Обещанные

Радциг провёл ладонью по холодной, зеркально гладкой поверхности толедской стали, прежде чем вложить меч в ножны. Подняв бокал, он задумчиво покачал вино. За окном уже лежал утренний свет, мягко освещая земли Скалицы. Пан смотрел вдаль, на башни, поля и леса, чувствуя гордую усталость. Он любовался плодами труда, вложенного во владения, и результатом — тем, что сумел удержать и сохранить. Ради сына. Грядущую встречу они с Ганушем обговаривали не один год, а к самой помолвке готовились, казалось, целую вечность. Пан Кобыла неустанно молился, чтобы Индржих, по милости Господа, удержал язык за зубами и не сотворил очередной глупости. Ведь стоит ему сказать слово не к месту, и жених мигом утратит всякий интерес, если вообще сочтёт его сына достойным. Раздался стук в дверь, но, не дожидаясь дозволения, вошли. Лишь один мог позволить себе такую дерзость. Индржих. — Отец, все ждут. Мы готовы выдвигаться. Радциг полуобернулся. Без слов кивнул. Подхватил дорожную суму, допил вино до дна и поставил бокал. В пути он пить не станет и другим не позволит. Им понадобятся ясные головы. И Божья милость. *** Путь до Раттае был недолог, но Радциг желал, чтобы сын с самого порога явил себя достойным их рода, чтобы всякий, кто взглянет на него, без сомнения признал в Индржихе благородную кровь, его породу, выточенную трудом и честью. По его распоряжению, остановились они на ночлег в Ледечко, где можно было, наконец, смыть дорожную пыль, отдохнуть в ваннах и утолить усталость чем-то крепче простой воды. Кобыла неспешно потягивал вино за столом душной корчмы, наблюдая, как Индро с каждым часом становился всё более хмурым. Юноша тревожно теребил перстень на пальце, будто отец вёз его не на сватовство, а на Божий суд. Время от времени он бросал задумчивые взгляды на строящих ему глазки служанок. Пан усмехнулся. Если их с Ганушем замысел сбудется, если помолвка состоится, — юному Птачеку не составит труда укротить пыл Индржиха. Радциг был слишком хорошо знаком с нравом наследника Раттае: умен, заносчив, с огоньком в глазах — такой не позволит своему супругу и шага ступить без ведома. Подобные омеги держат мужей не только за горло, но и за иные, куда более чувствительные места. Стоит лишь Индро пустить взгляд в сторону — молодой господин Пиркштейна мигом сдерёт с него шкуру. Когда-то, прежде чем Скалица разрослась и рудники начали пожирать всё время и силы, Радциг часто бывал в Раттае и нередко брал с собой сына. Тогда оба еще мальчишки — Индро и Ян — ладили удивительно легко: вместе стреляли по мишеням, скакали верхом по полям, купались в реке, возвращаясь почти к закату усталые, но счастливые. Было в тех днях что-то чистое. Теперь же всё переменилось. Мальчишки выросли, дружба, что некогда связывала их, позабылась. Чем обернётся их встреча ныне Радциг не знал. Но, глядя на искрящийся от раскаленного пламени очаг, он беззвучно молился, чтобы поездка не оказалась напрасной. Ради их общего блага. *** Раттае встретил гостей со всей подобающей пышностью. Гануш предусмотрел всякую мелочь: стража в новых, начищенных латах выстроилась у ворот, а чуть дальше, ровными рядами вытянулась челядь. Торговую улицу перекрыли, дабы ни один воз или зазевавшийся купец не нарушил торжественности въезда королевского гетмана. Пан Кобыла вёл кавалькаду степенно, с достоинством человека в годах и при власти. Достигнув ворот, мужчина обернулся. Индржих понял его без слов: пришпорил коня, поравнявшись с отцом. Молодой альфа расправил плечи, стараясь натянуть хотя бы показное спокойствие. Лучший кафтан сидел на нём безукоризненно, золотая пряжка на перевязи мерцала в солнечном свете. Он улыбался не из радости, но потому что знал: отцовский приказ — закон. Послушности у него не отнять, отметил про себя Радциг, хотя, увы, именно она имела обыкновение пропадать в самые неподходящие минуты. Гануш, за последние годы заметно округлившийся и отрастивший густую бороду, встретил их с прежней широкой улыбкой, в которой сквозила и радушие, и усмешка. — Уважаемые паны! — прогремел он, раскинув руки. — Добро пожаловать в Раттае! Мы ждали вас ещё вчера, уж было подумали молодой господин передумал и сбежал по дороге! Гануш рассмеялся собственной шутке, а затем, не дожидаясь ответов, подтолкнул вперёд воспитанника. Ян стоял, нервно вытянувшись, будто желая казаться выше, излишне нарядный, но с выражением смертельной скуки на точённом лице. На первый взгляд омега был совершенен: молод, благороден, собран. Но губы, слишком крепко сжатые, выдавали тревогу, а взгляд — холодный, колкий — разил не хуже меча. Он окинул Индржиха коротким, изучающим взглядом и, не найдя в нём ничего интересного, отвёл глаза к крышам. Индро обернулся к отцу, и уловив в кивке разрешение действовать, поспешил спешиться. Юноша вспотевшей рукой коснулся навершия меча, будто ища опоры, и шагнул вперёд. Почтительно поклонился. Только теперь он мог рассмотреть жениха поближе. Ян не был безумно красив: в его лице не присутствовало ни мягкости, ни утончённости. Но родовитость — вот что бросалось в глаза. Острые черты, высокий лоб; светлые, как зрелое зерно волосы и губы — странно выразительные. Индро неожиданно поймал себя на нелепом желании дотронуться до них, проверить, настолько ли они мягкие, как кажутся. Но прежде чем он успел осознать свой порыв, его мысли прервал насмешливый кашель. То был Ян. — Что ж, вдобавок ты ещё и полоумный? Или, может, немой? Стоишь