Неделя из жизни Эвана Хансена

Эван Хансен не был человеком, которого можно назвать симпатичным, популярным или талантливым. Он был умен, но только в определенных сферах, если не считать дендрологию. Эван любил стихи и животных, неплохо разбирался в химии, но никогда не достаточно. У него не было много друзей. Не было много сил и возможностей — зато была безмерная тревожность, сопровождаемая навязчивыми мыслями. Хансен подозревал у себя обсессивно компульсивное расстройство, но ни за что бы не признался своему психологу в этом. Хотя все сходилось: навязчивые образы и действия, паранойя, гиперфиксации и помешанность на чистоте. Эван часто думал о том, что из-за этого — его маленькой «Особенности» — он и не может завести новые знакомства, но быстро отметал эту мысль. Даже сейчас, идя по коридору своей школы со своим единственным другом — нет, скорее, знакомым — Джаредом Клейнманом, с которым они были знакомы с раннего детства, но поддерживали натянутые отношения. Рядом друг с другом их держало только то, что и у Джареда не было особенно много друзей — он казался было ботаником, который плавал в сфере IT как рыба в море. Иногда Хансен завидовал ему — его дерзости, броскому поведению и определенному отсутствию психических расстройств. В них никто не кидал гневные записки с матерными оскорблениями, не кричал что-то в духе «Лузеры» вслед, не смеялся в столовой и абсолютно точно не пытался засунуть в шкафчик или опозорить. Всем было все равно на них, потому что они были среднестатистическими странноватыми подростками. Они шли по коридорам так, будто они призраки — можно упасть на пол, притворяясь рыбой на суше, и никто не заметит. Но это и не было чем-то особенным — такие «Призраки» ходят по всей школе. Но у Хансена был еще один повод для переживаний. Гомосексуальность, которую он очень яро отрицал. Это было скорее очередной причиной для паранойи — то, что все засмеют его, если узнают, то, что он навсегда останется один и никогда не найдет партнера, то, что его мама примет его, но до конца жизни будет смотреть с едва различимым разочарованием в глазах, то, что он не найдет друзей. Но пока у него была возможность заталкивать эти мысли дальше, глубже внутрь себя — а она была — он это делал. Прячась поздно ночью под одеялом, сдерживая слезы страха и ненависти к себе, его тошнило от образов, навязчиво всплывающих в его голове, не позволяя сконцентрироваться на чем-либо. Он знал, что у него был типаж, мечтал о том, каким был бы его идеальный партнер, пока не одергивал себя, ведь «О таком нельзя думать». Не поощрять свои фантазии. Исправиться. Очевидно, ничего не получалось. Хансен знал, что это невозможно изменить — что это то, что будет сопровождать его до конца жизни, но продолжал надеяться на что-то, утыкаясь носом в свои наивные фантазии, радуясь тому, что у него нет друзей, перед которыми нужно было бы скрываться. — Эй? Хансен, ты меня вообще слушаешь? Гляди, новенький, говорю. — ткнул его в бок Джаред, от чего Эван недовольно поморщился, отшатнувшись. Прикосновение отдалось ожогом, огнем проходясь по телу. — Не то, что бы меня это интересует… — только и успел бросить парень, поднимая глаза вверх, глядя на ранее упомянутого новенького. Он опешил, увидев высокого парня с длинными и темными волосами, кольцами на изящных, худощавых пальцах, немного красными белками, узкими джинсами и кожаной курткой. Серьгу в форме креста на одном ухе он заметил в последнюю очередь, отчего залился краской, возвращаясь к своим фантазиям. — Его зовут Коннор Мерфи, он с нашего класса. — сердце Хансена пропустило удар. — Все девчонки от него без ума, но, говорят, грубоватый тип. Мне он уже не нравится. — пренебрежительно кинул Джаред. Эван кивнул, пропуская остаток предложения мимо ушей. Коннор выглядел как парень из его фантазий — несмотря на угрюмое выражение лица и вибрациями исходящее от него раздражение, его остро-аристократичные черты лица цепляли глаз, а недовольные искры в глазах привлекали внимание. Он отвел взгляд, боясь словить