Мой муж – Малфой?!

      Драко бежал по атриуму Министерства, не замечая ничего вокруг. Он толкал прохожих, не оглядываясь на возмущенные крики, не извиняясь. Сейчас весь его мир свелся к одному человеку — Гермиона. Она была в Мунго. Она нуждалась в нем.       Эта спешка напомнила ему тот день, когда Поттер прислал записку: «Скорее приходи в лабораторию Гермионы». Он несколько секунд смотрел на буквы, прежде чем поспешить на место. Пальцы сжали лист бумаги, а в груди затихло тревожное предчувствие. Не знал почему, но что-то в этой записке заставило его сердце биться быстрее. Он был готов ко всему, но в этот момент, даже не осознавал, насколько сильно изменилась та, к которой он направлялся.       Когда он ворвался в лабораторию, взгляд сразу упал на Гермиону — и Драко мгновенно понял: случилось что-то непоправимое. В ее глазах больше не было той живой, светлой искры, к которой он привык. Только растерянность и отчаянный, блуждающий взгляд, словно она искала опору в лицах вокруг. Он видел ее в разном состоянии — раненую, сильную, злую, нежную — между ними никогда не было тайн и ширм. Но такого испуганного, отстраненного взгляда, направленного именно на него, он не видел никогда. И почувствовал, будто кто-то ударил его в грудь — тяжело и без предупреждения.       Он не сразу понял, почему Рон обнимает ее. Почему они стоят так близко. Это выглядело, как попытка Уизли ее утешить, и этого было бы достаточно, чтобы вызвать у Драко бурю возмущения. Но он сдержался — ради Гермионы. В голове метались сотни мыслей — от ярости до полного смятения. Едва ли он сам был достоин быть с такой женщиной, как Гермиона. Но она выбрала его и стала его женой. И, несмотря на видимое перемирие с Уизли, несмотря на внешнюю дружбу, Драко не простил Рона за те жестокие слова, что тот бросил ей когда-то. За слова, что до сих пор преследовали Гермиону в ее ночных кошмарах.       Гарри торопливо объяснял что-то про эксперимент с зельем, про побочные эффекты, про потерю памяти. Но Драко слышал только ее молчание и видел ее глаза — в которых отражались растерянность и страх. Он даже не заметил, как его пальцы сжались в кулак.       Она не помнила его.       Не помнила их. Не помнила, что они вместе, что между ними целая жизнь, выстраданная, прожитая, вылюбленная. Не могла представить, что всего лишь утром была его женой. Любящей и близкой. Драко ощутил, как внутри разрывается что-то хрупкое: все, что они создали — стерто, как мел с доски. И теперь ему предстояло вернуть это. Вернуть ее, несмотря на ее забытые чувства, несмотря на отчуждение.       Драко сделал шаг в ее сторону, пытаясь подавить боль, разливающуюся в груди. Когда его взгляд встретился с ее глазами, он почувствовал, как его сердце сжалось. Он был готов к этому, но не до конца осознавал, что это настолько больно – быть чужим для того, кого ты любишь. Страх, гнев и отчаяние переплетались в его душе, но он не мог и не хотел отступать. Это был его долг, его единственный шанс вернуть ее.       Когда он протянул руку к ней, она отвернулась, как от самого страшного воспоминания. Драко знал, что для нее это было невыносимо. Ведь она не помнила его настоящего. Все, что было между ними, исчезло как туман. Но его привязанность, его любовь оставались. Он не сомневался — не было силы, которая бы смогла заставить его отступить от нее.       «Гермиона, если ты не доверяешь ему, доверься нам», — Гарри говорил это с такой решимостью, что Драко почувствовал, как его плечи немного расслабляются. Он знал, что не один. Но даже это не могло стереть ту бездну, которая открылась между ним и его Гермионой. Она не помнила, она не могла даже понять, какие чувства были между ними, пока она не утратила их.       