Обещанные

Гануш бушевал почти месяц. Раздосадованный решительным отказом Яна от помолвки и терзаемый смутными мыслями, дядя вскоре покинул Раттае, оставив большую часть дел на попечение племянника. Прошло не больше недели, и он вернулся, но не один, а с мальчишкой лет четырнадцати. Тот был высок, крепок для своих лет, с копной густых чёрных волос. Парень глядел исподлобья, словно дикий волчонок, не привыкший к людскому вниманию. Яну не требовалось объяснений. Стоило лишь вдохнуть и он не уловил ни единого аромата, что тянулся бы от мальчишки. — Дядя, — произнёс панич с лёгкой насмешкой, едва Гануш спешился с коня, — вижу, вы успели обзавестись сыном за столь короткое время? Гануш рассмеялся без привычной сухости. — Всё так, Ян. Не гоже моему бастарду ни разу не видеть замок, в котором правит его отец и двоюродный брат. Верно? Птачек улыбнулся, кивнул, искренне радуясь, что недавний гнев дяди сменился милостью. Глаза Гануша в кои-то веки горели не раздражением, а давно позабытым светом. *** Месяцы текли один за другим, сливаясь в одноцветную вереницу дней. Ян, отметив восемнадцатилетие с размахом, что похмелье свалило его с ног на двое суток, — ждал. Ждал признания.Ждал законного наследства. Но Гануш, упрямый и немногословный, всякий раз обходил тему, как мог. Наконец, терпение лопнуло. За одним из ужинов Ян решился заговорить. — Пан Гануш, — произнёс он, стараясь держать голос ровным, — напомню: с момента моего совершеннолетия минул уже месяц. — Мне это ведомо, Ян, — отозвался дядя, не поднимая глаз от кубка. — Не пора ли обсудить... — Пора, — резко перебил Гануш, и его взгляд скользнул к другому концу стола, где сидел его собственный сын. Ян проводил чужой взор и почувствовал, как что-то холодное сжимается внутри. Теперь они и впрямь походили на семью, собранную по обстоятельствам, и лишь отчасти по крови. Гануш с силой поставил кубок. — Не вижу смысла ходить рядом да около: Ян, ты ещё слишком молод и глуп, — начал пан. Птачек почувствовал, будто невидимый валун придавил его к скамье, но не один мускул не дрогнул. — А я слишком хорошо знаю здешнюю шляхту — эту свору завистливых, коварных псов. Твой отец содрал бы с меня шкуру, узнай он, что я брошу тебя им на съедение, словно овцу. Старший пан тяжело выдохнул, и в том слышалась усталость от ответственности, что он нёс. — Я давал тебе шанс. Сватал сына королевского гетмана. Но ты, как всегда, лишь брезгливо поморщился. Так знай: они сожрут тебя заживо, едва мне стоит отойти от дел. Ян сжал кулаки. Он уже знал, куда клонит разговор. — Мы не раз касались сей темы, — продолжил Гануш, поглаживая бороду, недавно подстрижённую под французский манер, — и, видно, судьбе угодно поднять её снова. Тебе нужен супруг. Надёжный, знатный, с властью и желательно широким кошелём. Он замолчал, давая словам осесть в тишине, и добавил тише, но оттого не мягче: — Мои варианты тебе не по нраву, но правда в том, что только альфа убережёт тебя. В первую очередь — от твоей же омежьей натуры. В обеденном зале повисла тишина. Где-то в очаге за их спинами потрескивало полено; снаружи тянуло сквозняком, ветер словно прислушивался к их разговору. — Прости, Ян, — произнёс Гануш. — Но брак неизбежен . Даже если ты воспротивишься — выбор всё равно будет сделан. Но уже за тебя. Ян молчал. Слова дяди были горькой правдой, но правда эта жгла, будто каленое железо. Он перекатывал вилкой по тарелке ягоды брусники,раздавливая их в алую кашу Наконец поднял взгляд. — Тогда я прошу год, дядя. Завтра же по утру отправлюсь в Кутна-Гору, а оттуда – в Прагу. Заведу знакомства, найду союзников, и, быть может, супруга. Омега сделал паузу, давая Ганушу вникнуть, и продолжил с непоколебимой твёрдостью: — Заключим договор. После свадьбы ты отдашь мне всё миром. А я пожалую тебе поместье под Раттае и обеспечу достойное содержание. И Матея тоже. Гануш медленно поднял бровь. В его глазах читалось не столько удивление, сколько неожиданное уважение. Он кивнул. Ян видел — дядя не ждал, что племянник ответит ходом конём, приняв правила, но подчинив их своей воле. Разговор стих. Остались только редкие звуки — звон серебра о медь, да лёгкий шорох ткани, когда слуга