За всё приходится платить

Лололошка тяжело дышал через рот, чувствуя, как губы неприятно покалывает. Он облизнул их кончиком языка, ощутив металлический привкус и только после этого поняв, что они кровоточат. Расфокусированный взгляд блуждал по потолку, выхватывая из полумрака причудливые узоры. Может быть, он даже был самую малость рад, что Тадмавриэль начал с недавних пор накачивать его всякой дрянью. Лоло не знал чем. Да и никогда не задумывался. В этом мутном, болезненном состоянии любая мысль казалась непосильным бременем. Он попытался пошевелиться, но тело словно налилось свинцом. Каждая мышца пылала раскаленным углем, взбунтовавшись против малейшего движения. Лололошка застонал, и этот звук эхом прокатился по его сознанию, усиливая и без того невыносимую головную боль. Потолок продолжал кружиться, превращаясь то в бездонный колодец, то в звездное небо. Лоло закрыл глаза, пытаясь ухватиться за ускользающие обрывки реальности. Все ощущения слились в одно бурлящее нечто, сумбурное и такое далёкое, как если бы оно находилось за толщей грязного стекла. Со временем можно привыкнуть ко всему. Эта мысль леденящим ужасом впивалась в сознание. Привыкнуть к боли, к потере контроля над собой, к бесконечным уничтожениям, к ощущению, что тебя превращают в марионетку на грязных нитях. Привыкнуть к Тадмавриэлю, к его холодным глазам, к его мерзкой улыбке, к его грубым прикосновениям. В какой-то момент(Лололошка сам упустил, когда это произошло) ему просто стало все равно. Равнодушие казалось толстым слоем ваты, который обволакивал душу, притупляя чувства до полной немоты. Это было сродни спасению. Он больше не кричал, не сопротивлялся, не плакал. Только наблюдал своими пустыми глазами-пуговками. Лоло знал, что Тадмавриэлю это не нравится. Помнил, как член эльфа становился только тверже с каждой пролитой слезой, с каждым новым оскорблением, с каждым удачным ударом. А теперь у его единственной куклы в этом мертвом мире оборвались нити и сгнили опилки внутри. Он был пуст, подобно выжженной земле после пожара, и эта пустота пожирала Тадмавриэля тоже. Поэтому с каждым разом его попытки вынудить хоть толику былой реакции на свои проделки становились все более изощренными. Лололошка лишь гадал, когда наступит тот день, в который эльф поймет, что уже давно ничего не осталось. Тадмавриэль скользнул своей шероховатой ладонью по большому синяку на выпирающих ребрах. Он с силой надавил на него, не получив никакой реакции. – Неужто моя птичка разучилась петь? – Риторический вопрос повис в воздухе. Лололошка даже не шелохнулся. Только продолжил отсутствующим взглядом смотреть куда-то сквозь пространство. Тадмавриэль издал низкий гортанный звук от бессильной злобы. Он схватил Лоло за подбородок, с силой сжимая челюсть. Лицо мироходца продолжало оставаться бесстрастным. – Ты думаешь, что сможешь избежать меня, спрятавшись в своей глупой голове? – Тадмавриэль презрительно прошипел, чувствуя, как его голос дрожит от ярости. Лололошка медленно моргнул, позволяя их глазам встретиться. В глубине его зрачков плескалась лишь всепоглощающая тьма. – А знаешь что? Плевать. – Сощурив глаза, эльф скривился от представшей перед ним картины. Он потянулся к изрядно отросшим волосам Лоло, резко и грубо намотав их на ладонь, которая впоследствии сжалась в кулак. – Это просто значит, что я победил. Ты столько прожил, столько пережил, но в конечном итоге это я сломал тебя. Тадмавриэль дернул его за волосы, заставляя запрокинуть голову. Лололошка не сопротивлялся, лишь слабо дернулся от резкой боли. Ухмылка расползлась по лицу эльфа, стоило ему увидеть, как на бледном лице промелькнула тень страдания. Это был проблеск, едва уловимый, но он был. И сейчас этого было достаточно. – Я буду играть с тобой, вплоть до того момента, пока ты не перестанешь быть интересным. А знаешь, что самое забавное? Ты никогда не перестанешь быть интересным. – Он отпустил волосы мироходца, и его голова безвольно упала на твердую поверхность стола с глухим стуком. Тадмавриэль облизнул губы. Он будет и дальше развлекаться. Будет делать это снова и снова, пока в потускневших глазах не вспыхнет хоть какой-то огонек. Эльф отстранился, его взгляд скользнул по обнаженному телу Лололошки, покрытому синяками и ссадинами. Он почувствовал слабое удовлетворение, наблюдая за тем, как истерзанная тушка лежит неподвижно, с едва вздымающейся от беспорядочного дыхания грудью. В этой неподвижности чувствовалась какая-то странная, почти невыносимая хрупкость. Тадмавриэль взмахнул рукой, материализуя в своей ладони блестящий серебряный кинжал с затупленным лезвием. Он провёл едва ли острым кончиком по животу Лололошки, оставляя тонкую, рваную красную полоску на бледной коже. Руки мироходца слегка дрогнули. Эльф надавил сильнее, и из раны выступила капля крови. Он слизнул её с лезвия, наслаждаясь привкусом. – Помнишь вкус жизни, Лоло? – Прошептал Тадмавриэль, скользя кинжалом по ключице мироходца. – Или ты уже совсем забыл, что значит чувствовать? Кривая улыбка стала чуть шире, когда взгляд зацепился за пробегающую по телу Лололошки мелкую дрожь. Он продолжал царапать неглубокие порезы, рисуя на коже незатейливые узоры. Лоло чувствовал легкое покалывание, но боль уже давно утратила свою остроту, превратившись в неотъемлемую часть его существования. Плоская сторона кинжала прошлась медленным движением по клитору, не нанося увечий, лишь предупреждая. Лезвие скользнуло дальше, очерчивая грубо выделяющиеся шрамы на бедре. Сжав рукоять в кулаке, Тадмавриэль с размаху вогнал кинжал в плоть. Лололошка вздрогнул, из его горла вырвался приглушенный стон. Боль все еще казалась чужеродной, далекой, но пронзающей оцепенение. Он попытался отстраниться, но тело не слушалось. Раненая нога чуть дернулась в судороге. В голове зазвонили колокола, заглушая остатки сознания. Лоло с трудом сфокусировал взгляд на лице Тадмавриэля, искаженном безумной радостью. Эльф дышал тяжело и прерывисто, его глаза горели нездоровым блеском. – Я заставлю тебя чувствовать. Я верну тебе боль, я верну тебе страх, я верну тебе все то, что ты подавляешь в себе. С хлюпающим звуком лезвие выскользнуло из раны, позволяя крови свободно стекать по конечности на стол, пачкая его в красный. Кинжал снова скользнул к обнаженной промежности, медленно начиная толкаться внутрь. Затупленное лезвие царапало стенки влагалища, оставляя после себя жжение. Все ощущения слиплись в бесформенную массу, дезориентируя в пространстве. Лололошка не до конца осознавал, что происходит. Перед глазами плыло, какие-то