jamais vécu

      Кэссиди прекрасно знал всю свою (недлинную, как выяснилось) жизнь: вряд ли его с мелкими кражами и хулиганством в местной пиццерии достанут копы, которыми его пытались пугать в школе (где он тоже, конечно, был для учителей той еще занозой в заднице и об этом прекрасно знал).       не достали, это так; только все равно так же резко, как и началась (наверное, у предков порвалась резинка, больше никак Кэссиди это объяснить не может), его жизнь и закончилась.       щелчком зажигалки, когда он пытался закурить за этой блядской пиццерией; стоило только, как за его спиной по асфальту загремели — именно загремели — шаги.       конечно, тут же служебный вход. наверняка какой-нибудь несчастный тоже вышел покурить, только смущает такой шум.       — дядь, че тут забыл? — не глядя бросает Кэссиди; в ответ звучит глуховатый голос, что все же заставляет парня обернуться.       — ты в курсе, что здесь нельзя курить? — голос как будто доброжелательный, и звучит он из-под золотистой маски аниматроника-кролика; не то что Кэссиди не знал, что периодически они выступают под человеческим управлением, но так близко к нему никогда не подходили.       — я быстро, — Кэссиди машет рукой.       — это ты тут нам лампочки выкручиваешь и кидаешься в детей едой? — мужчина (по крайней мере, Кэссиди так думает) начинает говорить более сурово, видимо, узнает его лицо, а металлическая перчатка костюма неожиданно ложится ему на плечо.       Кэссиди не будет нервничать. он и не с таким справлялся.       — допустим, — он коротко усмехается, — а что ты мне сделаешь? родне пожалуешься? а родня срать хотела, что я делаю, не получится, дядь, ни хрена…       — а мне и не надо жаловаться, — голос снова возвращается к этому доброжелательному тону, только так и сочится какой-то злонамеренностью; Кэссиди научился интонации узнавать, — докуривай, парень.       и не отходит. все еще держит за плечо, ждет, пока он докурит сигарету; Кэссиди специально тянет, неторопливо делает затяжки, наслаждается солнцем, что скоро будет садиться, и душноватым летним воздухом.       мужчина не отпускает. Кэссиди наконец кажется, что что-то неладно; однако, и правда, что он сделает? отведет к владельцам? запретит приходить? и плевать, как будто в кафе через улицу не получится проворачивать то же самое (жалко, что без аниматроников, это единственный минус, они забавные).       только внезапно Кэссиди хватают за шкирку, кофта с капюшоном едва не слетает с него при попытке вырваться, обнажая не прикрытые майкой плечи; он ругается, снова пытаясь вырваться, и на этот раз его хватают поперек живота.       блять, он в заднице.       — какого хуя?! отпусти м… — рот Кэссиди зажимают другой рукой в металлической перчатке. пахнет слегка затхлостью — наверное, от немного уже обветшавшего меха — и так же слегка потом, в костюмах, должно быть, жарковато.       он слабо может сопротивляться — даже при его росте и изворотливости — когда его затаскивают в дверь для персонала и бьют по голове.       а когда парень в последний раз приходит в чувство, перед лицом видит лишь глазницы маски — в костюме и правда невероятно жарко.       неужели так просто на бессознательное тело натянуть подобное?       на периферии зрения мелькает мужчина в костюме; он фыркает и полушепотом, насмешливо заявляет:              — если есть кому, можешь помолиться.       — пошел на хуй, — шипит в ответ Кэссиди.       а дальше мужчина со всей силы бьет по костюму, в котором парень находится, то ли каким-то инструментом, то ли еще чем тяжелым, и Кэссиди чувствует только пронизывающую боль, что разрывает его тело на части — и успевает подумать лишь о том, что подобная смерть весьма и весьма тупая.