подливал вино. Спустя минуту Ян заговорил вновь, уже почти непринуждённо: — А давно ли приходили вести от Радцига Кобылы? Как поживают наши скалицкие соседи? Он сделал вид, что поправляет ворот дублета, и будто невзначай бросил: — Как там Индржих? Он всё ещё холост? Гануш прищурился, и в уголках его губ заплясала язвительная усмешка. — С чего вдруг такой интерес? — сказал он, делая глоток. — За последние пару лет имя его с твоих уст не слетало. Мужчина поставил кубок, покрутил его в пальцах, и, не дождавшись ответа, продолжил: — Если бы Индржих женился, мы получили бы приглашение в числе первых. Его отец ныне чаще бывает при дворе в Праге. А Скалицей правит сын. И, говорят, правит толково. Ян кивнул, опустил глаза и чуть улыбнулся. Так, будто согрелся новостью. Мысль о том, что Индржих крепко стоит на ногах и добивается уважения, казалась утешением. Он нашёл свой путь. И Яну тоже следовало позаботиться о своём. — Однако, Ян, если через год ты не найдёшь супруга, я выберу его сам. И не потерплю возражений. Ты понял меня? Птачек лишь кивнул. А что ему оставалось? *** Ян отправился в путь спустя несколько дней, в сопровождении слуг и небольшой охраны, с сердцем, полным надежд. Дорога к Куттна-Горе была оживлённой: по обочинам тянулись повозки с рудой, тягловые лошади звенели сбруей, воздух пах железом и угольной гарью, что неизменно уводило мысли Яна куда не положено. Добравшись до города, омега остановился в доме зажиточного бюргера, славившегося щедрым столом и готовностью угодить каждому знатному гостю. Вскорее Ян окунулся в привычный круговорот: охота, пиры, застолья и неторопливые беседы под звон винных кубков. Местная знать — не особо родовитая, зато нажившаяся на местных рудниках, с радостью принимала раттаевского панича. Он же был как никогда учтив: знакомился с сыновьями шахтовладельцев, с отпрысками крупных землевладельцев из окрестных селений, с наследниками бюргерских домов, что мечтали выкупить себе герб, и порой даже с рыцарями, искавшими покровительства — внимая каждому слову, оценивая их осторожно, будто расчищая руду в поисках редкой жилы. Рыцари, впрочем, не вызывали в нём ни интереса, ни уважения. Те не имели громких имён, не владели землями, не блистали богатством — могли предложить лишь самих себя, и не более. Но один оказался на редкость настойчив. Молодой альфа, лет двадцати, служивший при одном из господ Панского союза. Невысокий, но статный, с лёгкой походкой и манерой человека, привыкшего к незаслуженным похвалам. Младший отпрыск благородного, но обедневшего рода, он отчаянно пытался вырваться из тени старших братьев и для этого выбрал самого неподходящего омегу. Сначала всё казалось безобидно: взгляды через стол, неуместные комплименты, двусмысленные касания. Но когда посыпались подарки, Ян начал терять терпение. Одно подношение, однако, запомнилось ему надолго. Тонкий серебряный медальон — изящной работы, с резной фигуркой гуся или, быть может, утки. — Гусь, пан? — переспросил Ян, поднимая медальон к свету, и уголок его рта дрогнул. — Верно, гусь — символ верности и благородства, — с жаром ответил рыцарь, выпрямляясь так, будто докладывался перед своим господином. Ян повертел медальон в пальцах, лукаво взглянув на собеседника: — Хм… любопытно. Я всегда полагал, что эти качества приписывают белому лебедю, а не… дворовой птице. Он произнёс это с иронией, что не укрылась от дарителя. Щёки рыцаря вспыхнули до самых ушей: стало ясно, что какой-то ловкий торгаш всучил ему безделицу, приправив всё ложными небылицами. С той минуты юный ухажёр и впрямь притих — сидел тише воды, ниже травы, стараясь не попадаться Птачеку на глаза. Ян же, оставшись в одиночестве, вновь перекатывал медальон в руках. Он знал: следовало бы вернуть украшение. Бедняга, верно, выложил за него своё полугодовое жалованье. Но что-то в этой безделице — в её форме, в символе, в самом материале — напомнило Яну другого альфу. И потому он так и не смог расстаться с нею. *** Ян получал письма от дяди — не всегда интресные, но неизменно пропитанные заботой. Гануш дотошно описывал замковые дела, успехи своего бастарда Матея; как мальчишка, ловко пользуясь расположением, выпросил