и пялишься, как болван. — Ян, — тут же оборвал его Гануш, — прикуси язык! Как ты смеешь говорить так с гостем? — А что? — хмыкнул Птачек. — Он глядит на меня, будто я скотина на ярмарке. Может, ждёт, что я начну блеять? Осознав собственную оплошность, Индржих вспыхнул, поклонился вновь, стараясь удержать голос: — Уверяю вас, панич, я вполне говорлив и вовсе не глуп. И, если позволите, у меня достаточно ума, чтобы оценить вашу красоту по достоинству. Ян лишь закатил глаза, предпочитая не вступать в спор. Протянул руку в кожаной перчатке, позволяя Индро коснуться её губами, как того требовал этикет. Их взгляды на миг встретились и тут же разошлись. Гануш, довольный зрелищем, хлопнул в ладони: — Ну что ж, славно! Дорогие паны и рыцари, вас разместят в нижнем замке. Для вашей челяди тоже сыскали место. Отдыхайте, набирайтесь сил к ужину. Он выдержал паузу, а потом с улыбкой добавил: — Вас ждёт незабываемый фаршированный гусь. Мой племянник лично подстрелил его на охоте аккурат к вашему приезду. Птачек, всё это время сохранявший отстранённое выражение, едва заметно вскинул подбородок в молчаливом подтверждении, и в ту же секунду двинулся прочь. *** На пиру Индржиху так и не довелось перекинуться с Яном даже парой коротких фраз. За длинным столом под гул голосов и звон кубков вели беседу, впрочем, лишь Радциг и Гануш — оба наперебой старались расхвалить своих подопечных, выставляя их с наилучших углов. Когда зал стих и свечи догорели до самых подсвечников, Индро понял, что между ним и его женихом так и не пролегло ни слова. ~~~ С первыми лучами утра, юноша поднялся, наспех оделся и направился к отцу, как тот велел накануне. Почтительно постучал дважды, прежде, чем войти. — Отец… вы звали меня? — произнёс он, плотно прикрывая за собой дверь. Радциг стоял у окна, как стоял почти каждое утро о чем-то думая. Солнце отражалось в его кольчуге, будто в спокойной воде. Он не ответил сразу, лишь медленно перевёл взгляд на сына, и кивнув, сказал: — Проходи. Нам надлежит поговорить. Индро подступил к столу, налил себе медовухи — глоток, не больше. На голодный желудок крепкое не шло, но руки надобно было чем-то занять. — Ты всегда был покорным и рассудительным, — начал Радциг неторопливо. — Всегда внимал моим советам. Так услышь и этот: постарайся. Сблизься с молодым господином. Если найдёте общий язык, если дело дойдет до свадьбы, то союз сей обернётся благом для всех. Он сделал паузу, пригубил вино, словно обдумывая, что сказать дальше: — Ты — мой сын. Наследник серебряных рудников, добрый воин и вовсе не глупый мальчишка. Но Скалица и её рудники не вечны. Мир меняется. Надо искать пути к ремеслу, к торговле, к людям. А с наследником Сазавы подле это сделать куда проще. Старший Кобыла нахмурился, взгляд стал тяжёлым. — Ян богат… вернее, станет богат, когда унаследует своё добро. Чего греха таить – миловиден, — Радциг чуть усмехнулся, — и, что редкость, умен. Пока мы с его дядей живы, данный союз был бы столь крепок и влиятелен, что ни один вассал или соседний вельможа не осмелился бы даже взглянуть в нашу сторону с недобрым умыслом. Мужчина опёрся ладонями о стол, заговорил глуше: — Моё положение при дворе делает тебя партией завидной. Без него мы бы и мечтать не смели о подобном сватовстве. Но я не вечен, Индро. И ты это знаешь. Наступила краткая пауза. — Желаю лишь одного, — вымолвил Радциг наконец. — Чтобы мой единственный сын, стоял твёрдо — и как правитель, и как мужчина. Ян, как бы ты ни смотрел на то, может стать тебе крепкой опорой. Отец умолк, обратив к нему взгляд. Индржих до сих пор молчаливый, задумался. Он понимал: отец прав. Понимал и выгоду брака, его уместность, но не ожидал увидеть в нём столь явную тревогу за будущее. А ведь поводов было немало. Скалица — молодое, едва укоренившееся поселение, ещё не успевшее пустить крепкие корни. Пока рудники полнились серебром — их род стоял прочно. Но как король щедро даровал, столь же легко он мог и отнять. Раттае же принадлежал панам из Липы испокон веков: их власть была глубока и незыблема. Союз с этим домом мог бы дать Индро кое-что ценнее богатств—устойчивость, стабильность. Молодой альфа глубоко вдохнул, поднялся со скамьи и, поклонившись, произнёс: — Я постараюсь, пан-отец. Сделаю всё, что в моих силах. Пусть то послужит на благо наших домов. Радциг не ответил сразу. Опустил взгляд и отвернулся обратно к окну. Разговор был окончен. *** Ян проезжал мимо ворот нижнего замка, направляясь к реке. Воздух был прохладен — редкое утро тишины, ещё не тронутое людским гомоном. Ему хотелось побыть одному, хоть на короткое время, прежде чем вновь окунуться в нескончаемый день. В череду приветствий, обедов, приторных речей и угодливых улыбок. Он почти миновал ристалище, когда ощутил на себе пристальный, цепкий взгляд. Обернувшись, Ян увидел рыцаря в пыльных латах, тот стоял у ограды, всем весом опёршись на нее, не сводя взгляда. Птачек уже открыл рот, чтобы осадить нахала, но рыцарь вдруг стянул шлем. Ян узнал Индржиха — вспотевшего, раскрасневшегося после одиночной тренировки, с непокорными прядями на лбу и мягкой улыбкой. По правде говоря, их и женихами-то назвать было трудно. Официальной помолвки не состоялось: Индро не просил его руки, а Ян не давал согласия. Всё решили за них старшие паны. Радциг и Гануш, как водится, обменялись рукопожатиями и печатями, не сочтя нужным спросить тех, чьими судьбами распоряжались. Когда Ян узнал, то