winged story

***

"Я улыбаюсь не потому, что всё легко. А потому что никто не заслужил видеть, как я падаю."

Rosanna Gonsalves.

***

POV: Rosanna Gonsalves Утро. То самое противное, лениво-тянущееся утро, когда солнце будто специально ползёт по небу со скоростью обречённой улитки, лишь бы напомнить: последний день лета, деточка, наслаждайся, завтра всё кончится. Открывать глаза — задача уровня «героизм», и, честно говоря, я бы предпочла сбежать обратно под одеяло и объявить себя несуществующей. За окном мир тоже готовился умереть в ярких тонах: деревья уже примеряли огненные и янтарные наряды, травы лениво отдавали зелёный трон золотистым оттенкам. Птицы собирались в свои шикарные отпускные направления — тёплые края, где не существует школьных звонков и контрольных. Животные же, умные создания, готовились к спячке: закутаться, закрыться, исчезнуть до весны. Повезло им. А люди? Люди как всегда в панике. Носятся по магазинам, загружают пакеты тетрадями, карандашами и прочим унылым «верни меня в реальность» набором. Девочки выбирают формы, будто собираются на конкурс красоты, а не на урок алгебры. Платья, банты, глянцевые туфли — всё, чтобы поразить того самого парня из класса, который, к слову, скорее всего заметит не их, а школьную столовку, где после каникул снова будет пюре из загадки и котлета из ещё большей загадки. Ну, или я просто слишком цинична с утра. А я? Я Розанна Гансальвес — и да, я тоже проснулась. Чудо ещё то. Открыла глаза, медленно, как будто веки были сделаны из свинца. Тёплое одеяло держало меня в плену с таким отчаянием, будто я — последняя надежда этого мира на тепло. «Останься ещё минутку», — шептало оно. Манипулятор. Но реальность стучала в дверь моего сознания: надо покупать школьные принадлежности. Надо готовиться. Надо быть ответственной. Фу. Однако, в отличие от всей этой обычной школьной массы, у меня был один небольшой… штрих. Деталь, так сказать. Я — волшебница. И пока обычные школьники собирались штурмовать магазины в поисках шариковых ручек и анатомически неудобных рюкзаков, я направлялась за перьями, чернилами, магическими компонентами и свежим пергаментом. Где-то там девочки обсуждали оттенки лент для волос, а я — заклинания, которые в теории должны помочь мне пережить учебный год. Хотя, признаюсь честно, иногда пергаменты и магия — не спасение, а просто ещё одна статья расходов в этой трагикомедии под названием «подростковая жизнь». Но ладно. Вдох. Выдох. Последний день лета. И да, я всё ещё хочу обратно под одеяло. Хогвартс. Великая, легендарная, сказочная школа чародейства и волшебства — место, о котором мечтают тысячи детей. Башни, волшебство, тайные коридоры, летающие свечи, истории, пропитанные величием и магией… Ну да, конечно. Звучит прекрасно — если смотреть со стороны. На деле? Для меня это был шестилетний марафон выживания в аду, только без огня, но с издевательствами, предвзятостью и бесконечными попытками «доказать» кому-то, что ты не обязана быть злом, просто потому что у тебя зелёный галстук. Спасибо, Слизерин, ты навсегда останешься моим личным проклятием, обёрнутым в изумрудную ленту. Вы подумаете — последний год, наверняка сердце сжимается от ностальгии, слёзы на глазах, «как же быстро всё прошло». Ха. Нет. Я отсчитываю дни, как заключённый, которому обещали свободу. Если бы можно было, я бы уже бежала по мосту с чемоданом, разбрасывая мантию и парочку учебников (особенно по ЗОТИ, спасибо профессору, который решил, что унижение — лучшая методика обучения). Шесть лет. Шесть. Длинных. Саркастических. Эмоционально-истощающих. Годин и семестров, которые можно описать одним словом: испытание. Да, Слизерин. И нет — у меня не выросли клыки, хвост и амбиции мирового захвата. Хотя, признаю, иногда хвост пригодился бы, чтобы хлопнуть дверью эффектнее. Или по лицу кого-нибудь, кто особенно заслуживал. Другие