позволение перевезти в замок свою матушку; как сам Гануш заключил ещё пару выгодных торговых сделок. И, разумеется, ни одно послание не обходилось без напоминания о том, что опекун по-прежнему ждёт добрых вестей о помолвке племянника. Полгода истекло и Птачек покинул Куттно-Гору, двинувшись в Прагу. В самое сердце королевства. Здесь его поджидали альфы всех мастей — от утончённых любителей бархата и парчи, до закалённых в боях ветеранов и вдовцов, от которых веяло тоской и старыми ранами, как душевными, так и телесными. Среди каменных залов Ян лелеял уверенность: именно здесь он найдёт того, кто подойдёт ему как влитой, как отточенный клинок в ножны. Кого-то с тёплым взглядом и лёгкой щетиной на смуглой коже. С тёмными мягкими волосами и смехом, способным растопить самое хмурое утро. Кого-то, от кого бы пахло сталью и спелыми яблоками. Но омега гнал эти мысли от себя, как назойливую осу. Он танцевал на балах, участвовал в турнирах, внимал музыке, изучал манеры заезжих дипломатов — но больше всего наблюдал. Наблюдал за мужчинами, что вьются вокруг, пытаясь завладеть его вниманием: одни осыпали дорогими подарками, другие зазывали на прогулки в садах. Но ни одно имя не задерживались в его памяти дольше, чем того требовало приличие. *** Птачек вернулся в Раттае даже раньше обещанного срока. Ещё находясь в Праге, он отправил дяде весть о своем возвращении, составленную с расчётом подготовить почву к неизбежному. Гануш не был человеком, бросающим слова на ветер — он непременно подыщет племяннику пару, достойную его имени, положения и наследственных прав. Достойную... но не желанную. Было и другое письмо, что Ян хотел написать, но не осмелился. Тому, кто поймёт. В Скалицу. Он вылил бы на пергамент всю тоску, все сомнения и неудачи прожитого года. Рассказал бы, как среди чужих лиц искал знакомый взгляд и не находил. Ян знал: если Индржих получит его послание, то ни за что не отвернётся. Не бросит его в огонь. Он прочтёт. Поймёт. Может быть даже ответит. Но чернила так и не легли на бумагу, а пергамент остался чист. Он въехал в ворота Раттае на закате. Воздух был пропитан запахом тёплого хлеба, а на забчатой стене уже вспыхивали первые факелы. У подножия замковой лестницы его ждал Гануш — встретил скупым кивком, сдержанно, но оценивающе, будто выверяя, сколько от прежнего Яна осталось в этом чуть загорелом страннике. За его спиной виднелся Матей, заметно вытянувшийся за год. Юноша старался держать осанку, подражая отцовской выправке. Взгляд его светился неподдельной радостью при виде двоюродного брата, но мгновенно потух, стоило Ганушу повернуть голову. — Чего топчишься? — голос дяди прозвучал хлёстко, без тени тепла. — Тебе надлежит быть у Бернарда на занятии. Я и так слишком многое упустил в твоём воспитании, пока ты рос под матушкиным крылом. Матей вздрогнул, но тут же овладел собой, склонив голову в покорности. Он усвоил: с отцом бесполезно спорить, тот не выносил ни возражений, ни слабости, ни отговорок. — Да, пан, — коротко отозвался мальчик и, не мешкая, зашагал прочь с верхнего двора. Ян смотрел ему вслед и невольно нахмурился. Он всегда знал Гануша строгим, но теперь в его требовательности чувствовалось нечто тревожное, жёсткое. — Ты стал ещё суровей, дядя, — заметил Ян, спешившись и передав поводья конюху. Гануш лишь хмыкнул. — А ты всё так же суёшь нос не в свои дела. Пойдём в зал, ужин готов... Ян двинулся следом. Но, прежде чем скрыться за дверями, обернулся. Но Матей уже давно исчез из виду. Птачек знал: мальчишка счастлив, как может быть счастлив ребёнок, что наконец обрёл отца, пусть и столь сурового. Но иногда Ян ловил себя на мысли, не слишком ли дорого за то заплачено Что бы стало с Матеем, не встреться он тогда с панской кавалькадой у мельницы? Жил бы, быть может, по-прежнему — под тёплым, бережным взглядом матери, а не под тяжёлым, испытующим оком Гануша. *** Ужин выдался на удивление тёплым, едва ли не семейным. На столе дымились миски с жаркое, пахло вином, которое слуги щедро подливали в кубки. Ян оживленно рассказывал о новостях королевства, делился пражскими впечатлениями, пересказывал забавные случаи с Куттна-Горы. Ловко жонглируя словами, омега