взбесился, долго не желая участвовать в официальном сватовстве. Он помнил Индро с детства. Когда им было скучно, они стреляли из рогаток по деревенским гусям, а когда становилось тяжело — просто молча сидели рядом друг с другом. Тогда ещё между ними не стояло ни титулов, ни долга. — Молодой господин, — раздался глубокий голос. — Не соизволите ли выйти и скрестить со мной клинки? На учебных мечах, разумеется. Ян чуть приподнял бровь. Он, хоть и был обучен и клинку, и луку, но вопрос всё же звучал дерзко, почти оскорбительно. Альфы не вызывали омег на поединки, а тем паче — тех, с кем были обручены или вот-вот должны быть. Это выглядело безрассудной бравадой. — А ты не боишься? — усмехнулся Птачек, разворачивая коня. — Что будет, если я упаду и поранюсь? Как ты потом объяснишься перед моим дядей? Индро улыбнулся шире, а в его глазах заиграл блеск. — Не верю, что Вы столь разнежены и слабы, панич. Кто знает — быть может, я и сам чему-нибудь у Вас научусь. Ох, этот мальчишка знал, куда бить. Лесть тонкая, как шёлк, легко ложилась на омежий слух, и Ян порой забывал, насколько она может быть коварной. — Хорошо, Индржих Кобыла. Я принимаю твой вызов. Он спешился, и, бросив взгляд через плечо, добавил чуть тише: — Жди здесь. Мне нужно облачиться в доспех. *** Спустя три раунда Ян окончательно принял: тягаться с молодым, крепким альфой ему не с руки. Индржих бился не как дворянин, но как кузнец, день за днём поднимавший молот у наковальни, — занося клинок будто тот ничего не весил, и руки его не знали усталости. Его техника была далека от утончённости, он брал силой — и именно это задело Птачека. Чтобы его, хозяина Раттае, так унижали — да ещё и на собственном ристалище! Нет, он этого не стерпит. Ему был нужен реванш. — Всё, сдаюсь, — выдохнул Ян, — сил больше нет. Индржих, сидевший верхом, прижимал деревянный меч к его горлу, улыбаясь с явным самодовольством. Оба были вымотаны: пот блестел на коже, волосы спутались. Но Ян лишь чуть податься вперед, вдохнул. Запах Индро… Ян и представить не мог, что тот способен понравиться ему настолько. Даже более, чем хотелось признать. От взрослых альф нередко несло кислятиной и скукой, от молодых – ничем. Но в аромате Индро была глубина. От Кобылы веяло спелыми яблоками и горячим металлом, точно тем, что наполняет кузни в часы работы, и тонкой, почти трепетной нотой ромашки. А поверх всего этого — его собственный альфий мускус, густой, тягучий, невольно взывающий к инстинктам. Ян с усилием вырвал себя из пут собственных мыслей, поймав растерянный взгляд жениха: — Требую реванша, — проворчал омега, чуть отталкиваясь плечом от влажной земли. — Стрельба по мишеням. Победитель раскроет один свой секрет. Чур чустно! — он изобразил невинную гримасу, всё ещё лёжа под Индро. – Вам, пан, бояться нечего. Неужели омега собьёт вас с пьедестала? Индржих повёлся на вызов, точно осёл на морковку. Они взяли равные луки, дабы не честность не омрачала спор. Ян, ровно и методично, пускал стрелы: одна за другой — двенадцать попаданий, ни промаха. Точность, отточенная годами. Индро же набрал лишь семь очков; каждый промах рубил кривой оскал на его лице, оставляя тень досады. Он был силён, но вылеплен из тонкого, хрупкого эго, как и всякий альфа, вкусивший уверенность в собственных силах. Птачек отложил лук и, улыбнувшись сверху вниз, спросил: — Что ж, я жду, пан Индржих. Открой мне свою тайну. Чем можешь удивить? Юный Кобыла, усталый, взвинченный после поединков, бросил на него короткий взгляд и тотчас отвёл глаза. Ян не торопил. Он знал, как тянется пауза, когда слова застревают в горле. Наконец, Индро заговорил: — В Скалице… — он запнулся, подыскивая слова. — Отец не знает об этом. Да и никто, по правде сказать, не знает. Там живёт одна девушка… Бланка. Ян чуть напрягся. Уже по тону понял, куда заведёт эта игра, начатая, казалось бы, ради забавы. Секреты... всегда казались ему заманчивыми, до того мгновения, как становились правдой. — Она дочь корчмаря. Ладная, не глупая. И… — он сглотнул. — Она была моей первой любовью. Альфа поднял глаза — в них мелькнула тревога. — Когда мы с отцом выезжали в Раттае, — тихо добавил Индржих, — я так и не сумел с ней проститься. Не поведал, с какой целью уезжаю… Она ждёт моего возвращения. И мне так стыдно за это. Ян право слово, ожидал услышать что угодно — историю о глупой проделке, о случайной пьяной драке, о тайной припрятанной книжке. Не тайной любви между шляхтичем, наследником Скалицы, и какой-то девкой-разносчицей пива. В будущем он будет осторожнее с подобными играми. *** На третий сутки пребывания в Раттае старшие паны повелели охоту — доброе, благородное развлечение после нескольких дней пиршеств и бесконечных речей. Индро ехал в строю позади отца; Радциг и Гануш бодро обсуждали какую-то торговую сделку, перебрасываясь шутками. Юноша едва вслушивался: главная нить разговора была ясна без подробностей — эти двое не только друзья, но и политические партнёры; союз их домов давно был начат в мыслях, и являлся лишь вопросом времени. Он тяжко вздохнул. После признания о Бланке Ян, будто надев маску надменного шляхтича, перестал проявлять интерес к ухаживаниям Индро. Наследник Скалицы ощущал, как собственная глупость плотно давили на грудь; но в ту трижды проклятую минуту ему казалось важным раскрыть душу — теперь же он горько корил себя. Ян, облачённый в яркий синий дублет и с луком на перевес, ехал рядом, но хранил