Но его чувства не исчезли. Он не мог смириться с мыслью, что все кончено. Даже если она снова возненавидит его, даже если станет видеть в нем врага — он не мог и не хотел сдаваться.       Он протянул руку снова — медленно, осторожно, оставляя ей возможность отстраниться. Он был готов к отказу. Но его смелая девочка все же рискнула — и позволила ему прикоснуться. Ее пальцы встретили его — едва, почти неуверенно, но этого было достаточно. Он снова ощутил ту тонкую, невидимую связь между ними. Ее память молчала, но в глубине души он знал — она все еще его.       Он понимал: она боится. Не его, нет — уже не его. Она боялась неведомого, чужого настоящего, в котором, как ей сказали, он — ее муж. Он увидел это сразу, как только она сжалась рядом при аппарации, затаив дыхание, будто инстинктивно предчувствовала боль. И он сам не знал, станет ли ей легче от того, что они не вернулись в мрачный Малфой-Мэнор, а в их уютный, светлый коттедж.       В их дом.       Он наблюдал, как она застыла на пороге. Вдохнула — медленно, словно воздух мог обжечь. И что-то в ней дрогнуло. Взгляд зацепился за знакомые детали: книги, плед, мягкий свет, запахи... И он почти услышал, как в ней едва слышно щелкнуло: это мой дом. Почти поверила. Почти вспомнила. Почти.       Он держался ближе, чем, может быть, стоило. Не потому что хотел сбить ее с толку — хотя ее дрожь отзывалась в нем странным желанием прижаться еще ближе, разогнать страх своим теплом. Он не собирался отступать. Ни на шаг.       Ее запястье казалось хрупким, почти невесомым в его руке, но все в этом касании было до боли родное. Как будто ее рука создана быть под его ладонью. И как бы странно это ни звучало, он надеялся, что ее тело — пусть даже не память — хотя бы тело вспомнит.       Она смотрела на него, будто пытаясь расшифровать формулу, составленную из рун, которых не существовало. И Драко почувствовал, как его сердце, чертовски уязвимое и живое, стукнуло больно. Она не помнила, не узнавала. Но и не смотрела на него, как на врага. Лучше, чем то, с чего все когда-то начиналось.       Когда она назвала его Малфой, его губы непроизвольно дернулись. Внутри все скрутилось. Он так долго слышал ее нежное Драко — в полусне, в раздражении, в шепоте перед сном. В беззвучном вздохе перед поцелуем. И теперь этого больше не было. Но он не собирался просить. Он будет ждать. Или заслуживать заново.       — Тогда тебе предстоит многое узнать, Грейнджер, — сказал он, глядя ей в глаза.       Драко наклонился и коснулся ее лба поцелуем — жест отчаяния и желания близости. Он ничего от нее не требовал. Ни одного воспоминания. Он просто хотел, чтобы она осталась. Чтобы дала им шанс на новую историю — если старая стерта.       Он видел, как волна чувств накрывает ее. Как она борется — с разумом, с телом, с этой новой реальностью, которую не выбирала. И чем дольше длилось это молчание, тем яснее он понимал — он хочет быть тем, кому она снова поверит. Тем, кто станет ее домом.       Когда Гермиона увидела их фотографии, что-то в ней сломалось. Или, наоборот, сложилось. Он не шевелился. Ее мы правда женаты? прозвучало как шаг в неизвестность. Он почти не дышал, пока она вглядывалась в отражение прошлого, ставшее ей чужим. Но он был рядом.       Он рассказывал историю их встречи, стараясь не слишком приукрашивать. Хотелось — Мерлин свидетель, как хотелось приукрасить, но она заслуживала правды. Даже если память не вернется. Он не винил ее, не злился. Не надеялся на чудо. Но он все еще помнил, как она смеялась, споря с репортером, как огонь в ее глазах пробудил в нем что-то, что он считал давно мертвым.       И сейчас этот огонь мелькал снова. В ее взгляде. В том, как она прикусила губу. В том, как тело предавало разум.       Но он тоже был растерян. Черт возьми, он понятия не имел, как вести себя с ней сейчас. Вести себя так, будто ничего не произошло? Притворяться, что все — как раньше? Или действовать, как с незнакомкой, которую хочется завоевать с нуля?       