★ ★ ★

      Кэссиди снова, блять, приходит в чувство.       это странно. это, блять, пиздецки странно, и, наверное, все же есть загробная жизнь, он откроет глаза и ему скажут, что он прожил отвратительную жизнь и гореть ему вечно в адском пламени.       только Кэссиди, на пробу приоткрыв один глаз, оказывается даже разочарован.       перед ним — все те же серые стены подсобки пиццерии, пол из черно-белых плиток, да, правда, потушенный свет. мигает только одна какая-то лампа; у стенки стоит костюм, в котором он, очевидно, и умер.       костюм вычищен едва ли не до блеска, и ничего не намекает на уже неоднократные (Кэссиди вспоминает историю с тем, как какой-то парень засунул Фредберу в челюсти голову младшего брата. если бы тупые и необдуманные поступки оценивались от одного до десяти, этому Кэссиди явно бы дал одиннадцать баллов) инциденты с ним.       очевидно, он не жив. и его тело…       ну, не здесь.       и, однако, он сидит на полу — который даже не кажется холодным, наверное, и не чувствует он теперь ничего — в той же одежде, в которой встретил свою неожиданную и неприятную судьбу.       на рукаве кофты — пятно от соуса, в белой майке — пара дырок, джинсы растянуты на коленях, а кроссовки расшнурованы.       отлично, блять. он выглядит как идиот. наверняка еще и не самые чистые волосы в полном беспорядке (парочка темно-русых прядей лезет ему в глаза), но на это ему насрать.       Кэссиди на пробу тянется и все же завязывает шнурки на обуви; значит, по крайней мере, он может взаимодействовать со своим телом.       что еще?       он поднимается и подходит к костюму; как будто от него какая-то аура, что притягивает, заставляет приближаться.       несколько шагов, и его как будто затягивает внутрь; и вот он смотрит с высоты большей, чем собственный рост, глаза робота в глазницах, кажется, светятся, давая дополнительную возможность что-то разглядеть в полутьме.       Кэссиди делает шаг. нога Фредбера тяжело отрывается от пола и опускается, издавая металлический гул; и парень не выдерживает, смеется — ситуация ироничная, и костюм как будто разбивает его смех на эхо, он становится хрипловатым и раскатистым.       а затем в дверном проеме, как будто услышав его, появляется…       левитирующая, блять, кукла. кажется, чертова Марионетка, была тут такая; только ничего не держит ее в воздухе, кроме, думает Кэссиди, какой-то нечистой силы; нет ни нитей, ни каких-либо еще приспособлений.       Кэссиди снова смеется — ему не нервно, нет, конечно, не от этого. жутковато, но в кино показывают ужасы и похлеще; хотя от Марионетки исходит как будто волнами гнетущее ощущение, и парень все же вздрагивает, костюм в ответ на это рвано подергивается.       итак, значит, Марионеткой кто-то управляет — как он Фредбером.       что наталкивает на не менее пугающую мысль — неужели он тут не один?       пытается вспомнить какие-нибудь еще инциденты.       вспоминает в первую очередь про какую-то девчонку-подростка, которую нашли за пиццерией у мусорки с явными следами насильственной смерти.       город, конечно, до жути маленький, но убийца здесь наверняка не один.       но, быть может?..       Кэссиди делает над собой усилие и вырывается из оболочки костюма, снова становясь собой — вероятно, он слегка более прозрачный, чем при жизни, но даже без физического тела это все еще он.       странно и слегка пугающе, но хрена с два он признает, что хоть каплю напуган.       — ну и чего смотришь? — он прищуривается, разглядывая Марионетку; наверное, Кэссиди должен бояться, но все, что он может сделать — это, блять, хорошенько ее подколоть, он делал так всегда и со всеми, — я ничего такой, я знаю, что даже чертова кукла дар речи потеряет… язык проглотила? вряд ли он есть…       — эй! — голос совершенно не такой, как ожидал Кэссиди, звонкий и… девчачий? и, к слову, весьма недовольный.       он быстро понимает, почему так.       потому что кукла исчезает в темноте дверного проема, и оттуда появляется… девчонка.              наверное, где-то его возраста; руки скрещены на груди, брови нахмурены, визуально — такая же слабая прозрачность, что и у него, только вкупе с мягким свечением.       это то, что бросается в глаза; сначала Кэссиди всегда смотрел на мимику и на положение рук (человек может быть настроен драться).       при более внимательном рассмотрении — типичная девчонка: платье (вроде даже миленькое, но это на субъективный взгляд Кэссиди, а он не то что разбирается в девчачьей одежде), кеды с цветными носками, ну и какие-то цацки; даже, подмечает он, слегка поджав губы, в тему, как будто она — ходячая реклама этой блядской пиццерии (ненависть к ней наконец перевесила в Кэссиди какие-никакие крохи любви).       а еще — блондинка. с темно-серыми глазами. ассоциации у Кэссиди тут заканчиваются, лишь цвет асфальта лезет в голову, такого… слегка мокрого после дождя.       в общем, визуальный облик девчонки расходится с угрожающей аурой Марионетки; Кэссиди негромко хихикает, а девчонка продолжает хмуриться.       — что смешного? — наконец интересуется она.       — даже если ты пыталась меня напугать, то у тебя не получилось.       — не пыталась, — она уставше закатывает глаза, — ты даже не спросишь, что происходит?       — в церкви не напиздели и это мой персональный ад, — выпаливает Кэссиди, — за всю ту хуйню, что я творил в своей жизни. только никак не пойму, почему тут, помимо меня, ну… — он не знает, как обидно обозвать собеседницу, и ляпает, что думает, — какая-то странная девчонка.       она, кажется, раздражается еще сильнее — но пытается спокойно и терпеливо дать ему ответ.       — ты умер.       — ну так скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — парирует Кэссиди, бесцеремонно усаживаясь на пол по-турецки; девчонка вздыхает и садится напротив, смотря на него уставшим взглядом, — например, какой ублюдок меня убил.       девчонка пытается, кажется, что-то ответить — но несколько раз запинается в начале фразы, а ее лицо становится из слегка раздраженного удивленным.       — …я не могу, — наконец заключает она.       — не можешь?! — Кэссиди едва ли не взрывается, и девчонка снова строго смотрит на него, — то есть ты знаешь?!       — да, но я не могу назвать имени, — объясняет она, и Кэссиди слегка расслабляется, хотя его раздражения это не умаляет; наверное, у загробной жизни тоже есть свои никому на хрен не нужные правила, — может, я найду здесь фотографию. я думаю, ты уже понял, что это сотрудник.       — ладно, — ворчливо отвечает Кэссиди, но предъявить девчонке уже не может ничего, потому задает следующий интересующий его вопрос, — какого черта мы здесь?       — почему я — я не знаю, — Кэссиди закатывает глаза, но не допрашивает дальше — вероятно, правда, — а тебе я дала вторую жизнь. возможность хотя бы как-то смириться со случившимся…       — …и отомстить, — вдруг припечатывает Кэссиди своей внезапной мыслью, — если это сотрудник, он вернется. а, значит, можно его…       Кэссиди оборачивается в сторону Фредбера, что замер в метре от него; не движется сам по себе, значит, Кэссиди действительно управляет им, ему не показалось.       он думает о том, что было бы легко огромными лапами костюма раздавить голову убившего его мужчины, как какой-нибудь арбуз; Кэссиди довольно ухмыляется.       значит, есть возможность.       — ну, например, — как будто нехотя соглашается девчонка, — я предполагаю, что мы не освободимся, пока наш убийца и сам не отправится в мир иной…       — …и самый быстрый способ — этому поспособствовать, — Кэссиди довольно потирает руки, улыбаясь Фредберу — он никогда ему не нравился, но станет прекрасным оружием для мести, — ну какой красавец, а?       — ага, — фыркает девчонка.       Кэссиди устает называть ее так в своей голове, потому наконец задает не столько интересующий его, но неотвратимый вопрос:       — ну а ты? как тебя зовут? имя-то свое назвать сможешь?       — Чарли Эмили, — отзывается девчонка, и Кэссиди кивает; фамилия ему кажется смутно знакомой.       — Кэссиди, — бросает он в ответ, — у тебя какое-то знакомое имя.       — я дочь Генри Эмили, одного из владельцев пиццерии, — Чарли опускает взгляд, а в ее голосе — нотка грусти, — может, слышал про девочку, которую убили…?       — ага, так вот почему ты знаешь убийцу, — Чарли кивает, все еще погруженная в свои тяжелые мысли, — итак, ты здесь. и я здесь.       — и не только мы, — Чарли вдруг вскидывает руку, указывая в угол комнаты.       там сидит (а буквально пару минут назад его не было…) темноволосый мальчик в темных футболке и шортах, поджимающий колени к груди; ему, вероятно, не больше десяти лет.       — а это?..       — твой сосед по несчастью, — Чарли кивает на Фредбера, и Кэссиди морщится, а мальчик шмыгает носом, — тот мальчик, который…       — …брат которого пихнул его голову в челюсти аниматронику? идиотизм, — цокает языком Кэссиди, и мальчик, кажется, начинает тихонько плакать; Чарли встает с места, дабы подойти к нему и успокоить (он протягивает руки, и присевшая Чарли обнимает его), и при этом бросает на Кэссиди раздраженный взгляд.       — пожалуйста, тактичнее, — просит она, и Кэссиди закатывает глаза; он лишь констатирует факт.       — итак, ты «спасла» его — и «спасла» меня, — заключает Кэссиди, делая руками кавычки в воздухе, на что Чарли кивает, — потрясающе. но я тебя об этом не просил.       губы Чарли вытягиваются в тонкую полоску, а Кэссиди смотрит на нее с усмешкой; наконец Чарли тяжело вздыхает, а мальчик все еще плачет ей в подставленное плечо.       — и, кажется, я об этом пожалею, — наконец отвечает Чарли.       что же, не первый человек, которому Кэссиди не нравится — но, наверное, последний.       было бы забавно, но Кэссиди лишь натянуто улыбается.       ситуация убийственно (ха-ха) неприятная. итак, в загробной жизни ему компанию будут составлять милая (Кэссиди не будет отрицать очевидного) девчонка, решившая поиграть в спасателя, и плаксивый пацан.       чем быстрее Кэссиди сможет с этим покончить, тем лучше.