факультеты? Смотрели, как на проблему, которую нужно обходить стороной, будто я носителька смертельной заразы, а не просто студентка, которой не повезло с сортировочной шляпой. Никому даже не пришло в голову узнать меня. Лучше осудить заранее — экономит время, правда? Своих слизеринцев я тоже не спешила обнимать от счастья. Они были… занятные. Вечные соревнования, маски, тайные союзы и вечное ощущение, что каждый второй мечтает воткнуть нож тебе в спину — ну, в переносном смысле. Хотя иногда и в прямом, судя по их взглядам. Дружба? Казалась роскошью. Но мне, по большому счёту, и не нужна была толпа. Мне бы одного человека, кто не пытается сравнить меня с тёмными лордами прошлого. И я его нашла. Томма Катанна. Пуффендуй. Девочка с добротой, которая была настолько настоящей, что бесила других — ведь они привыкли, что доброта притворная или выгодная, а у неё она была как воздух. И когда мы встретились в поезде, маленькие и ещё ничего не понимающие, она просто улыбнулась мне. Не спросила: «А вдруг ты злая?» Не отошла подальше, не выглядывала из-под ресниц, оценивая, опасна ли я. Она просто сказала: — Место свободно? И всё. С того момента мы — две противоположности, которые выбрали друг друга. Она — солнечная, мягкая, будто светлая магия сама приняла форму человека. А я — сарказм, острые углы и вечная готовность укусить, если кто-то посмеет подойти слишком близко. Но рядом с ней… я не хотела кусаться. Она узнала, что я в Слизерине — и осталась. Не дрогнула, не изменилась. Именно это и сделало её лучшей подругой, а не просто милой девочкой в жёлтом шарфе. С тех пор — шесть лет плечом к плечу. И вот он — последний год. Финал. Не грусть. Не сентиментальность. А тихое, почти сладкое предвкушение конца. Рози ворчливо открыла глаза, потому что в этом мире просыпаться — уже подвиг. Но на этот раз подвиг имел причину: прогулка. Она жила с дедушкой — осторожно медленным, скрипучим человеком, у которого на ногах были свои правила и ритмы — и понимала, что с учётом его возраста он вряд ли составит ей компанию на улице. И это было хорошо. Сопровождение стариков в её жизни означало бесконечные вопросы о погоде и подозрительные взгляды на мантию — нет, спасибо. Она встала, протянулась так, будто выжимала из себя ещё минут пятнадцать сна, и пошла в ванную. Душ — это была не просто процедура, а ритуал выдавливания остатков сна и, что важнее, притупления тех мыслей, которые лучше оставлять на потом: наследство, фамилия, заголовки газет, запах порезанных связей. Пар обволакивал её, стекал по плечам, плавил остатки раздражения и тревоги. Тёплая вода смывала с кожи липкость ночи, но не смывала тяжесть на сердце — она оставалась и придавалась к одному углу, как неуместный сувенир. Она умыла лицо, подставив ладони под проточную струю, и почувствовала холодок — вода, капая по запястьям, оставляла на коже мелкие кристаллы спокойствия. Черные длинные волосы повисли, влажные и тяжёлые, как раздумья о будущем. Она промокнула их полотенцем: мягкий хлопок царапал кожу, оставляя легкое покалывание, которое она приняла за бодрость. Волосы блестели и скользили сквозь пальцы, как угли, которые тут же хочется задуть — а нельзя. Одевалась она с практичностью человека, который бы предпочёл не тратить время на моду, а тратить его на план «как исчезнуть из этого места с наименьшим количеством драм». Удобная одежда — мягкое свитерное пятно, джинсы, ботинки, которые не стесняли движения. Принцип: если бежать — бежать свободно; если драться — драться удобно; если убегать в закат — не натирать мозоли. Дом у неё был большой. Слишком большой для двоих — для неё и дедушки, чей смех иногда эхом отзывался по коридорам. Стены помнили шаги других людей, чьи голоса теперь звучали как записи из древней жизни, и это давало странное, тонкое чувство пустоты и наследия одновременно. У неё был и большой счёт в Гринготс — денежный