Он хотел ее. Это чувство накатывало с каждым шагом ближе, с каждым вздохом. Он хотел ее не просто физически — он хотел вернуть ее саму. Даже если она никогда не вспомнит, он заставит ее почувствовать снова. Он разбудит в ней любовь. Свою любовь. Пускай для этого ему потребуется еще ни один год. Ведь она того стоила.       Но когда она попятилась — он остановился. Не из страха быть отвергнутым, а из уважения. Он не был прежним злодеем Драко Малфоем. Он был мужем Гермионы Грейнджер. Он не собирался давить на нее. Даже если каждый нерв кричал, что она его. Даже если каждый дюйм его тела жаждал прикосновения.       И все же он поцеловал ее. Слишком жадно, слишком яростно, может быть, слишком по-сообственнически. Этот поцелуй был криком: вспомни меня, почувствуй меня, позволь мне остаться. Он почувствовал, как она дрожит в его объятиях, как борется, как цепляется за рациональность. И все же отвечала.       Когда она отстранилась — он позволил. Он все понял и принял. Но в груди застряло проклятое, тупое ощущение: он снова один. Он почти сорвался в бездну, в эту затуманенную тишину между ними.       Драко позволил себе подразнить ее, за что получил вполне оправданную пощечину. А когда дверь в спальню закрылась, тишина обрушилась на него с неожиданной тяжестью. Он остался стоять на месте, как будто ее отсутствие оставило в комнате вмятину, которую не залатать ничем.       Он опустился на край дивана, сцепив пальцы в замок и уронив локти на колени. Щека пульсировала от боли, но он не двигался, не шумел, будто замер в ожидании. Только прислушивался — не плачет ли она. Потому что каждая ее слеза резала его изнутри острее любого лезвия.       Он чувствовал горечь на языке. Не от поцелуя — от того, как он закончился. Как все всегда заканчивается — не в его пользу.       Неужели я исчерпал все попытки на счастье?       Драко поднял глаза на фотографии над камином. Там — они настоящие. Смеются. Ее волосы выбились из пучка, а он смотрит на нее с глупой нежностью. Он помнил тот день — матч, на котором их пути пересеклись вновь. Помнил, как между ними медленно разгорелась дружба. Долгие разговоры по ночам, когда расставаться казалось невозможным. Случайные прикосновения. Тихие прогулки. Она готовила еду, он открывал вино. Она читала, он делал вид, что слушает музыку, а сам просто смотрел, как двигаются ее губы, когда она проговаривала диалоги.       И все это в одно мгновенье стало чем-то большим. Любовью. Их встречи поначалу не были похожи на свидания. Они говорили о боли, о страхах, о вине. Он открывался ей так, как не открывался даже себе.       Однажды она сказала:       — Я не думала, что ты способен любить.       А потом она уснула у него на груди, прошептав, что любит. И он понял — все. Его сердце отдано. Безнадежно и полностью, гриффиндорке с упрямым взглядом, которая когда-то бесила его до исступления.       Драко перевел взгляд на другую колдографию. Их свадьба состоялась спустя всего пять месяцев. Маленькое торжество, среди самых близких — ее друзей и его, которых Гермиона каким-то чудом сблизила. Она умела это — растапливать лед, стягивать противоположности.       Для большинства их союз не стал шоком — напротив, идея брака между героиней войны и бывшим Пожирателем смерти казалась многим почти символичной. Как будто он знаменовал собой новую эпоху в магическом сообществе — ту, где исчезли границы между чистокровными и маглорожденными. Драко раздражала такая трактовка. Их чувства были настоящими, неподдельными, не частью чьей-то повестки. Но даже он не мог отрицать, что перемены в обществе действительно начались именно после этого.       