гробовое молчание. Он реагировал на попытки заговорить лишь редким холодным взглядом. До первого лагеря было недалеко; слуги и оруженосцы быстро раскинули шатры, забили колья, развели костры. Для омеги по чину и приличию приготовили отдельный шатёр: условности этикета запрещали ему делить палатку с альфами даже родственной крови. Когда приготовления были завершены, Ян вскочил в седло и уже отъехал на пару шагов, когда услышал окрик Индро: — Куда же вы, пан? Охота то завтра. — Не твоё дело, — холодно отрезал Ян; но, улавливая обращенные на себя взгляды, смягчил тон и добавил более ровным голосом: — Если уж Вам столь интересно — я хочу пострелять зайцев в округе. Приелась свинина на нашем столе. Фраза показалась Индржиху брошенным поводом и альфа тут же ухватился за неё. — Может, поохотимся вместе? — предложил он. — Как выяснилось, в стрельбе я не мастер, но пару фазанов или зайцев могу и подстрелить. Он лукаво улыбнулся, бросая идею-пари: — Кто собьёт больше дичи, тот загадывает желание. Ян хотел было отвернуться, уехать, но в ту же секунду вмешался Гануш, как судья, склоняющий чашу весов в чужую сторону: — Какая здравая мысль, юный пан Кобыла! — провозгласил мужчина. — Ян всегда рад напарнику. Да и спутник, что прикроет спину, дело нужное. Что скажешь, Ян? Птачек глубоко вдохнул, ощущая, как дядя вновь берёт инициативу в свои руки, решая за него. Спорить панич не стал; только коротко кивнул, смиряясь. *** Ехали они более часа. Ян, стиснув челюсть, хранил угрюмое молчание; раздражение не исчезало с дорогой. Только копыта мерно били по земле. Индржих не торопил, просто следовал за омегой. Когда, наконец, они добрались до нужного места, Ян спешился, привязал коня к выжженной берёзе и достал колчан, полный стрел. Индржих последовал его примеру. Он предпочитал арбалет, но для охоты лук был надёжнее, тише. Птачек двигался так, будто родился в чаще: мягко, уверенно, ни разу не оглядываясь на своего спутника. Омега скользнул меж кустов, пересёк узкий ручей по камушкам, и вдруг пригнулся, поднял ладонь, бросая через плечо: — Присел бы ты, увалень. Мы ведь на косулю охотимся. Индржих резко пригнувшись, последовал за взглядом Птачека и увидел за валуном торчащие рога, покрытые листьями. Он уже потянулся за луком, но Ян метнул в него предостерегающий взгляд. — Я сам. Омега двинулся вперёд и Индро, затаив дыхание, отметил, как изящно тот ступает, как тело его грациозно в азарте охоты. В сей миг Ян больше походил на лиса, нежели на знатного шляхтича. Тетива натянулась, и косуля до того мирно пасшаяся, подняла голову, словно почуяла близкую смерть. Ян выдохнув, выпустил стрелу. Та вошла ниже, чем он рассчитывал: олениха, вместо того, чтоб пасть замертво, дёрнулся с диким рёвом и бросился в бегство. — Скорее, Индро! Мы не должны её упустить! Ян сорвался с места, исчезая в зелёной гуще. Индржих задержался всего на один удар сердца, но этого оказалось достаточно, чтобы ощутить, как что-то горячее и необъяснимое скользнуло под кожу. В нём всё ещё звенело странное напряжение, рождённое, пока он следил за Птачеком: восхищение, неуместное вожделение. Когда он наконец очнулся, лишь кровь алой дорожкой провела его к Яну. На поляне раздавались хриплые стоны подраненной косули. Индржих шагнул ближе и углядел Яна. Всего тридцать шагов отделяли их друг от друга, и всё же этого оказалось достаточно, чтобы заметить опасность издали. Из-под елей выскочил кабан — огромный, почти угольно чёрный. Почувствовав запах крови, он обезумел. Вскопав копытом землю, боров рванулся вперёд, сбив Птачека с ног. Индржих застыл, наблюдая, как Ян пытается подняться, как тянет руки к поясу, но там пусто. Ни кинжала, ни меча панич не взял. Кабан уже разворачивался, готовясь нанести второй удар. Тогда Индржих кинулся. Меч вылетел из ножен с чистым звоном. Он встал между зверем и Яном. Мгновение, и ревущий кабан снова пошёл в атаку. Индржих встретил его ударом: сталь вонзилась в шею, но тот всё равно навалился всей тяжестью, сбивая Кобылу с ног. Кабан затих. Следовало отдать зверю должное. С такой силой и яростью, не будь у Индро клинка, боров порвал бы их обоих, как тряпичные куклы. Альфа выдернул меч из туши с влажным чавканьем и сразу повернулся к Яну. Птачек сидел на земле. Его яркий, наверняка дорогой дублет был перепачкан грязью, а шов у плеча чуть разошёлся. На виске и щеке тянулись тонкие царапины, розовеющие на фоне кожи. Но он был жив. Цел. Только руки дрожали, будто от холода. Омега поднял глаза на Индро — взгляд беспомощный, растерянный, словно он сам не до конца верил, что остался невредим. Индро протянул ему руку и Ян позволил поднять себя, не сказав ни слова. Ладони соприкоснулись, и в тот же миг воздух между ними изменился. Индржих ощутил это сразу — густую волну феромонов. Ян, охваченный страхом, невольно расплескал свой терпкий, горьковатый запах, пробуждающий в альфе нечто первобытное. Голова закружилась. Индржих потёр переносицу, пытаясь совладать с собой. — Спасибо тебе, Индро, — сказал Ян негромко, стряхивая грязь с рукавов, но те были безвозвратно испорчены. — Я был дураком. Не заметил эту тварь, да и меч позабыл в лагере… Если бы не ты… — Не стоит, панич, — ответил Индржих чуть сипло. — Я здесь как раз для того. Как сказал ваш дядя: "Прикрывать спину, коли придётся". Ян коротко рассмеялся. — Не люблю, когда Гануш оказывается прав… Но, пожалуй, на сей раз прощу ему это. Он обернулся к телам