Боги достойны лучшего

Сакура отцвела, и пожелтевшие лепестки похрустывали под голыми ступнями. Птицы с криком срывались с места в воздух, чувствуя приближение Сукуны. Если в темных углах и таились проклятья, то они бежали или спрятались, втиснувшись в трещины между чешуйками черепицы. Киото онемел и застыл без движения, не готовый принять Короля. На коже Сукуны скопился слой пепла. Горизонт окрасило зарево пылающих вдалеке деревень. Три года крестьяне возводили дворец для господина, чтобы громада кедровых реек рухнула за один час. Он был не в духе, и сам не знал, почему. Похоже, хикяку опередили его. Сукуна ступал неспешно, спятав кисти в рукава кимоно. Не удивительно, что мчащиеся наперегонки со смертью слуги успели предупредить горожан: на этот раз выслуживаться бесполезно. «Покидайте дома, — наверняка гласили их письма, — бросайте рис, золото и шелка. К рассвету город потонет в огне». Сукуна ближался к центру Киото. Грунт и гравий сменились раскатанным телегами камнем. Одинаковые красностенные дома высились с обеих сторон. Их окутала темнота, не потревоженная бликом лучин. Ни единый шорох не разрывал ночную тишину, но Сукуна все равно слышал, как в сотнях шагов от него звучат хриплые вздохи немощных стариков, как грызут ногти трусливые горожане, и как задушенный плач булькает в горле ребенка. Вытянув руку, он проскользил кончиками растопыренных пальцев по стене. Один за одним дома пожирал алый демонический пламень. Он обещал внимания на людей, даже если они выскакивали ему под ноги. Простые смертные не видели его, но верили в «Короля проклятий», «Призрака-убийцу» не меньше, чем в своего Императора. Вдалеке ржали горящие лошади, с грохотом рушились крыши, но гонг, что обычно бил при пожаре, молчал. Сукуна прищурился. Даже нечеловеческие глаза резало от дыма, но вид умирающего города ничуть не разбавил скуку. Мучительная тяжесть поселилась в его теле. В нем не осталось ни единой искры привычного азарта, гнавшего в битву. Чужая боль не радовала его, женское тело не утоляло телесный город, мошнейшие заклятия не горячили кровь. Столетия триума истощили его. Сукуна был пуст и холоден, как каменный склеп. Восточный ветер бросил в лицо отчетливый запах чужого страха. Сукуна двинулся ему навстречу, и усмехнулся, увидев из-за угла, как обезумевший от жадности даймё кричал, подгоняя слуг выстаскивать на улицу ящики. В сторону леса уже двигались десятки носилок, но, похоже, старик собирался выскрести сокровщиницу до последней жемчужины. Сукуна хотел было запутить в старика сноп огня и двинуться дальше, но почувствовал, как от имения дайме слабо веет магией. Бледно-голубая аура мелькала меж мечущихся слуг, и, присмотревшись, Сукуна разглядел у забора невысокую фигурку. Закутанная в белый шелк, бледная, как вершина горы, она пряталась от пепла под тросниковым зонтом и, вдруг поймав его взгляд, поклонилась в пояс. Шаманка. Хотя лицо Сукуны осталось невозмутимым, пасть на его животе растянулась в кровожадной ухмылке. Он двинулся шаманке навстречу. Маги всего мира передавали имя Сукуны из уст в уста. Редкие одиночки, никем не замеченные и не окончившие школу, жили в неведении, считая себя или безумцами, или единственными магами в мире. И те, и другие, бросались при виде Сукуны прочь или падали лицом в пол, умоляя о милости. Их пугал двуликий облик неведомого существа и клубящаяся вокруг него проклятая энергия, не говоря уже о могучем теле и двух парах рук. Страх исходил от каждого из мечущихся по Киото смертных, но не от юной шаманки. Когда Сукуна приблизился к ней вплотную, она спокойно подняла глаза, красные, как кровь на снегу. — Как тебя зовут? — спросил он. — Ураумэ, — голос у нее был почти мальчишеский, но едва-едва выступающая из-под кимоно грудь развевала сомнения. — А меня? — Господин Сукуна. Он тихо засмеялся. Он привык к обращению «мой господин», но фраза «господин Сукуна» звучала забавно, будто он какой-то самурай, а не ближайшее подобие божества. — Кто рассказал обо мне? — Пожилой господин, который приглашал меня учиться в его школе. — Почему ты отказалась? — Я согласилась. Но мне не понравился первый урок. Учитель сказал, что мы должны защищать простых людей. Один из слуг, переносящих драгоценности из дворца, запнулся, и из огромного тюка за его спиной выпал глиняный кувшин. Даймё, издав гортанный рык, необычайно ловким для своего возраста движением выступил вперед и вогнал катану по самую рукоятку в тело молящегося мужчины. Остальные слуги забегали быстрее. Сукуна вгляделся — глаза Даймё были такими же алыми, как у Ураумэ. Отец. Очевидно, что воспитание, которое этот человек мог дать своей дочери, противоречило шаманскому кодексу. — Я убиваю смертных. И магов тоже, — без угрозы произнес Сукуна. Урауме изящно провернула зонт, стряхивая с него опаленные клочки бумаги, что кружились в воздухе в подобии снежных хлопьев. Ее отец продолжал выкрикивать ругательства, брызгая слюной. Либо он был слишком увлечен делом, либо привык, что дочь говорит сама с собой. Сукуна ожидал, что Ураумэ спросит его «зачем», ужаснется или поддержит, но ее лицо оставалось невозмутимым. — В чем твоя техника? — спросил он, когда пауза затянулась. Сукуна ожидал, что Ураэму примет стойку или вытянет руки, как маги, которых он привык видеть в битве, но шаманка только сложила губы трубочкой и дунула. Струйка блестящего инея закружилась в воздухе, пересекла дорогу, прежде чем рассеялась, словно дым. «Ей подходит», — подумал Сукуна. Вот она — маленькая ледяная статуэтка, которую он нашел посреди объятого пожаром Киото. Может, весь этот путь вел именно к ней. — Дай мне причину, по которой я не должен тебя убивать, — приказал Сукуна, даже не пытаясь достать оружие. — Я хорошо готовлю, — сказала Ураумэ. Все складывалось настолько хорошо, что Сукуну терзали сомнения. Хотя он встретил Ураумэ пару минут назад, ее близость казалась столь правильной, будто сама судьба вмешалась, чтобы развеять его одиночество и скуку. Пообещав себе, что эта проверка будет последней, Сукуна вытащил когтистые пальцы из рукава и швырнул в отца Ураэме пламенный шар. Старик вспыхнул за секунды. Несмотря на постоянные унижения, слуги ринулись настречу господину, но пламя было уже не унять. Только дочь старика осталась стоять у забора все также равнодушно и недвижимо. — Он хотел выдать меня замуж, — пожала она плечами в ответ на вопросительный взгляд Сукуны. Пасть в его животе продолжала радостно скалиться, пропитывая слюной кимоно. Хотя сомнения все еще роились в его голове, Сукуна предложил Ураэме взять его под руку, и вместе они двинулись в противоположную сторону от горящего города. Далеко за пределами Киото их ждала вечность.