Не было бы преувеличением сказать, что у них все было идеально. Даже ссоры с ней казались ему чем-то вроде интеллектуальной зарядки, и он почти наверняка знал, что для нее это тоже так. Он сам удивлялся, откуда в нем столько любви и тепла — ведь время, проведенное рядом с Темным лордом, будто вытянули из него все хорошее, оставив лишь озлобленность и боль. Он думал, что никогда не придет в себя. Но рядом с Гермионой он оживал.       А теперь — он был для нее чужим. Просто незнакомец, который знает слишком много.       Драко провел рукой по лицу. Усталость, тяжесть воспоминаний, чувства, не находящие выхода. Он не знал, достаточно ли этого, чтобы вернуть ее. Но знал: он останется. До конца. Пока будет хоть крошка надежды.       Потому что однажды Гермиона сказала, что он умеет любить.       Теперь он должен это доказать.       Когда на следующее утро она вышла из комнаты в шелковой пижаме и халате, он уже знал, что этот день будет другим. Что-то в ее взгляде изменилось. В нем больше не было той настороженности, той отстраненности, что пряталась за щитом рациональности. Она смотрела на него... с осторожностью. Но и с искренним интересом.       Она хочет знать. Хочет вспомнить.       Эта мысль согревала сильнее, чем огонь в камине.       За ночь он так и не сомкнул глаз. В голове раз за разом всплывали обрывки воспоминаний: их первые свидания, горячие споры, нежные взгляды Гермионы, ее внезапный смех, тепло ее пальцев на его коже, жар ее губ. Все это теперь было под угрозой исчезновения — стерто ее памятью, вытеснено какой-то безликой пустотой.       И все же он не собирался сдаваться.       Кроме того этой ночью он отвечал на сообщения — одно за другим, как по цепочке. Патронусы шептали ему вопросы друзей, обеспокоенных состоянием Гермионы. Совы с короткими записками, полными тревоги. Кто-то присылал сообщения через каминную сеть. Гарри и Джинни, Блэйз, Пэнси, Тео, Луна. Все хотели знать одно: как она?       Он хотел бы знать сам.       Драко отвечал всем. Без раздражения и сарказма. Даже Уизли. Потому что теперь это была не борьба за прошлое, а за настоящее. И за нее.       Он знал: сейчас важнее всего — быть рядом. Выдержать и поддержать. Дать ей все ответы, какие только сможет. Если потребуется — рассказывать по памяти, по крупицам, их целый год. Даже если сердце будет сжиматься при каждом взгляде, полном непонимания.       Когда Гермиона начала задавать вопросы, он сдержанно улыбался, но внутри все сжималось. Он боялся говорить слишком много, слишком рано. Боялся разрушить тонкую нить между ними. Но еще больше он боялся упустить шанс. Но, Гермиона, конечно не была хрупким цветком, который нужно черезчур оберегать. Она рационально подходила даже к такой проблеме, как потеря памяти.       С каждым вопросом, с каждой ее реакцией, он замечал, как в ней вспыхивает узнавание. Едва уловимое, но настоящее. Как будто где-то в глубине ее разума жил отпечаток их прошлого — их жизни — и он только искал повод пробудиться.       Когда ты сказала, что я не безнадежен.       Это было правдой. Именно тогда он впервые поверил, что достоин любви. Что может стать другим — ради нее.       Он рассказывал ей про первое свидание, про признания в любви, про ту партию в шахматы, которую проиграл специально — и которая закончилась предложением. Он будто проживал все заново. Он видел, как ее губы дрожат от сдержанного смеха, как брови поднимаются в удивлении, как глаза медленно, но неотвратимо начинают смотреть на него иначе.       И это сводило его с ума.       Он хотел протянуть к ней руку. Коснуться щеки, как раньше. Убедиться, что она реальна. Но пока не позволял себе даже этого. Все должно быть на ее условиях. Только так.       Она боится. И имеет на это право. А я? Я подожду столько, сколько нужно.       