Элизиум

I ride, I ride the winds that bring the rain

A creature of love and I can't be tamed

I want you, 'cause I'm gonna take your love from her

And I'll touch your face and hot burning skin

No, she'll never, ever touch you like I do

So look in my eyes and burn alive the truth.

(Battle Beast - Wild Child)

      Когда Карлах вырывается из туманного морока и в лицо сквозь листву бьет солнечный свет, все внутри взрывается от радости, взрывается, хоть каждая мышца ноет, а раненый бок выкручивает под ладонью, которой она тщетно пытается остановить кровь. Фаэрун! Свобода, наконец-то!!!       Она с трудом делает несколько шагов, и колено тяжело подгибается. Только ударившись о землю, Карлах чувствует, что лоб весь усеян бисеринками пота, кожа под доспехом горит, а мотор в груди, заменяющий сердце, гудит так надсадно, что в костях отдается дрожь.       Хватая ртом воздух, она садится на камень. По обе стороны от нее звенит ручеек — до невозможности серебряно-голубой после кровавых рек Аверно. Она зачерпывает воды и плещет в лицо — немного помогает, но в ушах все равно звенит, а мир расплывается перед глазами.       Проклятье… Свобода, так близко, так неужели…       Сквозь переливы ручья и шелест листвы пробиваются шаги. Карлах напружинивается, хватается за рукоять секиры, но тут же понимает, что в таком состоянии вряд ли сможет дать отпор — вдобавок, слышит не только шаги, а и лязг доспехов нескольких людей.       И правда, вскоре из-за деревьев показываются четыре силуэта и полукругом останавливаются напротив. Карлах настороженно разглядывает их: худощавая женщина со светло-зеленой кожей, вертикальными зрачками и в блестящих доспехах, красивый эльф с белыми кудрями, темнокожий мужчина с рапирой наперевес, а во главе маленького отряда — дроу с большим шрамом на щеке, и сейчас этот дроу ухмыляется во весь рот при виде ее беспомощности.       Чернокожий мужчина выступает вперед, на его лице — тень печали и гнева, а с губ сыплются обвинения: дьяволица, убившая множество невинных, ты должна умереть!       Между бровями Карлах пролегает морщина. Вот, значит, как. Разумеется, никто бы не отпустил ее из Аверно так просто — вслед ей отправили охотника на чудовищ, обведя того вокруг пальца.       — Ты можешь не слушать меня, — отрезает Карлах, задыхаясь, — но тебя обманули. Я не дьяволица, а пленница, которую заставляли сражаться на Войне Крови, и я сумела сбежать — поэтому теперь демоны хотят мою голову.       Что-то вздрагивает в глубине темных глаз мужчины, рука с рапирой опускается, будто по собственной воле.       — Она говорит правду, — очень громко шепчет дроу, наклонившись к нему и не сводя с нее взгляда, а его ухмылка становится шире.       Веки темнокожего мужчины в отчаянии опускаются, все тело будто обмякает, и Карлах понимает: приняв сердцем и совестью решение ее не убивать, он добровольно навлек на себя опасность и скверные последствия, — и что-то в ее груди болезненно сжимается.       Дроу осматривает ее рану и закидывает ее руку себе на плечо, чернокожий мужчина поступает так же, и они помогают Карлах перейти ручей. Впервые за десять лет ее ноги касаются травы, настоящей гребаной травы, ярко-зеленой, напитавшейся солнцем, и с губ Карлах срывается вздох — восторженный и отчаянный, полный облегчения и боли.       — У нас в лагере есть жрица, вылечит тебя, — говорит дроу. Вот так, близко, кажется не насмешливым, а уставшим. — Я Иллиатрэ, а парень по левую руку от тебя — Уилл. Вон то, — он кивает на женщину в доспехах и кудрявого эльфа, — Лаэ'зель и Астарион.       Карлах опирается на них и делает уверенный шаг по траве.