★ ★ ★

      такая спешка приводит к выволочке от Чарли буквально через несколько недель (или месяцев? скорее, месяцев. Кэссиди не имеет ни малейшего понятия, как идет время, и может ориентироваться только на настенный календарь, про который явно постоянно забывают).       — Кэссиди! — Чарли находит его валяющимся плашмя на столе — тут не так уж и много мест для отдыха — и соединяющим взглядом пятна на потолке.       — м? — лениво отвечает парень, переводя взгляд на девушку; та явно раздражена, да нет, даже зла; Кэссиди, правда, тоже, но по другой причине.       — это был охранник! ночной! что он тебе сделал?! — Чарли наклоняется, едва ли не в лицо Кэссиди крича, — черт, он ни в чем не был виноват!       — о, мне нравится, — из двух реплик Чарли Кэссиди уцепляется лишь за одно слово, — называй-ка меня так почаще.       — чего?… — лицо Чарли растеряно, она даже кричать перестает; Кэссиди довольно хохочет.       — черт. это правда я, — Кэссиди скалится и выглядит весьма довольным; Чарли уставше трет лицо рукой.       — ты меня вообще слушаешь?       — пятьдесят на пятьдесят, — признает Кэссиди, все же рывком садясь и болтая свешенными через край стола ногами; Чарли еле-еле успевает отойти в сторонку и уйти от прямого столкновения головами, — что там про охранника?       — сам знаешь, — Чарли, видно, старается на него не кричать, но получается еле-еле, — ты убил невинного человека. который сам едва ли понимал, что происходит, и почти наверняка бы уволился утром же! зачем?!       — я же не знаю, как выглядит убийца, — цокает языком Кэссиди, — не я же обещал найти фотографию и показать ее. а рисковать упустить его я абсолютно точно не хочу.       — тут фотографии нет, — Чарли вздыхает, — я знаю, что ты злишься, но это не решит проблему…       — а что решит?! сидеть, бездействовать и ждать у моря погоды? — Кэссиди прикрикивает, и Чарли внезапно зажимает ему ладонью рот; уйти от прикосновения он вполне себе мог, но в итоге замирает и лишь хмурится.       Чарли, видимо, добилась своего — так что довольно ровным и жестким тоном отвечает:       — кажется, разумнее было бы спросить меня, нет? я же знаю, кого мы ищем, только я и знаю. какой смысл имеет убивать всех подряд? сколько так можно убить?       Кэссиди пожимает плечами и наконец отклоняется назад; Чарли тяжело вздыхает, и он внимательно смотрит на нее.       — и что мне делать? каждый раз звать тебя, чтобы ты проверила? а если ты ошибешься? к моменту, когда он явится, он уже может измениться. вдруг ты не узнаешь его? — Кэссиди почему-то догадывается, что убийца в пиццерии не объявится в ближайшее время. тем более что та и так уже под угрозой закрытия из-за смертей трех детей, из которых только одна имела ясное объяснение.       — узнаю, — твердо отвечает Чарли, — я его точно узнаю. такое не забывается. а ты так можешь и до закрытия пиццерию довести… чем больше смертей, тем хуже. и что тогда?       Кэссиди снова жмет плечами; они затихают. сказать ему больше нечего, Чарли задала ему резонный вопрос, на который он не знает ответа и уж точно не собирается признавать, что он неправ.       Чарли внезапно усаживается на стол сама, их с Кэссиди плечи и бедра соприкасаются; она колеблется перед тем, как положить голову ему на плечо, и все же делает это.       Кэссиди хмыкает, не дергается, но и не делает ничего в ответ (хотя с чего бы она полезла к нему?); Чарли, кажется, остается этим довольна.       он лишь спрашивает:       — ты что делаешь, а?       и Чарли парирует в ответ, прикрывая глаза и мягко выдыхая:       — мы вдвоем, ну… не в лучшем состоянии. а поговорить или получить хоть какую-то поддержку мне, кроме тебя, не от кого. я ребенку плакаться не могу. он маленький совсем. побудь человеком, а? — в голосе Чарли читается, что она ожидает от Кэссиди любого ответа и, вероятнее всего, агрессивного и нецензурного.       Кэссиди морщится, но не шевелится; чуть даже поудобнее устраивается, давая уткнуться себе в плечо лицом, а потом едва заметно треплет Чарли по волосам и бормочет:       — черт с тобой.       — буквально, — слабо хихикает Чарли, — ты же так себя назвал, придурок.       — сейчас передумаю, — скорее в шутку угрожает Кэссиди, слегка подталкивая Чарли в бок, и получает такой же толчок в ответ; и все же замирает, даже как будто боясь Чарли спугнуть.       как бы она его ни раздражала, а она снова оказалась права.       поговорить им больше не с кем, кроме друг друга, как бы они друг друга не ненавидели — а так, наверное, и есть.