образы мелькали всего на пару мгновений, тут же исчезая. Было больно. Наверное. Он не совсем понимал. Чувства то притуплялись, растворяясь в пространстве, то вспыхивали жгучим огнем, охватывая изнуренное тело. Кровь пачкала все вокруг. Темное дерево стола, лезвие и рукоять, жилистые руки Тадмавриэля. Каждое движение кинжала было рассчитано, каждый укол - выверен, чтобы причинить как можно больше страданий. Он хотел растянуть агонию настолько, насколько это возможно. Пока собственное возбуждение не станет почти болезненным. Клинок двигался все глубже, разрывая плоть, оставляя за собой багровый след. Лоло перестал чувствовать свое тело, в какой-то момент оно начало ощущаться чем-то чуждым. Он видел Тадмавриэля, слышал его голос, но все это казалось далеким и нереальным. Тело била дрожь, несмотря на то, что он практически не ощущал холода. – Ну ты только погляди на это. – Тадмавриэль удовлетворенно вынул кинжал из лона, покрутив рукоять в ладони и рассматривая кровоподтёки на лезвии. Пальцы его свободной руки легли на изувеченную промежность, раздвигая складки и смотря на результат проделанной работы. – Какова красота. Опустив свою голову ниже, эльф запечатлел легкий поцелуй на клиторе, чувствуя привкус железа. Стоило ему выпрямиться, улыбка тут же исказила острые черты лица. На губах запеклась кровь, и он, не отрывая взгляда, жадно слизнул ее. – Ты такой красивый, когда страдаешь. – Тихо сказал Тадмавриэль, припадая к губам Лололошки в грубом, развязном поцелуе. Тот не отвечал, оставаясь пассивным и неподвижным. Поблескивающие фиолетовые глаза сузились от разочарования. – Неужели я должен продолжать, чтобы ты хоть что-то почувствовал? – Он сдавил шею Лоло, оставляя на коже красные разводы от прикосновений. – Я могу. Но не вини потом меня. Клинок скользнул дальше, лезвие с нажимом хаотично передвигалось по телу, оставляя за собой свежий след из красных полос. Тадмавриэль принялся выводить завитки на груди Лололошки, не заботясь о симметрии или эстетике. Кинжал то и дело промахивался, оставляя глубокие рваные раны, из которых обильно сочилась кровь. Эльф лишь усмехался, наблюдая за тем, как багровые ручейки стекают по бледной коже, смешиваясь с засохшей кровью от прежних порезов.  Мироходец молчал, его дыхание оставалось ровным и спокойным, как будто все происходящее не имело к нему никакого отношения. Иногда боль в теле возвращалась, служа напоминанием о принадлежности к этому месту, к этому телу, к этим событиям. Мышцы непроизвольно сокращались время от времени, отдавая неприятным ощущением спазма. В такие моменты он крепко жмурился, чувствуя, как слезы застывают на ресницах. Тадмавриэль отложил клинок в сторону, прижимаясь своим телом вплотную к телу Лоло. Он терся возбуждённым членом об оголенную промежность через ткань своих брюк, видя, как они пачкаются кровью. Лололошка вздрогнул, но остался неподвижным. Эльф наслаждался еще одной едва заметной реакцией. Это было сигналом, что внутри куколки еще что-то есть. Нужно только знать, как достать это «что-то» наружу. Он провел языком по шее Лоло, оставляя влажный след. Затем укусил надплечье достаточно сильно, чтобы прокусить кожу. Тадмавриэль отстранился, оценивая свой укус. На теле проступила багровая отметина, окруженная синеватым ореолом. Легким движением тот провел пальцем по кровоточащей ранке. – Уже лучше. – Промурлыкал он, вновь припадая к губам Лололошки. На этот раз он не стал целовать, просто прикусил нижнюю губу, пока не почувствовал металлический привкус свежевыступившей крови. Крючковатые пальцы эльфа зацепились за ремень своих брюк, медленно возясь с пряжкой. Та с тихим щелчком отстегнулась, позволяя ткани тяжело сползти вниз. Он избавился от нижнего белья, обнажая твердую, эрегированную плоть. Тадмавриэль выдохнул, кажется, даже его взгляд слегка потеплел. – И все-таки ты особенный. – Его голос звучал приглушенно. Без привычной насмешки, без гордыни, без сумасшествия. Эльф с силой вошел в Лололошку, не церемонясь и не заботясь о подготовке. – Часто это слышишь, да? Лоло чувствовал знакомое ощущение растяжения снизу, грубое и резкое. Кажется, в этот раз было даже больнее за неимением растяжки или смазки. Хотя нет, в этот раз было по-другому. Эта боль была не острой и пронзительной, она была тупой, ноющей и синхронно пульсирующей с ударами сердца. Тадмавриэль позволил своему члену медленно выйти из лона, смотря, как плоть пачкается красным. Лололошка попытался отстраниться, но сильные руки крепко удерживали его на месте. Он ощущал, как кровь медленно стекает по бедрам, окрашивая кожу в зловещий багряный. Красный. Рубиновый. Алый. Багряный. Взор застилала пелена, которая придавала всему один оттенок. Медленно, почти лениво, чувства начинали просыпаться, с головой окуная в реальность происходящего. Кажется, действие того, чем его накачали несколько часов назад, начало сходить на нет, заставляя очнуться. Тадмавриэль наблюдал за Лололошкой с каким-то странным, нечитаемым выражением на лице. Его взгляд, обычно холодный и расчетливый, сейчас казался затуманенным, словно он сам находился в каком-то трансе. Боль пульсировала, отзываясь в каждой клетке тела, и Лололошка не мог сдержать жалобный стон. – Черт, я не понимаю, как я жил до твоего появления. – Эльф невесело рассмеялся, понимая, что уже начинает говорить несуразный бред. Он снова толкнулся внутрь, легко, благодаря скользкой крови, не чувствуя никакого сопротивления. Лоло всегда был растянут для него. Всегда был готовым. Тадмавриэль лично об этом позаботился. – Ты делаешь меня слишком сентиментальным. Каждое движение эльфа отзывалось мучительной пульсацией, напоминая о собственной беспомощности. Лололошка попытался сфокусировать взгляд на какой-нибудь точке в комнате, но все расплывалось перед глазами, окрашенное в этот зловещий красный цвет. Прозвучавшие слова казались далеким эхом, не имеющим никакого смысла. Лоло почувствовал, как что-то теплое и липкое коснулось его щеки. Тадмавриэль нежно провел пальцем по его лицу, стирая дорожку слез, смешанную с кровью. Похороненное глубоко внутри отвращение начало медленно пробиваться сквозь выстроенную стену. Мерзко. Лололошка попытался отвернуться, но эльф перехватил его подбородок, заставляя смотреть в глаза. – Смотри на меня, – Отчеканил Тадмавриэль, и в его голосе впервые за сегодняшний вечер прозвучало что-то вроде нежности. – Смотри на меня и запомни этот момент. Остекленевший взгляд Лоло блестел от света ламп на потолке. Он смотрел на Тадмавриэля, пытаясь прожечь взглядом, но видел лишь собственное