Он смотрел, как она улыбается его шутке, и не мог не улыбнуться в ответ. В этот момент он снова увидел женщину, которую любил. Ту, что боролась с ним в дискуссиях, но держала его за руку, когда он сомневался в себе. Ту, что называла его "мерзким", но шептала, что любит его голос. Ту, что влюблялась в него каждый день — и заставляла его делать то же самое.       Он знал: это путь не одного утра. Не одной беседы.       Но сегодня Гермиона сидела рядом с ним, слушала, смеялась, задавала вопросы — и не отворачивалась. И это значило больше, чем любые воспоминания. Она еще не помнила, что любит его. Но он помнил за двоих. И был готов снова пройти этот путь шаг за шагом. С обнаженным сердцем в руках.       Они провели вместе весь день, и он напоминал их привычные, тихие дни, наполненные разговорами и обсуждениями — за исключением того, что теперь перед ним сидела жена, которая не помнила ни одной детали их общей жизни. Не было ни привычных объятий, ни тех поцелуев, которые раньше могли скрасить даже самый серый день. Но Драко ощущал напряжение, витавшее в воздухе. Он улавливал ее жесты, взгляды, которые задерживались на нем чуть дольше. И внутри росла хрупкая надежда — хотя бы его прикосновения все еще вызывали в ней отклик. Если тело могло напомнить ей о прошлом, он был готов вложить в это все, что у него есть.       Когда Гермиона ответила на его поцелуй той самой, до боли знакомой страстью, он позволил себе на миг забыться. Растворился в ее тепле, во вкусе, в дрожащем дыхании. Но даже сквозь накрывшее их желание он чувствовал ее неуверенность. Драко знал, как ее удовлетворить, чтобы снять напряжение, чтобы она смогла отпустить страх. И когда она ответила ему всем своим телом, без остатка, он испытал облегчение: она не отстранилась, не испугалась близости.       Почти сразу после этого она уснула, а он еще долго лежал рядом, глядя на нее и шепча те самые глупости, что раньше заставляли ее улыбаться. Позже он осторожно перенес ее в спальню. Несмотря на близость, ставшую мостом между ними, Драко не хотел вторгаться в ее пространство. Так ей было безопаснее. Ведь он сам все еще горел желанием, но сдерживал себя. И не мог уснуть.       Когда он все же провалился в дремоту, его разбудили ее прерывистое дыхание, шорох простыней и подавленные стоны. Гермиона металась во сне, снова оказавшись в плену кошмара. Подобного не случалось давно, но, вероятно, амнезия всколыхнула болезненные воспоминания, скрытые глубоко внутри.       Каждый ее тихий всхлип разрывал его изнутри. Он знал — она снова там, куда ему не добраться. Внутри кошмара, сотканного из боли, страха и потерь. Он не мог оградить ее от этих теней прошлого. Но он мог быть рядом. Сейчас. И всегда.       Когда она вырвалась из сна, глаза распахнулись в панике, он уже сидел рядом, гладил ее по спине, стирал слезы с разгоряченных щек. Уговаривал, что все хорошо, что это всего лишь сон. Хотя и сам знал — нет, не просто сон. Это было слишком реально.       Он слишком хорошо понимал, что она пережила. Он сам годами жил с ночными кошмарами, но научился с ними справляться — она помогла ему в этом. Ее же страдания были совсем свежие, будто произошли вчера.       Когда она, почти шепотом, спросила о своем бесплодии, он не отвел взгляда. Он сразу понял, какой именно сон ее мучил. И в тысячный раз мысленно проклял Уизли за его жестокие слова. Она призналась Драко почти в самом начале — будто заранее готовилась к отказу, к непониманию со стороны любимого человека. Но для него важна была она, а не ее способность иметь детей. Она была сильнее, чем кто-либо, кого он знал. Она прошла через ад, выстояла и сохранила себя. И именно за это он ее и любил: за эту хрупкость, за храбрость, за то, что она позволяла себе быть уязвимой рядом с ним. За доверие, которое было для него дороже всего. Он бы никогда не предал его.       