★ ★ ★

      Кэссиди, кажется, то ли с трудом замечает, как летит время — буквально годы, — то ли еле-еле дожидается конца какой-нибудь ночи.       время тянется и, однако, проходит мимо него. в пиццерии — и не только в «Семейной закусочной Фредбера», но и в другом ресторане, куда их перевозят спустя время, и в следующем тоже — оно как будто застыло, замедлило свой ход.       Кэссиди плохо помнит второй ресторан. почти все время, что он проводит там, он проводит в подсобке, где валяются толком не успевшие поработать у «Фредбера» новенькие аниматроники уже весьма потрепанного вида. он учится успокаивать, как Чарли, мальчика, что заперт в костюме и в стенах пиццерии рядом с ним, и все равно тот частенько сбегает к ней; и, как бы Кэссиди не убеждал себя в том, что обойдется без надоедливого общества девушки, редко, но тащится вслед за ребенком.       Марионетка все еще в своей коробке, и Чарли возмущается, что теперь при наличии ночной охраны все сложнее выйти оттуда в физическом теле. Кэссиди смеется — его ничего не способно удержать на месте; Чарли смотрит на него строгим взглядом, но он лишь хохочет громче.       честно? ему нравится внимание к нему. даже негативное, даже на раздражении; и это заставляет привлекать его, теми или иными способами.       собственно, Кэссиди все еще пытается достать до охранников — не только для этого, конечно, но и для того, чтобы все-таки свершить правосудие и покончить с убийцей; к его чести, моментами даже получается, но тогда он снова и снова разочаровывается и злится все сильнее, понимая, что в очередной раз облажался.       и всякий раз рядом оказывается Чарли; кажется, в ее глазах Кэссиди видит с каждым разом все меньше раздражения и все больше — бесконечной усталости и даже жалости к нему.       в то время они говорят не так много, как могли бы; они стараются побольше избегать контакта, причем, кажется, оба. и однако: он может пересчитать несколько моментов, когда она не подкалывала его, не ругалась, а лишь молча утыкалась в его плечо лбом и пыталась отвлечь от происходящего вокруг хотя бы чем-то.       благодарен ли он ей за это? дерьмовая натура Кэссиди хочет ответить, что едва ли; сам же он предпочитает молчать, но, блять: глупо отрицать, что без этой поддержки он бы не выдержал всего этого.       он слишком привык справляться сам, да, но…       все же, оказывается, даже приятно, когда есть кто-то, кому ты не настолько индифферентен, как всем вокруг до этого.       так проходит, наверное, с десяток лет и два переезда; вокруг затишье, спокойствие, и…       Кэссиди настолько скучно, что он жалеет, что не может умереть во второй раз.       а затем…       происходит страшное.       Кэссиди слышит крики — на которые никто в веселом шуме относительно нового ресторана за играющей музыкой не обращает внимание.       он не может посреди дня, когда ресторан полон детей и их родителей, пройти в уже изрядно потрепанном костюме, что непонятно как держится еще собранным воедино, из комнаты за сценой, где этот самый костюм хранится, в подсобку, не может быть там физически; старого доброго Фредбера, как и «его» ресторана, официально уже не существует почти десятилетие.       так что он вырывается из груды подгнившего, почерневшего местами меха и металла, проходит через пару стен и дверей и оказывается в подсобке — и видит…       да блять.       именно то, что он не хотел увидеть. желательно — больше никогда.       некто (наверное, тот же блядский мужик) в этом чертовом даже уже не золотистом, как казалось раньше, а желтом с зеленым от времени подтоном костюме кролика склонился над какой-то коробкой — а на столе, болтая ногами, сидела маленькая девочка.       понятно, что искал неизвестный в костюме там явно не конфеты.       — Чарли! — орет во весь свой неслышимый для окружающих голос Кэссиди, как бы нарушая и уже устоявшуюся между ними тишину, и данное себе негласное обещание по имени ее не звать — ну так, из принципа, — Чарли!..       