, что словно вот-вот сердце выпрыгнет из груди, — возвращаются к мерным и тихим, слышным тогда, когда плотно прижимаешься ухом. Молчат. Ладонь Фукудзавы находит талию Мори и мерно поглаживает ее; Мори водит кончиком носа по коже и лениво целует его грудь — настолько, что поцелуй через поцелуй губы останавливаются в считанном расстоянии от кожи от нехватки силы и на ней остается лишь слабая щекотка от дыхания. Мори сползает с Фукудзавы с усталым вздохом, и тот оставляет руку раскрытой — хочет, чтобы Мори лег рядом и пригрелся под пока что еще теплым боком. Тот не остается рядом: садится на край кровати — спиной к Фукудзаве, — и лениво расшнуровывает ленточки корсета, чтобы стянуть платье полностью. Чувствует спиной, как Фукудзава подглядывает за ним, но стоит оглянуться на него через плечо, как тот притворяется спящим — как по-детски. — Юкичи, ты не спишь. И ты подглядываешь. Мори замечает краем глаза, как уголки губ Фукудзавы подергиваются в слабой улыбке. — Это правда. Не думал, что я могу чувствовать некоторое стеснение, смотря на тебя такого? — Какое бесстыдство. — Мори цокает: пальцы выдергивают ленточку из корсета, и тот отлипает от тела. Он встает с постели и, чуть потряся телом, заставляет платье сползти вниз, к ногам. Даже не подбирает его или хотя бы не кидает на стул — просто забирается обратно в кровать и наконец-то ложится под бок Фукудзавы; тот обнимает его за плечи, пока Мори пытается устроиться на его плече. Лениво проговаривает — слова склеиваются в одно, — поверить не могу… Фукудзава шикает, и Мори почему-то кажется, что, наверное, он улыбается сейчас — что остается делать человеку, пойманному на собственном секрете. Кажется, Фукудзава понимает это, поэтому произносит — его слова смазываются поцелуями в лоб: — Секреты не могут быть постыдными, если они касаются лишь одного человека. Если бы это был не ты, то…