животных. Косуля лежала тихо, а кабан по-прежнему наполнял поляну тяжёлым запахом крови. — Что ж, — протянул Ян, — теперь остаётся понять, как нам отвезти в лагерь обе туши. И, похоже, желание я тебе проиграл. Индро, уже забывший о споре, усмехнулся, оттирая клинок травой. — С чего бы? Мы оба с добычей. Значит, оба вправе загадать. Птачек чуть приподнял бровь. — Только смотри, — уточнил омега, — никаких глупостей делать не буду. Петь, танцевать и воровать не стану. — Вот как жаль, — притворно расстроился Индржих, вешая меч на пояс. — А я уж подумывал загадать песню. Ян фыркнул и отвернулся, но уголок его губ всё поползли вверх. Пожалуй, этой охоты им хватит надолго. *** По возвращении их встретил поток нравоучений. Радциг с Ганушем наперебой отчитывали паничей, словно провинившихся мальчишек с конюшни. Слуги суетились вокруг – обмывали царапины, отстирывали засохшую грязь и кровь, ворчали, качая головами. Однако принесённая добыча быстро смягчила общий гнев: запах свежего мяса и предвкушение сытого пира заметно улучшили настроение. На следующее утро, когда над лесом поднимался лёгкий туман, старшие паны вновь выехали на охоту, позволив помолвленным остаться в лагере под негласным, но бдительным присмотром, конечно же. — Свой вклад в охоту вы уже точно внесли, — усмехнулся Радциг, наблюдая как седлают его коня. Мужчина чуть наклонился к сыну, понижая голос: — Ты прекрасно справляешься, Индро. Продолжай в том же духе. Индржих лишь коротко кивнул, бросив взгляд в сторону омеги. Ян стоял неподалёку, задумчиво поправляя кожаную перчатку. Но, заметив на себе чужое внимание, на сей раз не отвёл глаз, лишь чуть наклонил голову, вглядываясь в ответ. *** Сам Ян был искренне благодарен за редкую свободу. Он решил провести день в одиночестве с книгой. У реки, где берег порос мягкой травой, он расстелил ткань, сел и, не спеша, перелистывал страницы старого фолианта, взятого из личного собрания писаря. Старик отдавал его с тяжёлым сердцем, бормоча, что талмуд дряхл и рассыплется от первого ветра, но Ян настоял. Лёгкий плеск воды, трели птиц, шелест ветра — всё это складывалось в умиротворяющий покой. Омега так погрузился в чтение, что не сразу уловил посторонний звук мерных шагов, лязг металла, скрежет шпор о гальку. Ян нахмурился, поднял голову. Сначала подумал, что это слуга, снова решивший напомнить о пище или одежде, и уже собирался отослать назойливого, но, узнав фигуру, замер. Индро. Ян тихо вздохнул, но не встал. Лишь подобрал ноги под себя, да чуть расправил плечи. Кобыла легко и уверенно присел рядом. Прежде чем Ян успел закрыть книгу, Индро протянул руку, скользнул пальцами по потёртому переплёту и прочёл вслух: — «О соизмеримости и неизмеримости движений неба». Он нахмурился, будто пытаясь осмыслить заглавие, и покосился на Яна: — О чём она? Птачек отмахнулся. — Вряд ли тебе будет интересно. Это трактат о возможности измерять движение небесных тел с помощью чисел и вычислений. Сочетание философии и математики. Он опёрся на бок, щурясь от солнца, и, стараясь спрятаться в тени широкой спины Индро, лениво продолжил: — Иными словами, такие труды редко привлекают внимание альф. Вам больше по душе на мечах рубиться да девиц пленять. — Зря ты так, — мягко возразил Индржих. — Я люблю философию. Отец даже выписал учёного из Кутта-горы — тот учил меня латыни и счёту, рассказывал о строении мира. Так что не спеши судить, Ян. Я ведь не сужу тебя по тому, что ты омега. Птачек нахмурился, затем медленно кивнул. — Прости. Ты прав. Это было… неосторожно сказано. Разговор иссяк, но тишина не тяготила. В ней было место солнцу и мягкому шелесту травы. Ян невольно снова посмотрел на Индро: на линию шеи, на свет, играющий в его волосах, на губы, чуть приоткрытые, будто он вот-вот заговорит. А потом, словно набравшись храбрости, омега выдохнул: — Помнишь наш спор? Про желание? — Конечно, — подтвердил Индржих. — Я придумал, чего хочу, — Ян замялся на мгновение. — Расскажи… как я пахну для тебя? Он почувствовал, как жар приливает к щекам от глупости собственного вопроса, но тут же поспешил добавить: — Я знаю, такое спрашивать не положено. Но ты мне теперь вроде как не чужой… Для Гануша я не пахну вовсе, потому что мы родственники. А у стражников или крестьянских альф, Боже упаси, я никогда не спрошу подобного. Но ты — иное дело. Индро встретил его полный тревоги взгляд. Ян смотрел так, будто хотел вовсе не ответа, а быть увиденным им по-настоящему. Альфа глубоко вдохнул, позволив аромату проникнуть в сознание. Чужие запахи всегда сплетены, но если сосредоточиться, можно разобрать каждую ноту. — Твой аромат… — начал он медленно, будто на ощупь подбирая слова. — Он непривычный для омеги. Сдержанный. Кобыла нахмурился, словно прислушиваясь. Ян терпеливо ждал. — Пахнешь пергаментом. Сухим пергаментом, чуть припылённым. Древесной стружкой. Лесом после дождя. — Альфа помолчал. — А когда злишься или пугаешься, как вчера, проступает аромат белладонны. Горьковатый, он сильно щекочет нёбо… Тишина опустилась почти осязаемо. На этот раз неловкая. Ян не отводил взгляда. Его щёки чуть порозовели. Он ожидал иного — слов про цветы, ягоды, как принято у омег. Но не про бумагу и ядовитые сорняки. Индро, заметив разочарование на его лице, неловко добавил, сбиваясь на полушёпот: — Но это… хорошо. Правда. Запах сильный, редкий. Я бы не спутал его ни с каким другим. Младший Кобыла смутился своих же слов и зарделся. Ян