Драко видел в ее глазах не страх перед ним, а ужас от возможной потери себя. От мысли, что память может так и не вернуться. И ему было больно за нее — ведь он помнил все. Каждую деталь, каждое прикосновение. Первый вечер, когда она осталась у него. Ее смех, зазвучавший впервые после долгой тишины. Ее дрожащие пальцы, впервые коснувшиеся его руки. И сейчас, наблюдая, как она вновь сражается даже во сне, он ощущал эту борьбу, как свою собственную.       Он бы с радостью отдал ей свои воспоминания, если бы мог. Рассказал бы все заново. Каждую главу их истории, каждый шрам, каждое прикосновение. Если она никогда не вспомнит — он будет рядом, чтобы пройти этот путь еще раз. Терпеливо. С любовью. Так же, как когда-то она делала это для него.       Когда она сжала его руку, он сжал ее в ответ — крепко, уверенно. Словно говорил без слов: «Я здесь. Я не уйду».       Чуть позже она взглянула на него, и в ее глазах мелькнуло что-то знакомое — нечто тонкое, почти неуловимое, но узнаваемое — он понял: надежда есть. Даже если память не вернется, между ними все еще есть связь. Ее не стереть никаким зельем.       И когда она прошептала: «Я хочу вспомнить», — он впервые за эти два дня улыбнулся по-настоящему и с облегчением. Потому что знал: он поведет ее по их пути снова. Шаг за шагом. И если потребуется — полюбит ее тысячу раз, пока она не вспомнит, как любила его.       Когда Гермиона снова уснула, он остался лежать рядом, не закрывая глаз. Она спала, прижавшись к его боку, а он прислушивался к ее дыханию, которое постепенно становилось ровным. Вдыхал родной запах.       Мысли возвращались к завтрашнему вечеру — к встрече с их шумной, теплой, такой разной компании. Иногда ему самому было трудно поверить, что слизеринцы подружились с гриффиндорцами — и с одной весьма необычной когтевранкой. Он относился к друзьям Гермионы скорее с уважением, чем с теплотой. Кроме Уизли — того он по-прежнему избегал. Гермиона просила быть с ним вежливее, но Драко не собирался его прощать. Даже если она смогла.       К счастью, на встречу Рон не пришел. Вечер прошел как обычно — тепло и по-домашнему. Но все было немного иначе: в этот раз человек, объединивший их всех, сам не помнил, как они стали семьей. Друзья старались, напоминали, рассказывали, а Драко молча следил за ее реакцией. С виду Гермиона была в порядке, даже улыбалась. Но он знал ее достаточно хорошо, чтобы разглядеть грусть под маской. Он не знал, о чем именно она думала, но чувствовал ее смятение.       Когда они вернулись домой, Драко надеялся на тихий вечер на двоих — без давления, без лишних слов. Просто время вместе, чтобы Гермиона могла еще немного открыть ему свое сердце. Он и представить не мог, что она сама потянется к нему, что захочет близости. И он был бы полным идиотом, если бы отказался.       С ней все всегда казалось другим — особенным. Он ощущал, как будто очищается, искупает что-то внутри себя. Каждый ее вдох, каждый шепот, каждое прикосновение были как прикосновение к чуду. Потому что для него она и была чудом. Та, кто умела любить глубоко, прощать искренне и понимать даже в молчании.       В ту ночь он любил ее, как будто в последний раз. В каждом движении, в каждой ласке он вкладывал все, что чувствовал — любовь, благодарность, нежность. Но при этом давал ей свободу исследовать, раскрываться, узнавать его заново — будто впервые. Хотя для него это было невыносимо мучительно. Мучительно прекрасно.       Они были вместе так, будто не было ни провалов в памяти, ни страха, ни боли. Только она, только он — и их взаимное притяжение. Он ловил ее взгляд, в котором отражалась искренность, наслаждение, доверие — и терялся в этом, забывая обо всем, кроме нее. И в тот момент Драко понял: не прошлое важно. Только настоящее, только то, что живо между ними. Только это дорого.       