она появляется почти сразу и зажимает руками рот, что дергается в беззвучном крике; она рвется к ребенку, но уже ничего не может сделать, поздно они увидели и спохватились; разлетаются брызги крови, неизвестная девочка пытается вскрикнуть в последний раз, но металлическая перчатка зажимает ей рот.       Кэссиди хватает Чарли за плечо, останавливая ее и с силой прижимая к себе в подобии объятий; она вырывается, он держит, уже прекрасно зная, что она ничего не сможет сделать.       наконец Чарли прикрывает глаза, вздрагивая и, кажется, плача; Кэссиди гладит ее по затылку, пропуская между пальцев блондинистые пряди, правда обнимает, хотя и не хотел, не горел желанием (да кому он врет? он мечтал о тепле не только эти десять лет, а и все шестнадцать лет своей жизни до этого).        она не расслабляется еще долго, цепляясь пальцами за майку Кэссиди; тот ворчит, чтобы она нашла, куда еще деть руки, и Чарли обхватывает его этими самыми руками, сцепляя пальцы на спине.       Кэссиди дает Чарли спрятать в себя лицо и проплакаться, а сам через ее плечо перед тем, как сказать ей, что им пока стоило бы уйти, видит, как этот больной уебок пытается засунуть тело девочки меж эндоскелетных частей снятой сегодня со сцены для обслуживания Чики; аниматроник «сидит» у стенки, положение крайне неудобное, но, видимо, все, что волнует убийцу — необходимость замести за собой следы.       он утаскивает Чарли, чтобы она не увидела этого; правда, Кэссиди кажется, что она все равно знает, но так почему-то думать легче.       они возвращаются лишь тогда, когда ресторан уже закрыт, а убийца так потрудился, что даже с пола смыта кровь; и Чарли невесть каким образом сохраняет спокойное лицо, когда успокаивает девочку, когда дарует ей второй шанс; Кэссиди подпирает плечом дверной косяк, лениво машет рукой и думает, что, наверное, все-таки хорошо, что это все — работа Чарли; девочка перед тем, как успокоиться, плачет, но не так долго. он бы сам уже сто раз довел ребенка до истерики.       вот только, когда они снова остаются вдвоем, Чарли едва ли не падает на колени; Кэссиди замирает рядом, думая, нужно ли успокаивать ее снова, и…       — ты чего там стоишь?.. — дрожащим голосом почти что шепчет Чарли, — ты в порядке?..       — ты не в порядке, — отрезает Кэссиди, не отвечая на вопрос про себя; он присаживается на корточки рядом, снова дает уткнуться в себя, — ну, что такое?       — ты же знаешь, — голос Чарли теперь почти надрывный, она вот-вот снова провалится в истерику, — я могла бы ее спасти… и не успела…       — мы, — Кэссиди подчеркивает, что, черт возьми, Чарли все еще тут не одна, что мог бы он помочь — помог бы, — мы бы вряд ли успели. что бы мы сделали посреди дня? когда тут толпа народу? навели панику, его бы поймали, да — но, скорее всего, посадили бы на долгие хуевы годы в тюрьму или даже если решили бы посадить на электрический стул — провел бы годы в камере смертников. а мы бы еще хрен пойми сколько сидели здесь, да? не в состоянии уйти дальше порога. понимаешь меня? мы — мы ничего не могли сделать.       — а если он придет снова?.. — Чарли всхлипывает, если бы плакала буквально и текли бы слезы — сейчас размазывала бы их Кэссиди по плечу, но чего нет — того нет, и на том спасибо, — если снова выберет себе жертву и…       — не стоит ли понадеяться, что за этим он больше не придет? — возражает Кэссиди, — а даже если так — ну, будем готовы. понадеемся, что задержится, — голос парня обретает агрессивную нотку, иначе он об их убийце и не говорит, — и тогда… я прикончу его своими руками. ну, вернее… не своими.       Чарли совсем тихо хихикает, и, пусть Кэссиди шутить и не собирался вовсе, он тоже издает пару смешков; их голоса разрезают тяжелую, напряженную тишину, но вскоре смех стихает.       — а если он не придет вообще?..       — Чарли, — слегка с нажимом говорит Кэссиди и заставляет девушку посмотреть на себя, — придет. мне кажется, что он делает что-то страшное — и знает, что делает. и не может сюда не вернуться.       Чарли уже не хочет спорить, молча прижимается к плечу парня и прикрывает глаза; он лениво обхватывает ее одной рукой, прижимает к себе.       и надеется, что он прав.       что ублюдок вернется не днем, когда они практически бессильны, а ночью.