уворачивался от главной темы, но Гануш не позволил ему уйти от неизбежного. — Ян-е, — произнёс опекун твёрдым голосом, когда за столом воцарилась короткая пауза. — Рад, что сей год поразвлёк тебя. Но, если память мне не изменяет, ты отправлялся в путь не ради утех. Ян сдержав гримасу, отложив кубок с сторону. Пальцы его медленно водили по золотому ободку. — Я помню условия, Гануш. Он сделал паузу, выпуская вместе с воздухом всё, что годами копилось внутри — всё сопротивление и горечь поражения. — Раз Господь не богословил меня найти супруга по сердцу... — голос Яна дрогнул, но он заставил его звучать почти отстранённо, — ...то я полагаюсь на Ваш выбор. – Омега сглотнул, чувствуя, как невысказанное обжигает горло. — Приму любое Ваше решение. Знаю, что Вы не пожелаете мне зла и поступите во благо рода. Пальцы сжали ножку медного кубка, Ян поднёс его к губам, не отрывая взгляда от Гануша. Дядя молчал, изучая его с пронзительной внимательностью, словно пытался разглядеть в глазах племянника, где кончается смирение и начинается отчаяние загнанного в угол зверя. — Повзрослел, — наконец удовлетворенно изрёк Гануш. — Одумался. Я давно ждал, когда в тебе заговорит благоразумие. Уголки губ Яна поднялись, при этом не скрывая усталости. Он просидел ещё с десяток минут, притворяясь, что вслушивается в беседу, но вскоре сославшись на изнеможение после долгого пути, он тихо попросил позволения удалиться. *** Жених, выбранный самим Ганушем, должен был прибыть со дня на день. Ян даже находил в сей поспешности некое утешение — чем скорее всё решится, тем меньше мучительного ожидания. Когда через несколько дней караван гостей въехал в ворота замка, его охватило острое дежавю. Он уже стоял здесь когда-то, столь же нарядный, но преисполненный гнева и протестом с несправедливостью мира. Теперь же в нём не осталось того пыла. Он не возражал, не спорил, не пытался сбежать. Лишь молился, чтобы Господь даровал ему, если не любовь, то хотя бы доброту — мужа, который был бы честен и верен. Во главе кавалькады без единого штандарта или герба ехал рыцарь в полном доспехе, с двуручным мечом на бедре. Ян невольно скривился: въезжать в чужой дом, не подняв даже забрало — что за манеры? Латы жениха звенели при каждом шаге коня, солнце отражалось от стали так ярко, что приходилось щуриться. Рыцарь ловко соскочил с коня. Поднял руки к шлему, повернул засов и снял его, позволяя тёплому воздуху овеять разгоряченное лицо. Ян окаменел. На одно мгновение ему показалось, что это лишь обман зрения, жестокая игра разыгравшегося воображения, рисующего перед ним то, что он отчаянно желал увидеть. Но нет. Это был Индржих. Слегка обросший, взмокший под тяжестью доспеха, он казался ещё выше, шире в плечах, чем в из последнюю встречу. Сначала Птачек даже не узнал его. Короткая бородка, новый меч, походка — всё придавало ему что-то от Радцига. — Господин, — наконец произнёс младший Кобыла, голосом чуть глухим от волнения. — Я рад вновь видеть Вас в добром здравии. Внутри Яна разлилось странное тепло, словно согревающее душу после долгой зимы Лишь сейчас он осознал, как все вокруг замерли в ожидании реакции. Гануш изучал с пристальным вниманием, Матей — со сдержанным любопытством, пытаясь разгадать причину затянувшейся паузы. Ян медленно поднял взгляд на Индржиха. Тот явно нервничал. Омега заметил это по его пальцам, крепко сжатым на рукояти меча. И тогда Ян улыбнулся. Не выученной светской улыбкой, что отрабатывал годами, а той, что освещает лицо. — Как и я, Индржих. И эта улыбка оказалась самой искренней за весь прожитый год. *** Прошлое 3 года назад Индржих ехал следом за отцом, стараясь лишний раз не встречаться с ним взглядом. Радциг признал, что сын сделал всё, что мог, но Индржих чувствовал: за этим признанием скрывалось недовольство, сдержанное и холодное. Возвращение в родные края не принесло ни облегчения, ни покоя. Теперь тишина крепостных стен лишь подчёркивала гул сомнений, что неотступно следовал за Индро. Альфа часами просиживал в библиотеке, перечитывая трактаты о небесных телах, точно ища среди звёзд ответы на земные терзания. Бланка, радуясь возвращению возлюбленного, часто кружила