***

      Первым делом Уилл просит прощения.       — Мне очень жаль, что я хотел напасть на тебя, не зная всей ситуации, — говорит он искренне и хмурится. — Мизора обманула меня, сказала, что я должен убить бессердечное порождение Преисподней…       Ну да, все правильно: у Карлах вместо сердца мотор из адского железа, а в жилах течет самая что ни на есть адская кровь. Ну а то, что бессердечной ее не назвать, и она не дьяволица, а тифлинг — сущие мелочи для демонического контракта!       — Я позволил собой манипулировать, — произносит Уилл глухо и склоняет голову. — Но теперь поддержу тебя во всем.       — Дружище, ты слишком переживаешь по пустякам, — хмыкает Карлах и протягивает к нему руку, но в последний момент одергивает себя. — Я бы тебя похлопала по плечу, но еще, чего доброго, сожгу твой симпатичный плащ, так что…       И тут Уилл делает то, что противоречит здравому смыслу: мягко и нежно сжимает ее ладонь.       Что-то внутри у Карлах обрывается, а мгновение, мгновение, что она впервые за многие годы ощущает теплое прикосновение другого человека, растягивается до бесконечности.       Она вырывает руку, едва не захлебнувшись вскриком, и пальцы Уилла сжимают пустоту. Их взгляды встречаются — одинаково испуганные и обескураженные.       — Прости, — повторяет Уилл, а кожа на его ладони стремительно краснеет.       — Ты же знаешь, что я не могу никого касаться, — выдыхает Карлах почти с отчаянием. — Разве что мы найдем способ охладить мой двигатель. Не делай так больше, черт возьми!       В его глазах — сожаления и стыд, и Карлах сильно, как никогда, хочется что-нибудь расколотить.

***

      В лагере Карлах и Уилл постоянно оказываются рядом, даже сами того не желая. Не покидают смутные сомнения, что Иллиатрэ, одержимый идеей сблизить спутников, приложил к этому руку, но подловить его не получается, да и смысла нет, в конце концов. Рядом с Уиллом не нужно держаться настороже и следить за словами, как бывало, когда к Карлах в Аверно подсаживались поболтать камбионы. Да и подвоха, как и удара в спину, не нужно ожидать.       Карлах ненавидит Мизору — всегда ненавидела, но теперь еще яростнее — за то, что в наказание за милосердие и доброту та отрастила Уиллу рога, вычернила глаза, исказила тело. Для Карлах, как и для остальных членов стаи, это ровным счетом ничего не меняет, но Уилл замыкается в себе и страшно переживает.       Если бы она могла взять его за руку… обнять… потрепать по волосам… Проклятье!       Поэтому Карлах делает две единственные вещи, которые может, — находится рядом и говорит. Рассказывает о том, как сокрушала демонов на Войне Крови, и в темных глазах Уилла, потухших после извращенного наказания Мизоры, разгораются огни, а с губ тоже срываются слова, сплетаясь в истории, похожие на легенды: о битве с минотавром, о победе над огром, о спасении целого города от магического наводнения…       Карлах странствует с новообретенными союзниками совсем недолго, но они уже успели вляпаться в такую кучу передряг и выйти из них сухими из воды, что и не сосчитать. Большая заслуга в этом Иллиатрэ — его планы и стратегии помогли избежать множество опасностей, — но и они все тоже не промах.       После спасения Изумрудной Рощи от навалы Абсолют тифлинги устроили вечеринку в их лагере. Под веселые раскаты лютни Карлах выпивает столько вина, что, казалось, оно сейчас из ушей полезет, — но не пьянеет совершенно. Ищет взглядом Уилла, но тени скрадывают силуэты палаток и людей, да и нет среди них никого, похожего на него. Карлах поднимается на ноги, хвост сам собой беспокойно скользит из стороны в сторону, и она ныряет в ночь, все дальше и дальше от веселящейся толпы, пока не находит Уилла — он сидит на черной коряге на берегу и рассеянно смотрит, как в ночи плещется река, мягко переливаясь серебром. Лунный свет очерчивает его профиль, превращает большие изогнутые рога в черные тени. Карлах подходит ближе, и Уилл оборачивается на ее шаги. Выглядит печальным. Будто насильно вырванным из привычного мира.       — Эй, Уилл, — говорит Карлах тихо, а дальше слова льются между ними сами собой, как всегда. О боли и одиночестве. О решениях и потерях. А потом Уилл вдруг протягивает ей руку, галантно кланяется, будто на балу, и произносит:       — Потанцуем?       — Как? — смеется Карлах, но он подходит ближе, протягивает к ней руки, и одна его ладонь замирает в сантиметре над ее плечом, а вторая — возле талии.       Карлах снова смеется и издает возглас умиления, повторяет его движение, точно так же занеся руки над его плечами. Из-за деревьев доносится музыка тифлингов — веселые перезвоны лютни, буханье барабанов и песня скрипки, — и Карлах с Уиллом подстраиваются под их ритм, кружа в танце, спотыкаясь и хохоча. На несколько минут, прекрасных и ясных, как стекло, мир вокруг исчезает, ночь неспешно плывет вверху стежками звезд по черному небу, весело плещется река, сухая трава хрустит под сапогами, и Карлах хорошо и спокойно, так хорошо и спокойно, как не было, наверное, никогда.