поднял на него глаза, в которых ещё была неуверенность: — Спасибо тебе, Индро. Приятно слышать такое из уст симпатичного шляхтича. Он выдержал короткую паузу, будто чего-то ожидая, потом сказал тихо, почти задумчиво: — Твой запах тоже хорош. Более классический для альф, но… мне он нравится. Ян не стал уточнять, понимая, что та самая Бланка, что заждалась Индро в Скалице, наверняка уже поведала ему, как тот пахнет. Вдыхала запах альфы до упоения, разбирала на оттенки, запоминала. Мысль кольнула неожиданно остро. Ян вдруг пожалел, что кто-то уже забрал у него эту возможность. *** Охота завершилась удачно: добыча оказалась щедрой, а лица панов, возвращавшихся в Раттае, светились усталостью и довольством. Дни вновь потекли своим чередом, наполненные празднествами. Ян и Индржих, казалось, сумели стряхнуть с себя тягостную тень помолвки. Они будто вновь стали теми мальчишками, что когда-то носились по окрестностям замка: катались верхом, тренировались в бою, подтруниваяя друг над другом. Птачек хоть и проигрывал чаще, с каждым днём становился искуснее. Он брал Индро не грубой силой, а той мягкой, гибкой хитростью, что присуща каждому омеге. Иногда достаточно было взгляда из-под длинных ресниц или нарочито похабной шутки, и Индржих мгновенно терял концентрацию, раскрывался под удар. Ян, не упуская ни секунды, уходил с линии атаки и лёгким движением ставил подсечку, опрокидывая противника на земь. После он склонялся над Индро, касаясь коленом его бедра, с привычной благовоспитанной, и в то же время самодовольной улыбкой, прикладывал затуплённое лезвие к шее альфы. Но взгляд Яна всё чаще скользил с глаз противника — ниже. На линию шеи, где под кольчужным воротом тлел тёплый, пряный запах мускуса. От него в теле становилось тяжело, будто от крепкого вина; дыхание замедлялось, движения мягчали. Ян, сам себе не признаваясь, привык к аромату, ловил его в каждом поединке, как заслуженную награду. Вечерами же они сидели под старой липой вблизи крепостных стен, читали вслух, спорили, смеялись. Им не мешали, но неизменно приглядывали. *** Радциг, опершись на каменную кладку, всматривался в линию горизонта, где солнце уже клонилось к закату. Воздух сырел, а тревога медленно подползала. — Радциг! — раздался позади гулкий бас. — Чего эт ты такой понурый? — Гануш подошёл ближе, тяжело ступая, и, не дожидаясь ответа, положил ладонь на плечо друга. — Парнишки, небось, опять забылись, или заняты чем-то более… пикантным, позабыв о времени. — Он сперва расхохотался, но, чуть сжав пальцы на плечо Кобылы, добавил вполголоса, — хотя если это и впрямь так, я собственноручно оторву твоему сыну причиндалы, прежде чем он спешится с коня. Радциг криво усмехнулся, аккуратно сбросил его руку и наконец вдохнул глубже, возвращаясь в размышления. — Не беспокойся, — произнёс он ровно, — Индржих парень совестный. Он не сделает ничего, что могло бы запятнать честь ни твоего племянника, ни своего отца. — Ха! — фыркнул Гануш, потирая бороду, пропитанную запахом жареного гуся. — Будем надеяться, что твоё воспитание окажется сильнее горящих молодых чресел. Порой, вспоминаю себя в его годы... Ох, ни одной девке и омеге от меня тогда продыху не было. — Помню, — хмыкнул гетман, опершись плечом о нагретую солнцем стену. — Бедная Ленка ещё неделю в раскорячку ходила, после твоего визита в Липнице. Ты ей тогда целую пригоршню серебра отсыпал, думаю, поминала тебя долго, но не только добрым словом. — Он перевалился с ноги на ногу, прищурился. — Удивительно, что ублюдков за тобой не числится. — А кто знает? — рассмеялся Гануш, покачав головой. — Может, и бегают где-то по деревням. Я тогда от бабы к бабе скакал, не словить им меня было. А теперь вот жалею. Я Яна как сына растил, но своё дитя, то другое. — Быть может, — кивнул Радциг. — Всё меняется. А мы вот, смотри, скоро кровью породнимся. Домами. Кто бы подумал, что срастется. — Я думал, — проговорил раттаевский пан, чуть смягчив голос. — Они ещё мальчишками тут бегали, словно привязанные друг к дружке. Я тогда уж хотел предложить сватовство, да только сомневался. Ян ведь не прост для омеги: крепок, да ростом взял, и нравом уж больно... не в матушку... — То и к лучшему, — ответил Радциг, уводя взгляд вдаль, где над крестьянскими домишками поднимался вечерний дым. — Всему своё время, друг мой. Они стояли, каждый думая о своём. И лишь когда на дальнем склоне дороги показались два силуэта, медленно приближающиеся к замку, Радциг наконец улыбнулся краешком губ. *** Ян, проводя славные дни, стал заметно обходительнее с гостями, но некое смутное чувство, словно тень, всё же следовала за ним. Не отпускала ни днём, ни ночью, отзываясь тревогой. В конце концов он решился обратиться к дяде. Знал, что при всей вспыльчивости и грубоватости нрава, Гануш был для него зыбкой, но всё же опорой. Гануш выслушал племянника молча. Ни разу не перебил, не хмыкнул, только хмурился, да теребил пальцами край пергамента на столе. Его густые чёрные брови сошлись к переносице, когда Ян замолк. — Что ж, — наконец произнёс старший пан, кивнув, точно взвешивая каждое слово. — Ты правильно сделал, что пришёл. Сомнения — не слабость, Ян. Это знак, что ты наконец думаешь головой, а не плывёшь, как дурак, по течению. Он отложил бумаги в сторону, подтянул кувшин и наполнил чарку до краёв. — Но помни: жизнь ни перед кем не раскладывает всё по полочкам. Иногда нужно слушать нутро. И не бойся. Я на твоей