отражение – искаженное, окровавленное, сломленное. До его измученного сознания все никак не доходило, что происходит, почему он здесь, почему этот эльф так одержим им. Все, что он чувствовал, это жгучую боль и просыпавшееся тошнотворное омерзение к происходящему. Тадмавриэль продолжал двигаться, игнорируя беззвучные мольбы в глазах Лололошки. Его движения становились все более яростными, грубыми, словно он пытался выплеснуть всю свою накопившуюся злость и разочарование. Он впивался пальцами в плечи Лололошки, оставляя на бледной коже красные следы. Красный, красный, красный... Голова эльфа наклонилась ближе к надплечью, на котором все еще оставался видимый след от укуса. Тадмавриэль снова сомкнул челюсти вокруг плоти совсем рядом с предыдущим местом. В этот раз он не отступил, даже когда почувствовал заливающую рот кровь. Лоло пару раз дезориентированно моргнул, утыкаясь ладонями в чужие плечи, слегка хмурясь. Больно, больно, больно, больно... Больно было везде, по всему телу. Хуже всего, что это не прекращалось. Никогда не прекратится. Чавкающий, противный до тошноты, влажный хлопок, с которым оторвалась часть плеча Лололошки, загрохотал в ушах. Это звучало, как если бы разрезали очень спелый, перезревший плод, только внутри не сладкая мякоть, а переплетение мышц и нервов. Он задохнулся, потянув свою дрожащую ладонь к месту с оторванной плотью и боясь прикоснуться. Каждая нервная клетка в пораженной области кричала в унисон, отправляя в мозг оглушительный шквал сигналов. Лоло судорожно пытался вдохнуть, но каждый вдох причинял новую волну мучений, будто внутри легких рассыпались острые осколки. Страх парализовал его, заставляя застыть в оцепенении. Он больше не мог двигаться, не мог даже закричать. Лишь беззвучно шевелил губами, пытаясь произнести хоть что-то, но слова застревали в горле, не находя выхода. Эльф на это только широко улыбнулся, обнажая свои окровавленные зубы. Он демонстративно сглотнул, выглядя всецело удовлетворенным. Он своего добился. Птичка будет снова петь. Багровые капли собирались на его остром подбородке, срываясь вниз. Вся комната пропахла соленым мускусом. Вся комната окрасилась в красный. Красный. Рубиновый. Алый. Багряный. Металлический. Вязкий. Сырой. Тадмавриэль не толкался внутрь последние несколько минут. Он только наблюдал. Да, да, да, да! Эйфория захлестнула его сознание, вызывая всплеск эндорфинов в мозге. Это было красиво. Лололошка часто дышал с открытым в немом крике ртом, его глаза, ресницы, руки, все его тело охватил тремор. Больше не было зияющей пустоты в глазах, которая пожирала их обоих. Только боль. Только страх. Он может сделать еще хуже. Последний штрих. – Если бы ты только знал, насколько сексуально сейчас выглядишь. Ты убьешь меня, Лоло, даже раньше, чем это сделаю с тобой я. – Он ненавидел Лололошку за то, что тот так сильно повлиял на его жизнь, но в то же время не мог представить себе мир без этого непутевого мироходца. Рука Тадмавриэля нащупала оставленный ранее на столе клинок, хватая его рукоятку. Кровавые разводы застыли на лезвии, став на пару тонов темнее. Тупой кончик прижался к краю бледной шеи, одним резким движением проходясь по уже высеченному там длинному шраму, разрывая кожу с мясными тканями. Глаза Лоло округлились, когда его выражение шока сменилось чистым животным ужасом. Он слышал лишь собственное хриплое дыхание, превращающееся в булькающий предсмертный стон. Кровь, горячая и липкая, затекала в глотку, мешая делать панические вдохи. Лололошке казалось, будто бы он тонет в своём теле. Его дрожащая рука попыталась схватиться за зияющую рану, но пальцы лишь скользили по влаге, не находя опоры. Тадмавриэль прерывисто выдохнул, наблюдая за чужой агонией. С его губ слетело несколько нервных смешков, когда он ощутил, как его налитый кровью член почти болезненно пульсирует. Он не помнил, когда в последний раз кто-то другой заставлял его чувствовать такое сумасшедшее в своём проявлении желание. Капелька предэякулята скользнула вниз, прежде чем он снова погрузился внутрь влагалища, задавая прежний беспорядочно грубый темп. Обжигающе жаркие стенки любовно сжимают его, умоляя остаться в таком положении навсегда, и это блядски хорошо. – Ты идеален в таком виде, черт... – Эльф закусил губу, ощущая вкус, который еще долго будет держаться на кончике его языка. Регенерация ослабла из-за постоянного влияния анти-скинта на организм, но не исчезла полностью, поэтому Лололошка ярко ощущал, как разорванные ткани начинают затягиваться, позволяя легче вдыхать. Ему было уже совершенно плевать, что происходит вокруг, что делает или говорит Тадмавриэль. Потому что было страшно. Он боялся за свою жизнь. Перерезанное горло — это не та травма, которую получаешь ежедневно. Лоло просто молился во благо всего святого, чтобы не умереть на этом столе, пропитанном его кровью, с этим выблядком Тадмавриэлем, обосновавшимся между его бёдер. Перед глазами всё плыло и темнело, тут же вспыхивая яркими красками вновь. Вязкая тишина комнаты нарушалась лишь хриплым дыханием Лололошки и влажными шлепками, сопровождающими беспорядочные движения Тадмавриэля. Эльф наслаждался каждым мгновением, каждой гримасой боли на лице перед собой. Неосознанно на ум пришло сравнение с ягненком на скотобойне. Или оленёнком в свете фар. Он видел страх в расширенных зрачках, чувствовал отчаяние, пропитавшее воздух вокруг. Это пьянило, разжигало еще более дикое пламя внутри. Он вцепился пальцами в бедра Лололошки, сжимая их до боли, будто желая слиться с ним воедино, поглотить его целиком. Голова кружилась от возбуждения, в ушах звенело, а перед глазами плясали искорки. Тадмавриэль чувствовал, как внутри живота закручивается узел, готовый вот-вот лопнуть. Бросив последний взгляд, блеснувший чем-то абсолютно нездоровым, на окровавленное истерзанное тело, он с глухим стоном кончил внутрь. На пару секунд звуки затихли. Эльф смотрел на то, как красный смешивается с белым. Когда горло Лоло больше не представляло из себя кровавое мясное месиво, он стал грубо потирать свежеобразованный шрам. Мерзко. Тошно. Отвратительно. Вот он и вернулся к тому, с чего начинал. Чувства снова просочились наружу, норовя затопить мироходца. Тадмавриэль что-то говорил и что-то делал, но Лололошка отказывался поднимать свои глаза или анализировать чужую речь, тонущую в гуле своих собственных переживаний. Впервые за долгое время он заплакал. Горько и громко, прерывисто всхлипывая и издавая жалобный скулеж, подобно раненому зверю. Почему это происходит с ним? Почему это происходит с ним?