★ ★ ★

      убийца в костюме появляется еще трижды за последующую неделю — и каждый раз уносит еще одну жизнь (три мальчика).       руки Чарли дрожат, когда она обнимает последнего ребенка; Кэссиди кладет руку на плечо новоприбывшему и серьезным голосом обещает, что они с Чарли выпустят всех отсюда как можно скорее.       дети им, кажется, верят.       Кэссиди пока что не верит даже себе.       а тем временем снова появляется ночная охрана; и, черт возьми, Кэссиди в жизни не был злее.       и он не справляется один, совсем, у охранников теперь куда больше защиты, куда сложнее пролезть в офис, откуда они и носа не кажут; и как-то наконец ему приходит в голову привлечь остальных.       не Чарли, конечно, нет; она лишь снова бы отчитала его.       но остальных детей. которым стоит лишь сказать, что их убийца в офисе, нужно лишь выиграть у него в маленькую игру и проникнуть за вечно хлопающие двери — и у них загораются глаза, и они уже готовы идти бороться с предполагаемым злом.       Кэссиди и сам не знает, кто на самом деле сидит за дверьми, но это стоит попытки.       и эта попытка…       ну, неудачная.       и Чарли, кажется, расстроена больше прежнего.       — я уже привыкла к тому, что делаешь ты, — вздыхает она, когда в очередной раз зовет Кэссиди поговорить (а он приходит. было бы странно не прийти. да и… не хочется не приходить), и тот стоит, понуро опустив голову, — но дети?! зачем ты втягиваешь в это детей?!       он не признается в том, что его расстраивают неудачи, но, наверное, Чарли это видно и так.       — так говоришь, как будто я твой бывший муж, который против тебя настраивает общих детей, — хихикает Кэссиди, отгоняя тупым юмором раздражающий комок разочарования в себе и не справляясь с этим полностью, — а вообще… Чарли, я пытаюсь делать хоть что-то! а ты все чертово время сидишь и ждешь!       — ты знаешь, чего я жду! — Чарли тоже срывается, — мы же говорили об этом, уже не раз и не два! я единственная, кто знает, как выглядит убийца, кто может его опознать! и косить всех подряд направо и налево…       — …хреновая идея, да. говорили уже! только эти разговоры так ни к чему и не приводят!       они расходятся тем утром по своим углам и снова не разговаривают — может, с неделю, не такой долгий для них срок.       это раздражающаяся, тянущаяся, мерзкая неделя; иногда Кэссиди хочется заговорить с Чарли, да хоть чтобы она выслушала от него очередной дурацкий анекдот, которыми он ее донимает все это время; но девушка не отзывается, и что-то подсказывает ему, что эта ситуация подкосила ее и так не лучшее состояние (и впервые Кэссиди осознает, что ему на самом деле жаль. что он переживает).       а потом дети говорят Кэссиди, что в вентиляции слышали шум и крики.       дети уже поняли, что охрана порой в порывах отчаяния прячется от них в вентиляции, и туда залезть они не могут; Кэссиди тоже, но он может хотя бы посмотреть, что произошло.       он влезает туда в своей призрачной форме, и не так много времени уходит, прежде чем он находит охранника.       нового. вернее… бывшего новым.       форма пропитана кровью, фуражка съехала на изуродованное лицо; Кэссиди хмурится.       это не кто-то из них; след крови вел бы в вентиляцию из офиса или хотя бы откуда-то, где есть выходное отверстие, но…       нет.       значит, это было здесь.       а значит…       Кэссиди выбирается из вентиляции, отряхивается от невидимой и не прилипающей к нему пыли — и вполголоса зовет:       — Чарли, выходи. я знаю, что ты здесь была.       голос Кэссиди звучит, на удивление, мягко; он не может обвинить Чарли в истерике, которая, наверное, и привела к смерти этого парня, он сам вел себя куда хуже и на его счету людей уже куда больше.       Чарли откликается не сразу, но появляется перед Кэссиди; ее трясет, и она сама левитирует в воздухе (не так давно Кэссиди понял, что даже призрачные силы Чарли больше, чем его) на уровне его лица.       Кэссиди хватает девушку поперек талии, тянет вниз и жмет к себе, наверное, чуть крепче, чем стоило бы; Чарли ойкает, а он чувствует ее дрожь всем телом.       — ну ты чего, а?.. сама же говорила, что…       — я устала, — тихо и емко отвечает Чарли, — и ты тоже устал.       — я? да ну. едва ли. я полон сил, — ложь. он тоже оказался невероятно измотан за эти десять лет, а сколько еще может быть впереди…       Чарли практически повисает на Кэссиди, обнимает его что есть сил и прячет лицо у него где-то в шее, тяжело дыша — наверняка в попытках не заплакать; а учитывая, что им даже не обязательно дышать, это о чем-то да говорит.       