океан, который, к сожалению, был за плотной заграждённой дверью до совершеннолетия. Деньги от родителей — подарок с привкусом ржавчины: полезно, да, но пахнет иначе, когда они куплены кровью и тайной. Она знала, что эти сбережения — не свобода, а залог множества вопросов, которые придётся задавать себе позже. Отец мёртв. Мать — в тюрьме. Одно слово: «класс» — иронично отозвалось в её голове, потому что классность этой ситуации проявлялась только в таблоидах. Она прошла по длинному коридору зелёного оттенка — тот самый коридор, где стены будто бы поглощали свет и отдавали его обратно в оттенке изумруда. Флаги и символы Слизерина, вывешенные аккуратно и гордо, смотрели на неё с такой же непоколебимой самоуверенностью, с какой смотрит зеркало, отражая лицо, которое привыкло быть оцениваемым и заранее осуждённым. Вся её семья была выпускниками Слизерина, и от этой фамильной цепочки не скрыться: гордость матери за поступление Рози в Слизерин была как цепь из серебра — блестящая и холодящая. Но ожидания матери она не оправдала — и это положение вещей было особенно горьким. Цирссея Гансальвес — мать, одержимая чистотой крови, женщина с жестоким решением и преступлением, которое потрясло волшебный мир: убийство Эда Гансальвеса. Газеты смаковали это как сенсацию, школьные коридоры — как вечный повод для издёвок. Люди шептались, и их шепоты резали громче, чем ножи: «Её мать — та самая». Рози же не противилась этому: правде ведь не спорят. Отношений с родителями у неё никогда не было тёплых. Отец, хоть и верил в идеалы, был менее фанатичен — он, по крайней мере, был человеком, пока не перестал быть. Цирссея, в момент, когда обнаружила «предательство», убила его — такова версия, и Азкабан стал её ответом. Сначала Рози навещала мать — сначала потому, что любопытство и остатки привычки толкали её туда; потом потому, что надеялась найти там хоть искру плоти матери, которую можно было бы сорвать и отбросить. Но однажды мать попыталась заставить её принять метку — не физическую, но метку принадлежности, завербовать в ряды своей идеи, и этот момент стал границей. После этого дедушка сказал Цирсее: ты больше не увидишь дочь. Решение было как отброшенная перчатка — суровое и окончательное. Цирссея взвыла — крики её достигали стен Азкабана по слухам, она обещала сбежать и отомстить. Угрозы — удушливые как дым — оставались словами в прошлом, которые иногда нависали низко над головой Рози, как грозовые облака, но не могли её поймать. Она вышла из комнаты с лёгким, почти приветливым презрением к тому, что осталось от семьи. В груди был странный коктейль: свобода, горечь, облегчение и— под завязку — старое, тупое чувство вины. Но больше всего — решимость. Прошёл ещё один день, и она решила прожить его как ей вздумается: без подчинения, без оправданий, с сарказмом и с лёгким привкусом мести — не к тем, кто сидит в Азкабане, а к системе, которая позволила всему этому случиться. Рози вышла в прихожую, тихо притворив за собой дверь своей комнаты — будто закрывала не просто дверь, а очередную главу в своей личной саге «как не быть похожей на свою мать». Завтрак она, разумеется, пропустила. Аппетит? Привычки? Нет, спасибо. Её желудок уже давно научился функционировать на чистом сарказме и выдержке. Да и еда — это для тех, у кого есть время на ритуалы. У неё же — сегодня план: встреча с Томми и набег на Косую Аллею. Томми. Сама мысль о ней мягко согревала, будто тихий солнечный луч пробивался через пасмурную лондонскую хмурую погоду. Встретиться с Томми — это уже половина хорошего дня. Вторая половина — не убить никого по пути. Иногда сложнее, чем кажется. Рози вышла из дома, вдохнула свежий воздух — ну как свежий… Лондон же. Смесь сырости, туманного привкуса камня и вечного делового шороха. Она шла по мостовой города, гул машин и быстрые шаги людей создавали фон, который казался ей