неподалёку от замка, но войти не смела. Индржих знал это и, странное дело, даже испытывал облегчение. Он тянул время, сам не понимая зачем, но прежние мысли о мягкости её тела, о тепле рук, о запахе хмеля и хлеба больше не вызывали в нём того сладкого трепета, что раньше мешал спать по ночам. Он всё ждал. Сам не зная чего. В тот день панич решился всё же покинуть замок, размяться на ристалище, но не успел даже дойти до ворот, как чья-то рука схватила его под локоть, ловко втянув в тень каменных сводов. Его обожгло поцелуем, настойчивым и жадным. Бланка прижалась крепче, её пальцы пробрались под его гамбезон, касаясь знакомой кожи. Она тихо хихикнула, преждем чем скользнула ладонью ниже и вдруг замерла. Индржих услышал, как дыхание её сбилось. Под пальцами девица обнаружила лишь вялое возбуждение, совсем не похожее на то, что бывало между ними раньше. — Индро... — прошептала она, — что-то не так? Почему ты избегаешь меня с той поры, как вернулся? Он не смог ответить ей сразу. Взгляд его был потухший, усталый. Альфа поднял её подбородок, поцеловал мягко, почти с сожалением. Девушка ощутила холод в его прикосновении, и, не желая плакать, зажмурилась, но слёзы всё равно прорвались. — Бланка, прости меня… — пробормотал он. — Боже, не плачь. Индржих молча стер влагу с её щеки, но девушка лишь громче всхлипнула. — Так что же случилось, Индро? — её голос дрожал. — Я сам не знаю, — прошептал он. — Поверь, если бы знал… Шляхтич отвёл взгляд. Стыд и растерянность боролись с нем с неистовой силой. Бланка смогла сжать кулаки до боли, это отрезвило ее. Она знала правду задолго до сего дня. Ведь понимала: у шляхтича и сына королевского гетмана не может быть будущего с дочерью корчмаря. Но долго гнала эту мысль прочь, цеплялась за каждую улыбку, за редкий, брошенный исподтишка взгляд, за обещания, которые, он столь опрометчиво давал. Она ждала чуда, надеялась на исключение, на милость Божью. Но реальность настигла её раньше, чем она ждала, и ударила больнее, чем была готова принять. — Я просто чувствую себя иначе. Не могу объяснить, но... — произнёс Индржих, с трудом подбирая слова. — Я не желаю причинять тебе боль. Прости меня. Она отошла на шаг, глубоко вдыхая, борясь с тем, что подступало к горлу. Смотрела на него — на пылающие щёки, ссутулённые плечи, потерянный взгляд. И поняла: всё кончено. Не произнеся ни слова, девица развернулась и быстрым шагом направилась к лесу, стараясь идти ровно, не позволяя никому более увидеть её слёз. Индржих остался стоять. Сердце в груди болело. Он не сразу осознал, что тоже плачет. Лишь почувствовал, как по щеке скользнула горячая капля. Юноша взглянул вниз на землю, где в пыли темнело крошечное пятно влаги. Последний раз он плакал на похоронах матери. Отец тогда не выразил ни единой эмоции. Но позже, когда они остались наедине, Радциг всыпал ему — не за слёзы даже, а за слабость, за то, что позволил другим их увидеть. Воспоминание тут же осушило глаза. Он провёл ладонью по лицу, стирая следы. Вздохнул и поднял взгляд к низкому серому небу. Чувствую, как отпускает нечто дорогое, но уже отжившее. То, что должно было уйти, чтобы освободить место для нового. *** Индржих решил просто жить, не бросаясь более в крайности юности. Он позволил себе дни, заполненные лишь делом. Предстояло ещё многому научиться, чаще внимать наставлениям старших, постигать воинское ремесло, следовать за отцом и стать ему правой рукой и опорой. Эта занятость, непрекращающееся движение, словно плотина, что сдерживала воду, помогала заглушить ту пустоту, что поселилась внутри. Он с головой погрузился в книги. Перелистывал трактаты о природе омег и человеческих узах, о равновесии душевных гуморов и небесных телах, будто надеялся отыскать среди звёзд ответы на свои земные вопросы. В одно теплое утро, едва солнце поднялось над землёй, мальчишка-посыльный вручил ему письмо. Отец вновь отбыл в Прагу по приказу короля, и Индржих временно остался за старшего — распоряжался делами, принимал челядь с их судами, держал порядок. Альфа получил письмо за завтраком. Пальцы едва не порвали пергамент при виде печати Липы на сургуче, он думал, что знал, от кого ждать вестей. Но послание