***

Лололошка поднял голову вверх, чувствуя, как настойчиво капающая вода из душа приятно обволакивает все тело. Он небрежно скользнул кончиками пальцев по истерзанному боку. Десятки, если не сотни шрамов были раскиданы по всей его коже. В какой-то момент их стало настолько много, что они начали наслаиваться друг на друга. Иногда, совсем редко, Лололошка позволял себе занять роль любовника. Временами ему хотелось забыться в чужом тепле и в кои-то веки вспомнить, каково это – ощущать себя желанным. Но каждый раз, каждый чертов раз, он видел плескавшуюся в чужом взгляде жалость к себе. В Тадмавриэле этого не было. Хотя, вероятно, такие, как он, просто-напросто не умеют испытывать жалость к окружающим. Его взгляд всегда был голодным. В этом случае уместнее всего казалось сравнение с диким ненасытным животным, которое готово терзать свою добычу до тех пор, пока от нее не останутся одни лишь кровавые ошмётки, позволяющие утолить потребность в пролитой крови. Лололошку затошнило. Он медленно схватил свое изнывающее нутро, вжимая ладонь в губы, чтобы не опустошить желудок прямо в душе. Колени ощущались совсем слабыми, прогибаясь под весом собственного тела. Любое воспоминание о Тадмавриэле отзывалось тупой болью в затылке, которая распространялась по всему телу, задевая каждый кусочек существа, навсегда заклеймённый руками эльфа. Вода продолжала литься, не в состоянии смыть остатки усталости и въевшейся в кожу безысходности. Лоло не знал, что ему делать. Он хотел избавиться от фантомных чувств, которые никогда не прекращали свое преследование, даже когда его не было и в помине рядом. Лололошка старался сосредоточиться на ощущениях. Холодная вода, стекающая по коже. Шум стукающих капель. Слабый запах мыла. Он хотел зацепиться за что-то реальное, что-то, что могло вернуть его в настоящее, но даже это казалось невозможным. Воспоминания обволакивали его, как липкая паутина, не позволяя вырваться. Он никогда не испытывал отвращения к своему телу. Вообще-то, Лоло очень даже хорошо выглядел. Атлетическое телосложение(Которого он лишился из-за постоянных голодовок, вызванных никогда не уходящим чувством тошноты), мягкие черты лица(Которые потеряли свой дружелюбный вид, искаженные бесконечной усталостью), ниспадающие на плечи волнистые волосы(Которые спутались в некоторых местах без должного ухода). Разбитое зеркало напротив душевой с укором смотрело на Лололошку. Тадмавриэль смог перевернуть весь его мир с ног на голову. В плохом смысле. Теперь Лоло вообще ничего не мог воспринимать в своей жизни, как прежде, казалось, все было пропитано им. Лололошка закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, охватившую тело. Он чувствовал себя бесконечно грязным, словно его испачкали чем-то мерзким и липким, что невозможно отмыть. Душ был не в состоянии помочь избавиться от этой скверны, она лишь сильнее размазывалась по коже, напоминая о каждом прикосновении, каждом слове, каждом взгляде, брошенном Тадмавриэлем. И все-таки он ненавидел себя. За слабость, за то, что позволяет этому случиться снова, за то, что попал в эту ситуацию. Он ненавидел отражение в зеркале, бледное и измученное. Теперь в глазах плескалась обреченность, а не тот огонь, что раньше вел его вперед, тот, что притягивал окружающих людей. Ненависть эта была удушающей, как болотная тина, и каждый день она только густела, затягивая все глубже в пучину самобичевания. Взгляд упал на собственные руки. Чистые до стерильного скрипа, без единого пятнышка. Но Лололошка ощущал, как они перепачканы, будто искупаны в тягучей, черной смоле. Он должен был очиститься. Должен был избавиться от этого кошмара. Но как? Как можно отмыть то, что пропитало каждую клеточку его существа? Он царапнул кожу своего запястья тупыми короткими ногтями, там, где каёмкой отпечатались прикосновения Тадмавриэля в виде синяков. А потом еще раз. И еще. И еще. Боль не помогала с этим справиться. Лишь усугубила тошнотворное чувство вины. Кровь, тонкой струйкой потекшая по руке, казалась не очищением, а лишь еще одним пятном, свидетельствующим о его ничтожестве. Покрасневшая кожа горела неприятным зудом, который клеймом отпечатался на теле. Тяжело вздохнув, Лололошка сомкнул веки, ища спасения во тьме. Но даже там не было покоя. Там ждали тени, шепчущие о его слабости, о его наивности, о собственной вине. Лоло зажал уши, пытаясь заглушить эти голоса, но они с каждым разом становились все громче и настойчивее, преследовали его, не давая покоя. – Да что же это такое... – Жалобный скулеж сорвался с губ мироходца, его ладони соскользнули к мокрым прядям, сжимая их у самого основания и оттягивая в стороны. Он нигде не мог найти упокоения. Ни в реальности, ни во сне, ни на свету, ни во мраке. Лололошка отпустил волосы, и те безжизненно упали на плечи. Он ощущал себя загнанным зверьём, мечущимся в клетке собственного сознания. Лоло словно потерял свой внутренний стержень, ориентиры, которые раньше помогали ему двигаться вперед. Мир вокруг казался чужим и враждебным, а в зеркале на него смотрел незнакомец, чьи страдания он чувствовал слишком остро. Он хотел, чтобы это прекратилось. Он хотел, чтобы боль прекратилась. Он хотел, чтобы красный ушел. На дрожащих ногах Лололошка поднялся из сидячего положения, выключая воду. Ему нужно было лечь