ответный. Серьга на его ухе — в форме креста — очевидно, ярко свидетельствовала о бисексуальности. Эван невольно восхитился дерзостью и уверенностью — не каждый бы осмелился на такое. Например, Хансен. В его голову пришла восхитительная идея, которая через двадцать секунд показалась вопиюще ужасной. Но он решил действовать — не струсить хотя бы раз, показать, что он тоже принадлежит сексуальным меньшинствам. Джаред с усмешкой посмотрел на него — чего Хансен, очевидно, не заметил — и в следующий момент сказал о том, что он пойдет в туалет. Это показалось настоящей судьбой — и он уверенно подошел к очереди, в которой стоял Мерфи. Он кашлянул — абсолютно случайно, совсем не пытаясь привлечь внимание — и Коннор оглянулся на него. — Прикрывать рот не учили? — раздраженным тоном выплюнул он, но при повороте головой его серьга красиво дернулась, переливаясь на свете, и Эван устремил взгляд на нее. — Извини. О! Ты… ты бисексуал, да? — как можно более спокойно произнес он — на удивление, у него это почти получилось, если не брать во внимание дрожащий кадык и почти срывающийся на писк голос. Сердце неумолимо билось в груди, грозясь выскочить. Коннор недоверчиво глянул на него, приподнимая одну бровь. Его взгляд оказался абсолютно нечитаемым: в один момент Хансен подумал, что ошибся, и был готов провалиться под землю от стыда. Он надеялся, что его уши не загорелись, но невольно почувствовал, как жар приливает к лицу. — Если ты считаешь, что это классный повод для насмешек, то ты идиот. У тебя какие-то проблемы с этим? — вызывающе кинул он, словно это было совершенно обыденно для него. Очевидно, было — сдержался от порыва хлопнуть себя по лицу Эван. Если он не скрывается, это значит, что часто сталкивается с травлей по этому поводу. — Нет, нет! Я просто, ну… Вообщем, я тоже. — неловко пожал плечами Хансен, пряча взгляд в своей обуви, замечая грязь на ней. Побороть импульс сморщиться казалось задачей непосильной, и он закусил губу изнутри, чтобы не развернуться и не убежать. Из-за этого он не заметил, как взгляд Коннора смягчился, и в нем промелькнула еле уловимая нежность. Из раздумий его вырвал смешок, но не похожий на издевку — он был по-детски умиленным, и в следующую минуту Мерфи сорвался с места, потянув Эвана за собой. Хансен опешил, потеряв ощущение пространства и времени, но следовал за Коннором, который, схватив его за запястье, шел вперед по коридору — его каблуки уверенно цокали, нарушая покой тихих кабинетов с такими же тихими учениками. Эван не ориентировался в пространстве, спотыкаясь, не в состоянии даже подумать о том, куда они идут — в голове крутилась только мысль о том, что парень его мечты держит его за руку. Он вернулся на планету Земля, когда дверь в туалет громко распахнулась, а позже — также громко закрылась. Эвана передернуло, но он остался стоять, пытаясь выловить во взгляде Мерфи объяснение. На губах парня напротив растянулась короткая улыбка, которая моментально накрыла его собственные губы. Каждый датчик в голове притворно молил о пощаде, пытаясь уловить каждую секунду этого мгновения, но Хансен терялся в своих мыслях, чувствах, новых ощущениях. Губы Коннора были покусанными и холодными, невероятно контрастируя с мягкими и горячими губами Эвана. Он поддался, без малейшего желания сопротивляться, обмякая, когда руки Коннора обхватили его за талию. Кажется, этот день будет сниться ему еще долго — его первый поцелуй с идеальным для него человеком казался благословением, и никакая внутренняя гомофобия не смогла помешать этому моменту. Он терялся в волнах и ураганах, его бросало из крайности в крайность, Хансен хватался за плечи Мерфи как за спасательный круг, брошенный в бушующее море. Он не слышал собственных мыслей, только навязчивое жужжание привычного роя пчел в ушах, которые сейчас были несказанно воодушевлены. Он не отрывался на передышку, даже если чувствовал, что у него начинает кружиться голова, и, может, пропустил бы звонок… — Твою же мать, Хансен! — если бы не Джаред, в это время находящийся в туалете.