Две недели пролетели, как один миг. Он был рядом каждый день, поддерживая ее, когда наваливалась тревога. Видел, как она все чаще искала его глазами, все спокойнее касалась его руки. Для нее он стал якорем — между прошлым и настоящим. И он с готовностью взял на себя эту роль. Ни за что бы не отказался.       Теперь, спустя семь месяцев, он снова чувствовал ту же тревогу, что и тогда, в первые дни ее потери памяти. Только теперь это был страх иного рода — с нотками предвкушения. С тех пор, как к Гермионе вернулась память и они узнали, что ждут ребенка, его жизнь изменилась полностью. Он стал другим. Более внимательным. Более уязвимым и живым.       Гермиона смеялась, что он не так паниковал даже тогда, когда она ничего не помнила. Но как он мог не волноваться, если вся его жизнь теперь заключалась в двух сердцах — ее и их малыша. И вот сейчас он мчался в больницу, чтобы быть рядом. Чтобы не упустить ничего. Надеясь быть опорой, а не помехой.       Когда он вбежал в отделение Святого Мунго, его сердце билось в груди, как загнанная птица. Его сразу встретили Гарри и Джинни. Он резко выдохнул, будто сдерживал дыхание с момента, как ей стало плохо. Значит, она уже здесь. Не одна. В безопасности.       — Где она? — голос сорвался, дрогнул от волнения.       — В палате, — ответила Джинни, слегка улыбаясь. — Сказала, что без тебя рожать не будет.       У Драко пересохло во рту. Он почувствовал, как у него подкашиваются ноги, но сжал кулаки, будто это могло прогнать слабость. Это не момент для слабости. Кивнув, двинулся к палате.       Он открыл дверь. И увидел ее.       Бледная, волосы мокрые от пота, дыхание рваное, но... она была самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел. Даже в больничной сорочке, с растрепанными прядями и покусанной губой — она светилась изнутри. Она подняла на него глаза, карие, затуманенные болью, и в этом взгляде было все: страх, усталость, гнев, любовь, надежда.       — Ты пришел, — выдохнула она с облегчением, словно именно его ждала, чтобы дышать дальше.       Драко подошел и взял ее за руку — горячую, влажную, напряженную. Сжал крепко, как будто мог передать ей свою силу.       — Конечно. Ты же сказала, что без меня не начнешь, — выдавил он и улыбнулся как мог, дрожащими губами.       Она слабо усмехнулась и снова зажмурилась, когда накатила схватка. И он был рядом. Шептал: «Я здесь, все хорошо, ты справишься, ты сильная, моя...» — гладил по лбу, по щекам, по ладони. Хотел впитать ее боль, облегчить ее хоть на мгновение.       Он не знал, кто родится — мальчик или девочка. Они решили оставить эту загадку до самого конца. Но он уже любил своего ребенка. Больше, чем считал возможным. Сильнее, чем когда-либо любил что-то в своей жизни. И Гермиону — тоже. По-новому. Глубже. До самой сути.       И вот — первый крик. Такой чистый, пронзительный, как будто сама жизнь врезалась в тишину. У него перехватило дыхание. И он — Драко Малфой, человек, которого с детства учили сдержанности и хладнокровию — заплакал.       — Это... — Гермиона выдохнула, ее голос был еле слышен, но она сияла сквозь изнеможение, — это наша дочь.       Он смотрел на крошечное существо в руках медика — сморщенное, красное, с тонюсенькими пальчиками — и не мог поверить, что это чудо настоящее. Что это они сделали.       Он опустился к Гермионе, прижался лбом к ее лбу и прошептал:       — Спасибо. За все. За нее. За твою любовь.       А из-за двери доносились голоса Блейза и Гарри:       — Поттер, ты проиграл. Это девочка. Давай галеон.       — Я уверен, что они сделают вторую попытку ради мальчика, — буркнул Гарри.       Драко закатил глаза, усмехнулся сквозь слезы и тихо фыркнул. И понял: их история не закончилась. Она только началась.       С новой главы. С новой жизни. С новой любви.