спать. Лоло знал, что во сне тоже не будет желаемого облегчения. Беспокойные обрывочные воспоминания затертой пленкой повторялись каждый раз, стоило закрыть глаза и погрузиться в дрёму. Но зато он мог проснуться и осознать, что все это просто глупая игра разума. Хотя бы на пару мгновений обмануть себя и представить, что всё это не происходило на самом деле. Дверь душевой кабинки захлопнулась с лёгким стуком. Махровое полотенце приятно ощущалось на коже. Лололошка потянулся к фиолетовому шелковому халату, висевшему рядом с разбитым зеркалом, в которое он старался не вглядываться. Каждый осколок казался отдельной гримасой, насмехающейся над его уязвимостью. Этот халат – подарок от Тадмавриэля. Кажется, от него даже ощущался лёгкий запах дорогого одеколона, которым пользовался эльф. Отвратительно. Лоло чуть скривился, чувствуя, как желудок неприятно сжался. Ничего-ничего, как только его одежда высохнет, он избавится от этой надоедливой тряпки. Глухой звук ступающих по холодному полу босых ног отскакивал от стен бункера. Лололошка подошел к кровати, чувствуя, как вязкий страх сковывает движения. Он забрался под одеяло, пытаясь согреться, но дрожь не проходила. Тяжелый вздох непроизвольно вырвался из груди, заглушая гам работающих приборов. Нужно переключиться на что-то приятное. Может быть, если перед сном он будет думать о чем-то хорошем, то эти мысли вытеснят навязчиво всплывающие воспоминания о Тадмавриэле. Интересно, как там его друзья? Лололошка все ещё очень и очень смутно помнил времена до того, как его закинули в другую реальность, однако какие-то самые яркие моменты пробивались через пелену беспамятства. Было страшно даже представить, скольких близких он забыл. Но это ничего страшного, как только Лоло вернется обратно в свое время, Райя и Джон обязательно помогут разобраться в этом вопросе. Голова пухла от всех мельтешащих внутри черепушки мыслей. Было бы неплохо избавиться от этого и хотя бы на какое-то время почувствовать легкую пустоту и блаженное неведение. В последнее время в такое состояние Лололошка впадал только после того, как Тадмавриэль накачивал его чем-то или заставлял выпить неприлично много вина. Снова Тадмавриэль. Впрочем, алкоголь – это не так уж и плохо, если знать меру. Нужно будет сходить вместе с Джодахом и Окетрой в какую-нибудь хорошую таверну(И обязательно проследить, чтобы на пьяную голову птенчик ничего не вытворил!). Пришедшая в голову идея заставила какое-то совсем древнее воспоминание всколыхнуться в сознании. Интересно, почему чувство дежавю снова усилилось? Неужели в былые времена он был нередким гостем в подобных заведениях? Может, спросить об этом Тадмавриэля? Снова. Лололошка разочарованно застонал, отворачиваясь к стенке. Это было невозможно. Каким-то образом любая его мысленная цепочка снова и снова приводила к ушастому ублюдку. Желудок вновь неприятно скрутило. Почему-то воспоминания о друзьях тоже вызывали тошноту. Лололошка не помнил почему. Глаза слипались, однако сон не приходил. Лоло ворочался, пытаясь найти удобное положение, но все было тщетно. В конечном итоге он тяжело вздохнул, ощущая снова охватившее разум бессилие. Нужно было отчистить свою голову от всех мыслей в принципе. Пытаясь заткнуть голос внутреннего «Я», Лололошка сосредоточился на своем дыхании, делая размеренные вдохи и выдохи, иногда считая их. Внутренняя усталость расползлась по всему телу, позволяя провалиться в беспокойный сон.

***

Лололошка чувствовал, как какой-то липкий налет осел на его исполосованной коже. Нет, не так. Он забрался глубоко под нее, заставляя панически расчесывать конечности до плоти. Красный. Много красного. Очень много красного. Комната полностью была в рубиновых, багряных, алых, малиновых оттенках. Стены, мебель, свет. Сам Лололошка. Все было красным, все было запятнано кровью. Это было похоже на самый настоящий ад. Пахло железом. И землей. И гнилью. И душащим одеколоном. И спермой. Лололошка поморщился. Тошнота застыла глубоко в его горле, не давая прекратить давиться в рвотных позывах, но и не позволяла содержимому желудка выйти наружу. Он плакал. Горько, навзрыд. Почти животный вой время от времени слетал с губ, растворяясь в пространстве. Как же больно. Как же плохо. Лоло не знал, где находится. Не помнил, как сюда попал. Да и помнил ли он что-то вообще? Обрывки воспоминаний мелькали перед внутренним взором, но собрать их воедино не получалось. Только боль, отчаяние и всепоглощающий ужас пульсировали в голове подобно злосчастной опухоли. Он попытался встать, но ноги подкосились, и Лололошка рухнул на пол, ударившись коленями о твердую поверхность. Боль распространилась вверх по бедру, заставив на мгновение забыть о той, что терзала душу. Подняв руку, он ощутил что-то мокрое и липкое. Кровь. Его кровь? Внезапно в красном зареве мелькнула грузная тень. Темная, бесформенная, но отчётливо различимая, особенно на фоне бесконечного алого. Она надвигалась медленно, решительно. Лололошка попытался закричать, но горло сковал спазм. Он лишь судорожно хрипел, глядя, как тень приближается, готовая поглотить его целиком. Прикосновения этого нечто были очень горячими. Правильнее даже сказать, обжигающими. Отростки, отдаленно напоминавшие руки, оставляли видимые следы на теле Лоло, тоже ярко-красные. Знакомые черты