стороне, как бы всё ни обернулось. Решать-то тебе. Он выдержал паузу, посмотрел на племянника прищуром. — Индржих молод, — продолжил Гануш, облокотившись на стол, — почти твой ровесник, что редкость для браков между дворянами. И, признаем, не урод, складен, да и мечом владеет не хуже тебя... — Я знаю, знаю! — вспыхнул Ян, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди, будто обиженное дитя. — Ты вновь начнёшь его расхваливать? Не за тем я к тебе обратился! — ... и, к тому же, наследник серебряных рудников, – продолжил Гануш, игнорируя чужую вспыльчивость и глядя прямо перед собой. — А его отец – при самом Вацлаве, и в случае беды заступится за зятя без колебаний. Он медленно сжал чарку в ладони. — Это был бы крепкий союз. Разумный. Но кто я такой, чтобы лишать тебя права на счастье? Лишь единственный, кому есть до того дело... Ян вздохнул, ещё пуще запутавшись. Иногда дядя вовсе отнимал у него выбор, а иногда давал слишком много. *** Гости уже собирали пожитки: их пребывание в Раттае подходило к концу. Индржих должен был уехать через два дня, и Ян понимал, если не скажет всё сейчас, потом будет поздно. Он выбрал позднюю ночь, когда в замке уже стихли шаги, и коридоры погружались в сонный полумрак. Тихо ступая по каменным плитам, панич прошёл вдоль ряда дверей. Здесь разместили дружину Кобылы, и где-то среди них — самого Индро. Даже через полотно двери чувствовался его узнаваемый запах со слабой железной ноткой. Ян постучал. — Входите. Шляхтич толкнул дверь. Индржих не спал — сидел за столом, склонившись над бумагой, и перо в его руке медленно водило по странице. Ян налил себе вина, опустился напротив и терпеливо ждал, пока тот закончит. Когда Кобыла поднял голову, в его взгляде мелькнула усталость с теплом. — Не положено господину бродить по ночам да входить в покои чужого альфы, — произнёс Индро с лёгкой усмешкой. — Твой дядя будет недоволен. — Пожалуй, — Ян хрипло рассмеялся, пряча смех в кубке. — Но, думаю, он не будет разгневан, учитывая, что сам посоветовал тебя навестить. Индржих удивился — Ян прочёл то по его лицу. Альфа молча отложил письмо на край стола и поднялся, направившись к комоду. Птачек следил за каждым движением Индро, но терпение никогда не было его добродетелью. Едва Индржих отвернулся, зарывшись в своё добро, Ян не удержался — наклонился вперёд и осторожно развернул край бумаги, надеясь украдкой прочесть хоть пару строк. Ему удалось выхватить лишь несколько слов, обращённых к Бланке. Но то было не письмо, а скорее — исповедь, дневниковые записи, выложенные на бумагу для облегчения души. Ян быстро откинулся назад, приняв прежнюю позу ровно в тот миг, когда Индржих повернулся, держа в руках свёрток, обёрнутый в тёмную ткань. Он подступил почти вплотную, положив свёрток перед ним и коротко кивнул: — Разверни. Ян подчинился, откинул уголок тряпицы и замер. Перед ним лежал кинжал из тонкой дамасской стали в форме удлинённого листка, и его поверхность, испещрённая причудливым узором, блестела в тусклом свете. У основания, где сталь встречалась с тёмной, почти чёрной рукоятью, был выгравирован герб панов из Липы. Серебряное навершие в виде сплюснутого шара, увенчанного крошечным, идеально огранённым драгоценными камнями, впитывавшими в себя весь окружающий свет и не отдававшими ничего взамен. Он взял его в руки, примеривая вес, и ощутил, как металл идеально ложится по длине его пальцев. — Я должен был преподнести тебе его на нашу официальную помолвку, — тихо пояснил Индржих. — Но, зная твою страсть к бедам, решил подарить раньше. Он сделал краткую паузу, затем добавил: — Тем более... — голос стал тише, почти неуловим, — я уже не уверен, что помолвке суждено быть. Ян кончиком пальца прижался к лезвию, проверяя, насколько же оно остро. Холод металла продавил, но не рассёк кожу. — Благодарю, — произнёс омега негромко. — Пусть клинок, как и его даритель, однажды сбережёт меня. Он медленно вдохнул и отложил подарок. — Я как раз пришёл, чтобы поговорить об этом… — Ян поднял глаза. Индржих чуть отступил от него, выпрямился, сцепив руки за спиной. Свет сальной лампы дрожал на его лице, вычерчивая линии скул. — Могу поклясться, — продолжил Ян, — тебе тоже твердят, как было б разумно и выгодно, что паны из Липы и паны из Дубы соединятся узами брака. Что наш союз укрепит семьи. Альфа сдержанно кивнул, подтверждая. — Только никто из них не спросил нас самих, — Птачек чуть подался вперёд. — Вот я и спрашиваю. Что ты чувствуешь, Индржих? Голос едва заметно дрогнул, но в нем было больше истины, чем во всех заучинных наизусть фразах. Яну хотелось добавить: «Хочешь ли ты этого? Хочешь ли меня?» — но язык предательски прижался к нёбу. Индржих не ответил сразу. Он подошёл ближе, сел на край стола, так что ткань его камзола чуть задела Яна за локоть. Тот невольно затаил дыхание. — Будь во мне больше воли, — наконец начал Индржих, — ещё несколько дней назад я бы бежал. От этого брака, из этого замка, от всего фарса. Он развёл руки, указывая на каменные стены вокруг них. — Но если быть честным перед тобой, собой… и перед Богом… — Индро сглотнул, — теперь мне не хочется бежать. От тебя — тем более. Он усмехнулся, чуть оскалившись. — Да, ты бываешь надменным, шумным и невыносимым. Ян захотел возразить, но Индржих наклонился чуть ближе, не давая ему вставить слова. От альфы тянуло яблоками и во рту Яна невольно скопилась густая слюна. — Но теперь я ловлю себя на том, что буду