оказалось не тем. На бумаге пан Гануш вежливо извинялся за поступок племянника, справлялся о здоровье молодого Кобылы, рассуждал о погоде. Индржих воспринял это как жест доброй воли и ответил соответственно, сухо, уважительно, но без лишнего интереса. Следующее письмо настигло его через год. Слуга явился в ночь, когда Индржих уже собирался ко сну. Почерк был тем же, но строки иные: на сей раз Гануш писал о племяннике откровенно, а то и сердито. Ян, дескать, по прежнему тянет из опекуна жилы, держится упрямо, а между строк явственно сквозил намёк: не приглядел ли сам Индржих себе какую-нибудь славную панночку? Более на вежливость это не походило. Скорее уж на прощупывание почвы, умело прикрытое под учтивыми оборотами. Ответ созревал медленно. Индржих из раза в раз вчитывался в глубину заданного вопроса, пытаясь разглядеть истинную причину чужого интереса. Тот самый серебряный самородок, что всегда скрыт в почве слов. Он долго взвешивал каждую фразу, прежде чем поставить последнюю точку. Но, почти закончив, не удержался. Осторожно, между прочим, поинтересовался о Яне. Сперва любезно справившись о здоровье наследника Раттае, а затем тоньше, о его дальнейших поисках супруга. Ответа не было долго. Месяцы тянулись бесконечностью. Письмо то ли затерялось в дороге, то ли сам Гануш предпочёл выдержать паузу. Индржих жил словно на иголка. Каждое новое послание заставляло сердце замирать. Он боялся прочесть не очередное будничное известие, а приглашение на свадьбу, ту, что поставит последнюю точку между ним и Яном. Как бы он перенёс подобные вести? Смог бы сидеть за длинным пиршественным столом раттаевского зала, сохраняя спокойствие, глядя, как Ян, ослепительный и счастливый, склоняется к чужому плечу, позволяет держать себя за руку, касаться, шептать слова, что когда-то, быть может, предназначались могли бы принадлежать лишь ему? Смог бы выдержать взгляд исполненный нежности, обращенный к иному альфе. Индро не знал. И, вероятно, не стремился узнать. Но понимал другое, даже самые мрачные времена неизбежно наступают, независимо от человеческой воли. Очередное письмо было вручено ему и тут же, не дожидаясь уединения, он разорвал печать прямо посреди внутреннего двора замка. Пальцы дрогнули и сухой пергамент захрустел. Альфа быстро пробежал глазами по первым строкам, и тревога, вместо того чтобы утихнуть, лишь крепла. Гануш сообщал, что Ян покинул родовой замок, задержавшись сперва в Куттна-Горе, а оттуда направится в Прагу. Цель поездки описывалась скупо, но уже через несколько слов тон письма переменился — сухие фразы уступили место чему-то личному, предостерегающему. "Не вздумай ехать следом за ним, Индржих," — предупреждал Гануш. — "Ян вернётся. И вернётся один. Поверь моему опыту. Если же я не ошибаюсь и если твой отец также не заблуждается в догадках касаемо тебя, то ваша помолвка всё ещё имеет все шансы быть заключённой, несмотря на трудности и вашу юношескую твердолобость." Индржих усмехнулся, впервые за долгое время позволяя себе почти беспечную улыбку. Видимо, это был очередной сговор… Радциг и Гануш именовали их упрямцами, но сами были ничуть не лучше. Два старых пана, не ведающие усталости, всё ещё дергающие за ниточки судебу тех, кого звали воспитанниками. И оба уверены, что действуют во благо. Индржих вздохнул, вдруг ощутив, как в груди робко, но неотвратимо нарастает нечто давно забытое. Надежда. Конец флешбека *** Пир скалицких и раттаевских вельмож длился до поздней ночи. Вино лилось рекой, кубки звенели, блюда пустели, а смех и музыка перекрывали все мысли о завтрашнем дне. Но ближе к третьему часу ночи веселье начало угасать. Один за другим гости покидали пиршественный зал, шатаясь к своим покоям, под руку со слугами или опираясь на стены. Шум стихал, свечи оплывали, оставляя в воздухе запах горячего воска и вина. Только Ян и Индржих ещё оставались за столом, время от времени украдкой бросая взгляды друг на друга, выжидая момент. Когда последнего пьяницу стражники вынесли на руках, а служанки, взявшиеся за уборку, были поспешно отосланы, Ян наконец смог вдохнуть полной грудью. Индржих, усталый и чуть захмелевший, медленно поднялся со скамьи, неторопливо