фигуры цепляли что-то в памяти, но мозг словно самолично отказывался от конкретики. Тень облепила со всех сторон, настойчиво прижимаясь к телу Лололошки. Он чувствовал, как липкая фигура прижимается к запятнанной прикосновениями коже. Стало страшно от мысли, что все это ощущалось почти привычно. Легкие болезненно сжимались, не в силах вдохнуть чистый воздух. Лоло барахтался, как в вязкой трясине, пытаясь оттолкнуть от себя давящую тень, но та лишь сильнее прижималась до тех пор, пока не стало больно. Он зажмурился. Больно. Тошно. И снова больно. Чем больше было прикосновений, тем сильнее обе фигуры окрашивались в красный. Это было невыносимо. Какие-то случайные образы мельтешили перед глазами, превращаясь в визуальную кашу. Зубастая пасть, лезвие, фиолетовый. Фиолетовый? Лололошка ненавидел фиолетовый. Его глаза резко широко распахнулись. Перед взором больше не стояла бесформенная тень, лишь отдаленно напоминавшая что-то около человекоподобное. Теперь это была вполне себе конкретная фигура с четкими очертаниями. Конечно, это был он. Он усмехнулся, обнажая ряд острых зубов. Взгляд фиолетовых глаз проникал сквозь Лололошку. Отвращение новой волной захлестнуло его, смешиваясь со страхом и ненавистью. – Не убегай, Лоло, – Медленно тягучий голос отдавался эхом в барабанных перепонках, целиком и полностью пропитанный насмешкой и угрозой. – Мы ведь только начали веселиться. Красный цвет становился все более и более насыщенным, впиваясь своей остротой в глазные яблоки. Кровь стыла в жилах. Низ живота неприятно скрутило. Тошно, больно, жарко, тошно, больно, жарко, тошно, больно-

***

Лололошка резко вынырнул из сна, делая панические вдохи. Воздух заходил в легкие с отчаянным хрипом. Он положил ладонь на горло, чуть сжимая его и пытаясь нормализировать свое дыхание. Еще некоторое время пришлось потратить лишь на то, чтобы вспомнить, каково это – ровно дышать. Когда процесс больше не причинял боли, Лоло уставился в потолок невидящим взглядом, пытаясь унять дрожь, пробиравшую все тело. Сердце бешено колотилось, отдаваясь болезненными ударами в висках. Он чувствовал себя так, словно его вывернули наизнанку, оставив лишь пустую, измученную оболочку. Это был кошмар. Просто кошмар. Просто очередной кошмар с одной и той же фигурой в главной роли. Лололошка крепко зажмурился, позволяя скопившейся на ресницах влаге скатиться вниз. С прошедшим шоком после пробуждения начали обостряться чувства восприятия пространства. Только сейчас нагрянуло осознание, что чужая тёплая ладонь все это время покоилась на оголенном, из-за вздернувшегося во сне уголка халата, бедре. Он уже знал, кто именно покоился рядом. Стоило только медленно повернуть лицо в бок, как Лоло тут же смог подтвердить свою догадку. В опасной близости, на слишком маленькой для двух взрослых тел кровати, безмятежно дремал Тадмавриэль. Он просто... Пришел в его бункер(Лололошка до последнего собирается отстаивать свои права на этот бункер!), лёг рядом и уснул. Все это звучало настолько бредово, что даже веселило. Нервный смешок сорвался с искусанных вдоль и поперёк губ. От этого ублюдка нельзя найти спасения нигде – ни во сне, ни в реальности. Эльф больше не казался таким уж угрожающим во сне. Без своей надменной улыбки, без привычной хмурости, без блестящих чем-то животным глаз тот выглядел... Уставшим. А еще возраст явно давал о себе знать. Такого, как он, можно было бы запросто убить во сне. Задушить, застрелить, перерезать горло... Жаль, что помехой выступало бессмертие Тадмавриэля. Глубоко вздохнув, Лоло поерзал в кровати, меняя положение и теперь лежа спиной к эльфу. Он пододвинулся к самому краю кровати в тщетной попытке сохранить дистанцию между их телами. Тишина в бункере была обманчивой. Мироходцу казалось, что он слышит каждое движение Тадмавриэля, каждый его вздох. Он боялся пошевелиться, боялся нарушить хрупкое равновесие. Что, если эльф проснется? Что тогда? Лололошка уже и не знал, чего ожидать от этого непредсказуемого существа. Может, лечь на полу? Лоло нерешительно коснулся ладонью бетона, задерживая прикосновение. Холод обжег кожу, заставляя пальцы неприятно неметь. Нет, не вариант. Простудиться в постапокалиптическом мире, в котором каждый ресурс представляет огромную ценность, только из-за собственной гордости и неизмеримого страха казалось совершенной глупостью. В голове роились мысли, сталкиваясь друг с другом и порождая хаос. Лололошка пытался ухватиться хоть за что-то, чтобы не сойти с ума от нежелательной близости. К сожалению, жизнь его ненавидит. Грубая ладонь снова легла на сжавшееся в комочек тело, вызывая мурашки. Лоло почувствовал, как его притянули во сне ближе, как какую-нибудь плюшевую игрушку. Дрогнувшая на секунду спина встретилась с широкой грудью. Чужое дыхание отпечатывалось клеймом на шее, там же, где и начинавшие сходить на нет багряные пятна от засосов. Безысходность сдавила горло, заставляя глаза щипать от непролитых слез. Он чувствовал себя начинающей гнить в ловушке мышью. Он просто хотел, чтобы это все закончилось. Чтобы он проснулся в своей кровати один, без кошмаров и нежелательных гостей. Но реальность была жестокой. Он был здесь, в бункере, в объятиях Тадмавриэля, и выхода не было. Слеза скатилась по щеке вниз, оставляя небольшое мокрое пятнышко на подушке.