странно живым — и в этой живости она была как наблюдатель, а не участник. Лондон дышал, бурлил, спешил, а она вроде бы среди всего этого, а вроде — параллельно. Она знала путь, ноги сами вели — между узких улочек, через тень старых зданий, мимо людей, не подозревающих, что рядом проходит ведьма, которая, наверняка, могла бы их превратить в жаб, если бы захотела (а иногда очень хотелось). Наконец она достигла нужного места — обычное, ничем непримечательное здание, которое для магглов выглядело как что-то совершенно скучное, а для неё — как портал в единственное волшебное место, которое она могла терпеть. Она коснулась нужных кирпичей — пальцы привычно нашли нужную комбинацию. Щёлк, шорох, движение камня… И перед ней — — Косая Аллея. Она сделала шаг, и мир резко стал ярче. Магические вывески, витрины, кривые домики, мостки, запах пергамента, дыма, магических трав и выпечки… Всё здесь дышало волшебством. Приятным, хаотичным, местами приторным, но всё же настоящим. Она никогда не признается это вслух, но здесь было то самое чувство — будто ты на секунду перестаёшь быть лишним элементом и становишься частью чего-то большего. Рози шла медленно, глаза скользили по витринам — рассматривая, оценивая, откладывая мысленно: «куплю позже», «нет, слишком пафосно», «о, это Томми понравится», «о, это явно для психов — значит, возьму». Она прошла мимо «Всё для Квиддича», и сердце предательски дернулось — не от сентиментальности, нет. От спорта. От полёта. От ветра в волосах и ревущего стадиона. От того чувства, когда ты несёшься вперёд, а весь мир — где-то внизу, и ты — единственная, кто решает, куда повернуть. Метла. Новая метла. Мысль проскользнула быстро, цепко. — Хм. Может, и стоит. — пробормотала она, будто споря сама с собой. Загонщица Слизерина. Ей до сих пор смешно, как капитан в тот день посмотрел на неё, будто его ударила вдохновением молния. Все ждали другого выбора. Все думали, что она — лишняя, случайность, тёмное пятно, которое не вписывается в идеальную картину любимчиков. Но на поле — она менялась. Там не было фамилии. Не было матерей-убийц. Не было слухов. Только она и игра. И она была хороша. Очень хороша. Квиддич стал её личным кислородом. Маленькой, но стабильной свободой. Если бы не он — и не Томми, её якорь в мире, где все хотят, чтобы ты тонула, — она бы давно ушла. В другую школу, другую страну, на Луну, куда угодно, где фамилии не пишут твою судьбу. Она втянула воздух, улыбнулась уголком губ — едва заметно, но вполне реально. — Ещё один день, — подумала она. — Ещё одна попытка не сорваться и не поджечь чей-нибудь плащ. Мама бы гордилась. Сарказм согрел её лучше любого солнца. И с этим настроением она двинулась дальше — к витринам, к книжным лавкам, к Томми, к будущему, которое ещё только собирало форму. Косая Аллея жила. И Рози — тоже. Хотя бы сегодня. Рози заняла свой обычный столик у витрины «Флориш и Блоттс» — тот самый, где солнце всегда падало под правильным углом, где вид на аллею был широким, а шум толпы — достаточно тихим, чтобы не раздражать. Это было почти священное место. Их место. Каждый год — прежде чем нырнуть обратно в Хогвартс, как в ледяное озеро, — они с Томми приходили сюда. Маленькая традиция. Маленький остров нормальности перед штормом, имя которому «учебный год». Она заказала две порции черничного мороженого — своё маленькое счастье, густое, холодное, как кусочек лета, который она отчаянно держала, даже зная, что всё равно потеряет. И два напитка — чай ей, гранатовый сок Томми (вкусы у подруг были контрастом, как их характеры, и в этом был баланс). Рози устроилась, облокотившись на стол, лениво листая меню, будто делала это не в сотый раз. Она была в хорошем настроении, мягком и спокойном. Даже почти благодарном. Мир сегодня казался доброжелательным. Лёгкий ветерок, смех детей-волшебников, солнечные блики на витринах магических