обходя стол. Его шаги были размеренными, но в каждом движении читалась решимость. Он приблизился к Птачеку, но на миг замер, словно обдумывая что-то важное. Затем медленно потянулся к поясному кошелю, нащупал внутри небольшой бархатный мешочек и извлёк из него кольцо. Раскрыв ладонь, он протянул его Яну. Перстень был из чистого золота, с крупным камнем в центре. Свет свечей играл на его гладкой поверхности, отражаясь в драгоценном камне переливами алого и золотого. Ян не сразу протянул руку за предложенным даром. Он смотрел на кольцо, затем на Индржиха. Юный Кобыла вздохнул, будто собираясь с духом перед чем-то важным, и наконец заговорил: — Мне должно вручить его завтра — официально, перед лицом твоего дяди и моего отца, который прибудет поутру… — он на мгновение замолчал, затем усмехнулся. — Но, как и в тот раз, я не могу ждать так долго. Ты можешь вновь передумать. Он осторожно взял ладонь Яна, его пальцы были тёплыми, уверенными. Осторожно, с особым вниманием, он начал натягивать кольцо на его палец. Но перстень не пожелал налезть. Он дошёл лишь до середины второй фаланги и застрял. Ян замер, уставившись на свою руку. Затем моргнул, осознав всю нелепость ситуации, разразился звонким, искренним смехом. Юный Кобыла застыл, растерянно разглядывая кольцо, беспомощно застрявшее на пальце Яна. — Это… это моё фамильное кольцо, — попытался оправдаться альфа, чувствуя, как к щекам приливает смущённый румянец. — Оно досталось мне от бабушки. Ян, всё ещё посмеиваясь, покачал головой. — Ну да, Индро. Видимо, твоя благородная бабушка не была мужчиной-омегой ростом с тебя самого. Индржих фыркнул, тоже не удержав смешка. — Я… я его раскатаю, — пробормотал он, потирая шею. — Отправлю к ближайшему ювелиру. Он ненадолго замолчал, затем, взяв Яна за руку, мягко сжал его пальцы. — А пока… пока носи при себе не моё кольцо, но моё сердце. Индржих смотрел ему в глаза — серьёзно, так, что у Яна внутри что-то дрогнуло. Он улыбнулся. Не произнося ни слова, Птачек положил кольцо на стол, затем перевёл взгляд на Индржиха — и, инстинктивно, без раздумий, опустил ладонь на его пах. Индро замер, явно не ожидая столь резкого перехода. Дыхание сбилось, грудь вздыбилась от неожиданности. Он медленно, будто осмысливая происходящее, перевёл взгляд на омегу. И Ян увидел в его глазах то, чего тщетно искал в лицах всех мужчин, что пытались заполучить его руку. Страсть. Желание. Но вместе с ними — щемящая, тёплая нежность. Индржих сглотнул, чувствуя, как жар разливается по телу, как с каждой секундой он становится всё твёрже под этим лёгким, но бесстыдным прикосновением. Индржих осторожно выдохнул, словно собираясь с духом. — Могу ли я узнать… — его голос был хриплым, будто пересохшее горло не давало говорить. — Буду ли я первым у вас, прежде чем осмелюсь… поддаться? Ян удивлённо приподнял брови, затем его губы дрогнули в хитрой, лукавой усмешке. — За кого ты меня принимаешь, а? — он откинулся назад, не отводя взгляда от Индржиха, но руку все же убрал. — Я благородный омега, а не какая-нибудь трактирная девка. Да и дядя следит за мной, словно коршун. Он чуть подался вперёд, склонился к уху Индржиха, едва касаясь его дыханием. — Конечно, я хранил себя для супруга. Индржих склонил голову, пристально всматриваясь в Яна, явно улавливая в его словах подвох. Но Ян лишь улыбнулся краем губ, а в его глазах сверкнула лукавая насмешка. — Ну… я не совсем невинен, если тебе надобно знать, — он произнёс это медленно, словно смакуя реакцию Индржиха. — О? — Альфа чуть подался вперёд, его взгляд вспыхнул любопытством. Ян лениво провёл пальцами по столу, будто раздумывая, как точнее подобрать слова. — У меня есть опыт с женщинами, — признался он и, заметив, как глаза Индржиха слегка расширились, усмехнулся. — Прекрасный пол всё равно не способен понести от омеги, так что даже мой дядя не противился подобному. Он на мгновение отвёл взгляд, словно взвешивая, стоит ли продолжать. — Но… с альфой я не был. Индржих молча смотрел на него, чувствуя, как что-то горячее, необратимое пульсирует в воздухе между ними. А затем он выпрямился, легко отодвигаясь, будто разрывая невидимую нить, натянутую меж телами. — Тогда