***

Жалобные звуки наполнили ванную комнату, эхом отражаясь от кафельных стен и распространяясь по всей небольшой комнатке. Лололошка чувствовал, как глаза режет от непрекращающегося потока слез, голова отвратительно пульсировала, влага текла из носа, слюна скопилась во рту. Он снова ударил себя по уже покрывшемуся синяками животу, захлебываясь паническими, хриплыми вздохами. Господи, как же его тошнило. Лоло уже битый час пытается вырвать хоть чем-нибудь. Ему было плевать, что он давно не ел и в желудке попросту ничего нет, если это поможет избавиться от постоянного горького привкуса во рту и выворачивающегося наизнанку пищевода – он готов сплюнуть в унитаз хоть собственные органы. Как жаль, что Лололошка давно лишился своего рвотного рефлекса. Он сидел на холодном кафельном полу, обхватив руками живот, будто пытаясь удержать расползающуюся внутри боль. Холод пробирал до костей, но сейчас это было наименьшей из его проблем. Голова гудела, хоровод спутанных мыслей скакал с сумасшедшей скоростью, а тело казалось чужим и непослушным. Лоло снова наклонился над унитазом, тщетно пытаясь вызвать хоть какие-то позывы. Ничего. Только сухие болезненные спазмы. Тяжёлое дыхание резало горло, как стекло. Лололошка сглотнул, и стало лишь горче. Он со всей силы стукнул себя по голове, слегка покачиваясь из стороны в сторону. – Ну за что мне все это, за что... – Лоло всхлипывал и обессиленно продолжал ронять слёзы на керамику. Его била дрожь, мелкая, противная, как у побитой собаки. Так плохо еще не было никогда. Такие ощущения Лоло чувствует впервые. Он знает, в чем дело. Он чувствовал, как что-то... Кто-то растет в его чреве. Как паразит. У Лололошки язык не повернется назвать ЭТО ребенком. Дети рождаются в любви, как продолжение своих родителей и их нежной связи, а то, что у них с Тадмавриэлем – это просто вереница из насилия, унижений и удовлетворения болезненных животных потребностей эльфа. Лоло зажмурился, пытаясь прогнать навязчивые образы из памяти. Лицо Тадмавриэля, искаженное похотью и злобой, всплывало перед глазами, словно уже давно отпечаталось на подкорке сознания. Каждый раз воспоминание об этих моментах отзывалось тошнотворной судорогой, напоминая о мерзком «подарке», который он носил в себе. Невозможно было точно сказать, когда все изменилось. Сначала появилась просто легкая слабость, которую можно легко игнорировать, потом противный привкус во рту, потеря аппетита. Он списывал все на усталость, на нервы, на что угодно, лишь бы не признавать очевидное. Теперь уже сомнений не оставалось. Одна только мысль об этом вызывала не просто отвращение, а леденящий душу животный ужас. Он не хотел этого ребенка. Не мог. Как Лоло может растить его, дать любовь и заботу, зная, с помощью какой грязи он появился на свет? Как мог смотреть в его глаза, зная, что в них отражается часть Тадмавриэля? Лололошка чувствовал себя пойманным в ловушку, из которой нет выхода. Он знал, что должен что-то делать. Нельзя было просто сидеть и ждать, пока эта скверна пустит свои корни внутри. Опираясь ладонями о холодную стену, Лоло на трясущихся ногах с усилием поднимается, слегка пошатнувшись. В разбитом зеркале отразилось измученное лицо, давно потускневшее и потерявшее свои прежние черты. Он задержал свой взгляд на осколках, видя знакомое выражение. Знакомое, но не свое. Глаза, не скрытые за стеклами очков, смотрели осуждающе. За слабость. За то, что Лололошка посмел довести их хорошенькое лицо до такого ужасного состояния. Джон давно не появлялся. Хотя и осознание того, что он – просто галлюцинация изнуренного разума, давно устаканилось в голове, видеть ставшую родной фигуру все равно было приятно. Однако стоило Тадмавриэлю впервые показаться, Харрис исчез. Словно и сам чувствовал отвращение к происходящему. А теперь смотрел, безмолвно осуждая. Тяжелый взгляд прожигал насквозь. Лоло резко отвернулся. Превозмогая слабость, он медленно побрел к двери. Онемевшие пальцы судорожно вцепились в холодную ручку, рывок – слишком резкий, не рассчитанный – и тело бессильно чертыхнулось на пол. Пульсирующая боль распространилась во все конечности, но это было уже неважно. Свинцовая тяжесть век невыносимо давила, каждый вдох раздирал грудь колючей болью. Он с трудом оторвал тело от пола, ощущая, как мир вокруг вращается в замедленном танце. Желания двигаться не было, только глухое отчаяние и смутное предчувствие, что, оставшись лежать плашмя, он погрузится в еще большую бездну. Лололошка медленно, почти ощупью, двигался в сторону кухонного модуля. Ноги подкашивались, как у заядлого пьяницы, пол казался неровным и скользким. Коридоры бункера были бесконечно длинными. Шаг за шагом, шаг за шагом... Полумрак навязчиво давил на плечи, стены вокруг сжимались, стремясь поглотить своего единственного обитателя целиком. Лоло, кажется, совсем не осознавал, что к этому моменту его разум опустел. Он двигался почти инстинктивно, повинуясь навязчивой идее об иллюзорном спасении, хоть и понимал, что помочь ему уже ничего не сможет. Добравшись до кухни, Лололошка ухватился за столешницу, чтобы не упасть. В глазах все еще танцевали размытые пятна, но он с небольшим усилием мог различить знакомые очертания предметов. Нож. Обычный кухонный нож лежал на своем месте, поблескивая в тусклом свете. Лоло медленно протянул руку, будто боясь спугнуть. Пальцы обхватили прохладную сталь, и он почувствовал, как внутри все панически сжимается. Хотя, может быть, просто ЭТО не хочет умирать? Лололошка приставил лезвие к животу, дрожащими руками надавливая на него. Кожа под ножом покрылась мурашками. Он зажмурился, готовясь к боли, и резко замахнулся, вгоняя сталь в собственную плоть. Нож вошел глубоко, прорывая слои кожи и мышц, любое рваное движение отдавалось агонией в каждой клетке тела. Он почувствовал, как теплая кровь хлынула на пальцы, смешиваясь с холодом от рукоятки. Красного стало еще больше, стоило лезвию вынырнуть из раны и снова жадно удариться о плоть рядом с предыдущим повреждением. И снова. И снова. И снова. И так до тех пор, пока сил совсем не осталось. Лоло осел на пол, прислонившись спиной к кухонному гарнитуру. Нож выпал из ослабевшей руки, звякнув о кафель. Боль была невыносимой, обжигающей, но сквозь пелену страдания пробивалось странное чувство облегчения. Он поднял свою трясущуюся ладонь к животу, зажимая ранения. Веки обессиленно захлопнулись. Теперь все должно быть лучше. Больше не будет вечной тошноты поперек горла, больше не будет пожирающего все оставшиеся силы паразита изнутри. Тишину вокруг прерывало разве что хриплое дыхание и капающая на пол кровь. А потом послышались