лавок — жизнь, на удивление, не пыталась её ударить. Разумеется, это было слишком хорошо, чтобы продлиться. — Ой-ой… смотрите, кого принесло. Наша Гансальвес. Голос был знакомым, как боль после ушиба. Противный, тянущий, который не спутать ни с кем. Рози медленно повернула голову. Медленно — не из испуга, нет. Скорее, из моральной подготовки. И, конечно, увидела серые глаза и ту самую ухмылку. Наглую, самодовольную, мерзко уверенную. Каспер Кэрмон. Живая иллюстрация к слову «раздражитель». Корона из воздуха у него, вероятно, была с рождения. Рядом стоял Рюко Нишекава — тихий, холодный, почти статуя, только дышала. Они были как противопоставление: один — громкий, блестящий, вспыльчивый; второй — ледяной, отстранённый, будто из другой истории. Если первый раздражал словами, второй — просто присутствием. Они столкнулись в взглядах. Рози мысленно закатила глаза. Ну вот. Мир снова нормальный. — Что, Гансальвес, — Каспер склонил голову, изображая интерес, — подружку свою потеряла? Что-то одна сидишь. Рози уже хотела открыть рот — но голос прозвучал позади мальчиков: ровный, с едва слышной сталью. — Обернись — и увидишь. Томми стояла как светлая тень правосудия. Да, она выглядела мило — рыжие волосы, мягкое лицо — но сейчас в ней был холод, который можно было резать ножом. Она прошла мимо них, как мимо неприятного запаха, и села рядом с Рози. Мгновение — и Рози поняла, что расслабилась, будто кто-то вернул ей воздух. Каспер театрально прижал руку к сердцу. — О, Катанна. Я уж думал, что ты наконец-то поняла, что дружить с Гансальвес — ошибка. Разочаровал-а-а. Томми медленно повернула голову к нему, и Рози увидела, как уголок её губ дрогнул — признак сарказма на подходе. — Нет, Кэрмон, — сказала она тихо, почти ласково, — я просто поняла, что у тебя отсутствует такой орган, как мозги. Но раз ты так надеялся — прости, что разрушила мечту. Рози даже не пришлось улыбаться. Она просто вдохнула. Это звучало прекрасно. Но молчание — слишком долгое — кольнуло её изнутри. Она подняла взгляд. Время было вернуть голос себе. — Слушай, Кэрмон, — сказала она ровно, будто обсуждала погоду. — Возьми друга и… прогуляйтесь. Мы ещё не в школе — у тебя будет целый год, чтобы вещать свои «гениальные» мысли мне в лицо. Так что… давай, экономь силы. И здоровье. Каспер посмотрел на неё. Ухмылка стала тоньше, колючее. — Ладно, Цисси, — бросил он. — На сегодня ты победила. Но только потому, что терпеть твоё лицо до школы — слишком жестоко для моего желудка. Он указал на них двоих. — Пойдём, Рюко. Общение с… этими, — он махнул рукой, словно на пыль, — снижает авторитет. Они ушли. Без драм. Без разворотных плащей (хотя у Каспера явно чесались руки). Томми уставилась им вслед и резко приложила ладонь к груди. — О боже. Моё бедное сердечко. Ещё чуть-чуть — и я бы рыдала от их отсутствия обаяния. Рози подыграла сразу, легко: — Упустили такую возможность пообщаться с Каспером Кэрмоном и Рюко Нишекава. Мы никогда… никогда не оправимся. Томми театрально запрокинула голову. — Несчастные. Обречённые. Одинокие! Они выдержали паузу. И взорвались смехом. Смешно, громко, чисто. — Как будто мы мечтаем сидеть в компании этих недоразвитых павлинов, — выдохнула Томми, утирая слезинку. — Нам ещё и бонусом достался молчаливый ледышка, — добавила Рози. — Как будто одного идиота мало — прислали комплект. — Джекпот, — согласилась Томми с серьёзным кивком. И как будто по щелчку, всё снова стало таким, как должно быть. Две девочки. Два стакана. Две порции мороженого, тающих на столике. И мир — который пытался сломать их, но… пока безуспешно. Они наклонились друг к другу, перешёптываясь о планах, покупках, школе, сплетнях, смешных моментах. Смех снова вспыхивал, то громко, то тихо. Косая Аллея жила. И они — тоже. А встреча с идиотами? Ну. Просто ещё одно напоминание, что они — на одной стороне. И это стоило целого мира.