***

      Через несколько дней они встречают кузнеца Даммона — тифлинга-знатока адских механизмов. Все то время, что он бьет молотом по раскаленному железу и искры взвиваются в воздух, Карлах нервно облизывает губы и приплясывает на месте. Даже стая замирает, будто боясь нечаянным словом потревожить надежду. Уилл стоит, скрестив на груди руки и прислонившись спиной к стене импровизированной кузни, облизывает губы, в точности как она, а его рога поблескивают оранжевым в свете гудящей печи.       — Вот, — наконец говорит Даммон и протягивает ей изогнутую пластину адского железа. — Твой двигатель слишком горячий, так что придется тебе самой…       Карлах кивает и негнущимися пальцами вставляет пластину в свое «сердце». Механизмы внутри корпуса заходятся гудением и щелканьем, затихают, затихают, и по телу проходится приятный холодок. Карлах тяжело дышит, секунды проходят в безмолвии, а кожа покрывается испариной. Она пробует свои руки, щупает лоб.       — Вроде остывает…       — Сработало?.. — спрашивает Иллиатрэ едва слышно. Карлах смотрит на него почти беспомощно.       — Есть только один способ проверить, — доносится, будто из-за толщи воды, подбадривающий голос Даммона.       Иллиатрэ немедленно сгребает Карлах в объятья, прижавшись щекой к плечу, а в его глазах блестят слезы, и робкая улыбка играет на губах.       Ничего плохого не происходит. Ему не больно, она больше не обжигает его.       Все внутри будто взрывается от радости. На Карлах с новой силой накатывают звуки — радостные крики, топот, хлопки в ладоши. Будто во сне, она тычется из стороны в сторону, заходится смехом сквозь слезы, обнимает других членов стаи и отпускает шутку:       — Теперь бы хорошо найти кого-то для теплой ночи… может, Иссохшего? Недаром он мне все время подмигивал… Или его просто так скривило…       Уилл шагает вперед, и Карлах больше ничего вокруг не видит — только его улыбку, полную облегчения и счастья, яркую, как солнце, и его фигуру, источающую уверенность и радость. В темных радужках плещутся искорки, словно лунные дорожки на реке, от уголков глаз разбегаются морщинки-лучики, и кажется, что его грудь распирает от счастья.       — Может, я осмелюсь предложить другую кандидатуру? — спрашивает он полушутливо.       Карлах не знает, кто первым делает шаг навстречу, но вот уже они рядом друг с другом, она гладит его по щекам, его руки касаются ее лица, волос, плеч, и она целует его, целует его наконец-то, а жар его губ дает ей столько тепла, сколько никогда не смог бы дать двигатель в груди.       Карлах не знает, что будет дальше, не знает, как они разберутся с иллитидскими головастиками и сможет ли ее «сердце» долго продержаться, но сейчас, впервые за долгие годы, она абсолютно счастлива.