шаги. Неторопливые, уверенные, грозные. Топ. Топ. Топ. Лололошка в панике распахнул глаза, прекрасно понимая, кому они принадлежат. Нет, нет, нет, только не сейчас... Он попытался подняться, судорожно вцепившись в стену, но, словно подкошенный, вновь рухнул на колени. Боль уже притупилась, заглушаемая вспыхнувшим адреналином. Лоло напряг все мышцы, силясь заставить непослушное тело подчиниться. Ноги дрогнули, но он устоял, покачиваясь и делая неспешные шаги к выходу из модуля. Шаг, ещё один. Колено подогнулось, заставляя снова с грохотом свалиться на пол. Наступила тишина. А потом тяжёлые шаги стали быстрее, отчетливее. Топ-топ-топ-топ-топ... Лололошка зашипел от боли, переворачиваясь на бок, в попытке уменьшить давление на зияющую рану. Хватка судорожно сжала живот, пытаясь унять пульсирующую агонию, расползающуюся из зияющей раны. Тадмавриэль остановился возле скрючившегося силуэта. Внимательные фиолетовые глаза осматривались вокруг. Багровый хаос пропитал все: алые брызги обезобразили пол, стены, даже сталь одиноко лежащего ножа была окрашена кровью. Долго думать не пришлось. Эльф сразу догадался, что к чему. Он выбрал вонзить нож в живот, а не перерезать вены или глотку. – Детоубийство - это грех, Лоло. – Тадмавриэль сделал несколько шагов в сторону, хватая рукоять ножа и возвращаясь к Лололошке. Он опустился на колени, переворачивая тушку на спину и снова вонзая нож в чужое нутро. Мироходец сдавленно вскрикнул, жмуря глаза и глубоко хмурясь. – Что такое, разве ты не хочешь ребёнка? Нет. Никогда. Он смотрел на Тадмавриэля как на воплощение кошмара, как на чудовище, явившееся из самых темных глубин его сознания. Эльф казался невозмутимым, даже каким-то отстраненным, словно происходящее было для него всего лишь мелким недоразумением, не стоящим должного внимания. – Ты должен был любить его, Лоло. – Прошипел Тадмавриэль, наклоняясь ближе к лицу агонизирующего мироходца и подхватывая его голову за затылок. Лезвие выскользнуло из плоти, орудие отлетело далеко в сторону. – Он был бы твоим продолжением. Нашим продолжением. Боль притупилась, уступая место всепоглощающей, липкой немоготе. Ощущения то вспыхивали, то снова меркли, напоминая о чем-то из не такого уж и далёкого прошлого. О чем конкретно – вспомнить было сложно. В глазах темнело, звуки вокруг становились глухими и далекими. Лололошка силился сфокусировать взгляд на лице Тадмавриэля, но видел лишь размытое пятно. То ли из-за слез, то ли из-за общей слабости. Кажется, это конец. Нет, не смерть. Ему бы не позволили умереть ни в коем случае. Отчаяние накатило новой удушающей волной. Тадмавриэль не насытится никогда. Вечно будет плести свои ядовитые нити, отравляя Лололошке каждый миг существования. Никакие уговоры, мольбы, угрозы не помогали, ничего из этого не было действенным способом прекратить этот кошмар. Даже, черт возьми, смерть казалась непостижимой роскошью. Он всегда окажется рядом в самый неподходящий момент, чтобы предотвратить любую отчаянную попытку побега. Лоло приподнимает свою ладонь, все это время лежащую на израненном животе, и рассеянно всматривается в кровавые разводы. Он чувствовал, как Тадмавриэль прижимает его чуть ближе, обнимая окровавленное тело. Жест не вызывал привычной тошноты или омерзения. Он уже ничего не вызывал. Мироходец обессиленно выдохнул. – Поцелуй меня... – прошептал Лололошка, с трудом разлепляя пересохшие губы. Кровь пузырилась в горле, мешая говорить. Тадмавриэль удивлённо взметнул брови, пару раз рассеянно моргнув. Ему не послышалось? – Поцеловать тебя? – Он переспросил, получив в ответ слабый кивок и болезненное шипение. Эльф усмехнулся, в его выражении лица читался намек на осознаваемый триумф. Он медленно наклонился, нежно касаясь губ Лололошки своими. Этот поцелуй был далек от той грубой, развязной настойчивости, что Лололошка знал прежде. В ответ на прикосновение Лоло, словно очнувшись от забытья, попытался углубить поцелуй, пальцы его слабой руки судорожно вцепились в одежду Тадмавриэля. Эльф подался вперёд, прижимаясь ещё сильнее, будто боясь, что тело в руках исчезнет. Поцелуй был слабым, отчаянным, пропитанным болью и смирением. В нём не было страсти, лишь тщетная попытка ухватиться за жизнь, за тепло чужого тела, за хоть что-то настоящее в этом кошмаре. Тадмавриэль аккуратно отстранился, вглядываясь в лицо напротив. Лололошка закинул свою дрожащую ладонь на плечо эльфа, устало скользя ей до слегка жесткой из-за проступившей щетины щеки. Он улыбнулся. Наверное, впервые за последние месяца(Месяца ли? Лололошка не считал, стоит признаться). Улыбка вышла слабой, дерганой, но в ней читалось нечто большее, чем просто отчаяние. Бесцветный смешок сорвался с губ Тадмавриэля. – Что, наконец-то смирился? Лоло слабо качнул головой, кивая. Может быть, хоть бы так его жизнь станет проще? Внимательный взгляд эльфа рассматривал Лололошку, в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Он не ожидал такого поворота. Вся его игра была построена на сопротивлении Лоло, на его ненависти и ярости. Но теперь, когда все это исчезло, он почувствовал себя потерянным. Он прикоснулся к щеке мироходца, проводя пальцами по его бледной коже. Это было даже не так, как когда Лололошка стал похож на пустой безмозглый сосуд. Сейчас он говорил, улыбался, проявлял инициативу... А ещё до сих пор истекал кровью. Добром это не кончится. Ладонь Тадмавриэля вспыхнула зеленым огнем, забираясь под одежду и покоясь на ранах. Нутро дрогнуло под прикосновением, но эльф руку не убрал, только настойчивее прижал к коже, залечивая увечия. Перспектива Лололошки, который больше не воротил нос от одного его присутствия, казалась... Интересной. Как минимум, это что-то, чего раньше никогда не было. Разнообразие в их жизнях лишним не будет. Более того, чего греха таить, видеть улыбку на губах мироходца странно приятно. – Хорошо. Может, я даже буду иногда позволять себе быть нежным. Звучит неплохо, да? Лололошка слегка прикрыл глаза, все еще слабо улыбаясь и чувствуя, как тепло магического происхождения проникает под кожу, заставляя раны затягиваться. Боль отступала неохотно, оставляя после себя лишь ноющую пустоту. Будущее висело тяжелым, непроглядным полотном, но сейчас у него не было сил даже взглянуть в его сторону. Плевать. Уже на все плевать. – Это звучит очень хорошо, Тадми. – Тихий шепот сорвался с окровавленных губ. Тадмавриэль ухмыльнулся, услышав сокращенное имя. Это звучало... интимно. Он нежно провел кончиками пальцев по животу Лоло. Мироходец казался таким хрупким, таким сломленным. Наверное, именно это и привлекало эльфа больше всего. Возможность держать в руках чью-то жизнь, чью-то волю. – Да, это звучит очень хорошо.