скучать по твоим выходкам. По ворчанию в дороге. По песням, которые ты воешь на пирах, когда пьян. Он смущенно улыбнулся, будто сам не верил, что говорит всё вслух: – И твой феромон… Он вонзился в меня с первой встречи. — Индро замер, его голос понизился до сокровенного шепота. — Но то не просто любопытство. На виске выступила едва заметная жилка; Ян видел, как перекатываются чужие мышцы под тонкоц тканью рубахи, но сам чувствовал себя ничуть не спокойнее. Альфа отвёл взгляд, словно признаваясь в чём-то постыдном: — Уже несколько ночей я засыпаю и просыпаюсь с одной мыслью. Ловлю себя на том, как в полумраке протягиваю руку, чтобы поймать в ладони шлейф твоего аромата… Жажду, чтобы он снова обжёг меня изнутри как тогда на поляне. Чтобы я мог в нём… раствориться. Щёки Яна горели от жара, что сползал к самой груди. Он отвернулся, будто опасаясь, что ещё миг и тело предаст его. Пальцы сомкнулись на подлокотнике кресла, побелели костяшки. Разговор должен был быть прямым, но не столь откровенным. Теперь же он знал то, о чём лучше бы не ведал: чувства Индржиха. Помолвка, что прежде виделась договором, вдруг обрела иной смысл. Но всё стало лишь путаннее. — Не торопись, Ян, — голос альфы прозвучал приглушённо, обволакивая. Его ладонь легла поверх Яновой, прижимая её к шершавой древесине стола. — У нас ещё есть время. Ян лишь кивнул, не доверяя рту раскрыться так близко к Индро. Омега чувствовал, как под кожей растекается затаённое желание к живому теплу, стоящему в шаге от него. *** Индржих ошибался — времени у них почти не осталось. С каждым часом, проведённым в раздумьях, Ян чувствовал, как внутри него сгущается напряжение, будто туча, готовая либо пролиться дождём, либо разорваться молнией прямо над его головой. В ночь перед отъездом гостей он лежал, глядя в тёмные балки потолка, не в силах сомкнуть глаз. Мысли крутились, точно угли в очаге: не давали покоя. Он перебирал в памяти каждое слово, каждый взгляд, всё, что связывало их с Индржихом. Тот кинжал, голос альфы, в котором звучала едва различимая нежность. Но что он сам чувствовал? Благодарность? Привязанность? Нечто большее? Он ворочался на ложе, теребя край простыни. Чем дольше размышлял, тем мутнее становилось внутри. Сердце говорило одно, разум — другое, но страх держал крепче всего. Когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь щели ставней, Ян понял, что так и не нашёл ответа. Но одно он знал точно: если сейчас не скажет ничего, то, возможно, больше не представится шанса. Когда первые золотистые солнечные лучи начали просачиваться сквозь щели ставней, Ян наконец-то признал, что ответа так и не нашлось. Он поднялся. Комнату наполнил холод утреннего воздух, когда омега накинул на плечи плащ и вышел. Двор ещё спал, лишь где-то вдалеке слышалось позвякивание кольчужных рубах ночной стражи. Ян едва ли не плыл, не разбирая дороги, и сам удивился, когда ноги привели его к конюшне. Индржих был там. Альфа стоял подле своего коня, тяжелой, привычной рукой гладя жеребца по шее. Лошадь, чувствуя скорую и неблизкую дорогу, тревожно переступала копытами, взрывая мягкую землю. Птачек не видел лица скалицкого панича, но в сдержанных движениях руки, в самой его позе угадывалось спокойствие. В этот миг Индржих казался ему до боли привычным, почти что домашним. Ян замер в двух шагах. Сердце провалилось глубоко в нутро, оставив в груди ледяную пустоту. — Не спится, — произнёс Ян, нарушая тишину. Индржих обернулся. — Как и мне, — ответил он просто. Ян подступил ближе, и воздух между ними стал тёплым, пахнущим конской шерстью, металлом и чем-то, что принадлежало только Индржиху. Ромашкой и яблоками. — Сегодня отъезд, — произнёс Ян, сам не понимая зачем. —Верно. К полудню. Индржих был, как всегда, немногословен. Ян ощутил, как под рёбрами стянулся узел. От него ничего не требовали, не взывали, не ждали — впервые за долгие годы. И оттого было не легче. Напротив — тоскливее. Ему должно радоваться: ведь Индржих — всего лишь альфа, навязанный чужой волей и долгом. Помеха его свободе. Ян усмехнулся, неловко, коротко. — Вспомнишь ли через пару лет нашу несостоявшуюся помолвку? — спросил он тихо, лишь бы заполнить молчание. Индржих отнял ладонь от шеи коня и взглянул на Яна, медленно, из-под бровей, потом опустил взгляд — к его телу, укрытому лишь ночной рубахой и плотным плащом. — Я запоминаю запахи лучше, чем лица, — сказал альфа негромко. — Твой не сотрется из памяти. Даже при всём моём желании. Слова легли просто, без торжественности, оттого и проникли глубже, чем следовало. Ян сжал ладонь, впившись ногтями в кожу, чтобы не выдать, как сильно его задело. Жар поднялся из груди, обжёг шею, щёки. Тишина вновь легла на них. Только ровное дыхание коня да сухой шорох соломы. — Я рад, что мы встретились, — заключил Индржих. — Даже если всё оказалось зря. — Не зря, — отозвался Ян глухо. — Скорее не вовремя. Он хотел сказать больше, но язык стал чужим, не слушался. Хотел остаться ещё хоть на миг, спросить, пошутить, коснуться плеча, но переборов себя, шагнул назад. — Будь счастлив, Индро. Тот кивнул. Ян запомнил взгляд — тёплый, смирившийся, в нём было принятие. И нечто еще. К полудню Ян стоял у окна. Дорога за холмами блестела под солнцем. Пыль тянулась за кавалькадой Радцига ровной, бесконечной лентой. Ветер бил в лицо, забирался под ворот рубахи, но Птачек не мог отвести взгляда. В груди пустело. Всё, как всегда, оказалось не вовремя.