позволь мне остудить нас обоих, — его голос был ровным, бесстрастным, хотя глаза говорили иное. — О Господи! — запричитал Ян, театрально запрокинув голову. — Ты собираешься стать мне супругом или податься в монахи? Юный Кобыла усмехнулся, но не позволил себе повестись на провокацию. — Мне хотелось бы сделать всё правильно, согласно обычаям и канонам Святой Церкви, — ответил он твёрдо. — Я понимаю, что для тебя это может показаться забавным, но для меня это имеет значение. Ян замер. Он не знал, что чувствует по этому поводу. В его жизни было так много навязанных правил, столько обязательств, которые он не выбирал сам… Но если для его альфы это действительно имело значение, значит, для него тоже. — Но я могу предложить нечто иное, — вдруг произнёс Индржих, не отводя взгляда. Он мягко провёл большим пальцем по коже за ухом Яна, едва-едва касаясь, но умело обходя его железу.— Я хочу получить твою метку. Ян вскинул на него взгляд, не сразу осознавая смысл этих слов. Он не был уверен, правильно ли услышал и верно ли понял. — Индржих, я уже начинаю переживать, не беру ли в мужья полного идиота, готового подвергать себя подобному риску.— фыркнул он, скрестив руки на груди. Альфа лишь усмехнулся, прекрасно понимая причину его замешательства. Метки ставились редко — и слишком часто приносили лишь страдания обоим партнерам. Большинство браков, будь то среди знати или простолюдинов, заключались с расчётом, в них было место долгу, выгоде, политике… но не любви. Если пара была предначертана, то после укуса метка заживала быстро, оставляя лишь небольшой, едва заметный шрам — тонкий след, словно сама судьба отметила их союз. Но если была совершена ошибка… Такая рана могла не заживать годами, а то и вовсе оставаться открытой до конца жизни. Она кровоточила, воспалялась, иногда гноилась, медленно отравляя своего носителя. Это было проклятие несоответствия, печать неправильного выбора, который нельзя было исправить. — Этого всего слишком много для одного дня, — наконец выдохнул Ян, устало потирая висок. — Нам надобно выспаться, дождаться приезда Радцига и всё обдумать. Он взглянул на Индро, чуть склонив голову, и добавил с лёгкой усмешкой: — На этот раз у нас действительно достаточно времени. Прежде чем Ян успел что-либо добавить, прежде чем Индржих мог ответить, в коридоре раздались тяжёлые шаги, и дверь с лёгким скрипом отворилась. — Ну, что тут у вас за уединённые беседы при свечах? — раздался знакомый голос, исполненный лёгкой насмешки. Гануш. Птачек тут же отдёрнул руку, будто его обожгло. Индржих же, напротив, не двинулся ни на шаг. Он только напряг плечи, не отводя взгляда от вошедшего. — Если вы уже не в силах ждать до свадьбы, племянник, мне стоило бы ускорить подготовку, — продолжил Гануш, медленно шагая вперёд, ощущая тяжелый запах возбуждения, повисщий в зале. Его взгляд лениво скользнул по их фигурам, задержался на кольце, всё ещё лежавшем на столе. — Но, полагаю, тут обсуждается кое-что более серьёзное. Ян сглотнул, чувствуя, как краснеет, но заставил себя сохранять спокойствие, что давалось нелегко. — Я что-то не понял? — Гануш приподнял бровь, переводя взгляд с племянника на Индржиха. В отличие от Яна, юный Кобыла не выглядел смущённым. Он лишь выпрямился, не пытаясь оправдываться, и спокойно посмотрел на Гануша. — Мы просто разговаривали, — сказал он. — Разговаривали… — протянул Гануш, скрестив руки на груди, и задумчиво провёл рукой по бороде. Ян сжал губы, прекрасно понимая, что любое оправдание сделает момент еще более неловким. — Мы как раз собирались разойтись, — быстро вставил омега, поднимаясь из-за стола. — Вот и прекрасно, — удовлетворённо кивнул Гануш. — Уже поздно. Завтра всех ждёт длинный день. Голос дяди был твёрдым, но не строгим. Птачек кивнул, бросив быстрый взгляд на Индро. Тот молчал, но, кажется, едва заметно улыбался. — Спокойной ночи, — пробормотал Ян, направляясь к двери. Индржих последовал в след за ним, прихватив оставленное кольцо. Гануш, убедившись, что они действительно разошлись каждый по своим покоям, только вздохнул. — Как малые дети, ей-богу… слушались бы нас, давно были бы счастливы... Он покачал головой, закрывая за собой дверь.