Кэссиди наконец распускает свою почти железную хватку и, кажется, впервые обнимает Чарли нормально; и она…       ну, не теплая. они не теплые, врать себе не надо.       но он чувствует какую-то капельку тепла от объятий; наверное, это то, как они должны ощущаться на самом деле.       Кэссиди даже расщедривается, прижимается губами к ее виску, наверное, в его дурной голове это продолжает шутку про мужа и жену; Чарли издает удивленный звук, но не возражает.       Кэссиди тактично молчит, да и сам старается не думать, о том, что эти капли тепла нужны и ему самому. он привык отказываться от этой мысли — и уже не впервые.       каждый раз, когда его держали так, как держит сейчас Чарли, его, скорее всего, до жутчайшей боли били по ребрам или голове либо какие-нибудь ребята постарше, либо и вовсе папаша-алкоголик.       а Чарли — как бы он ни был ей, вероятно, неприятен — не собирается причинять ему вред.       и это… для него странно.       но, невозможно отрицать, приятно.       Чарли и правда хочет его обнять, а не сделать что-то нехорошее; и Кэссиди, что более удивительно, доверяет ей, а не шугается.       да, это странно. но Чарли вызывает у него доверие к себе и чувство тепла, а не желание бежать куда подальше.       Кэссиди мог бы сейчас подкалывать Чарли, как водится у них, вставить дурацкую ремарку — только молчит, не говорит ни слова, лишь продолжает ее обнимать, слегка хаотично поглаживая по спине       знает, что это сейчас не нужно; впервые в жизни держит свой рот, который бы, как все говорили (и не зря) с мылом вымыть, на замке.       в конце концов в каком-то резком порыве слабости и усталости он прикрывает глаза, кладя голову Чарли на плечо; та поднимает руку, запускает пальцы в его волосы и неторопливо их перебирает, гладя Кэссиди по голове.       тот мирится с этим (или даже не так?..), подставляет голову и мысленно просит о том, чтобы этот момент пока не заканчивался.       Чарли права: они оба устали.       и Кэссиди добавит: им обоим не помешает пусть и физически мнимое, но душевно (ха) вполне действительное тепло.       тем более что он к этому теплу привыкает, и оно ему нравится.       он все еще не готов принимать его ни от кого, кроме как от Чарли; она права, детям они дают тепло и надежду, но они всего лишь дети.       технически, они с Чарли тоже; но такое ощущение, что эти десять лет они прибавили и прожили по факту.       ну и плевать. дерьмо случается, оно уже случилось — но Кэссиди обещает себе, что сделает абсолютно все, чтобы и детям, и Чарли, и ему, наконец, самому не пришлось страдать еще долгие годы.       все, что в его силах.

★ ★ ★

      забавно: Кэссиди даже не замечает, как они меньше начинают ругаться (что в основном происходит из-за его действий) и больше времени… просто проводят друг с другом.       он не замечает, в какой момент начинает о чем-то спрашивать Чарли, кроме убийцы, о котором она-то и не может ничего толком рассказать (наверное, уже довольно давно, но только сейчас он придает этим разговорам достаточно смысла и куда более жадно начинает впитывать любую информацию); заодно с этим он рассказывает и про себя, хотя хорошими событиями его короткая жизнь похвастать не может.       Кэссиди — куча синяков, обидных ругательств, запах спирта от одежды от отца, что не раз и не два проливал везде свое дешевое пойло, шрамы на теле от матери, что однажды попыталась, кажется, приняв что-то для себя новое, его в приступе психоза прирезать.       Чарли — у нее хороший, правда хороший, отец, у которого один минус — все свое чертово время проводит в мастерской, наверное, и сейчас, делает чертовых аниматроников; приносит детям радость, но периодически забывает про собственную дочь, вот она так часто и сидела в пиццерии без дела.       Кэссиди припоминает, что, возможно, ее видел; даже как-то задумывается, почему никто из них друг с другом не заговорил.       потом быстро понимает, что вряд ли им было бы о чем поговорить — но все же какая-то часть его, возможно, сожалеет о так и не случившейся, по факту, встрече.       потому что ему не было так хорошо — правда хорошо, а не в приливе быстрого удовольствия от чьего-то сломанного его кулаком носа или тупой пакости, — наверное, никогда при жизни.       Чарли — чудо, серьезно; и это вам говорит Кэссиди, тот еще ублюдок, что подобных миленьких девочек всю жизнь дразнил и считал разве что забавными.       у нее какая-то притягательная для него аура, правда, свою привязанность он проявляет через вечные подколки, неожиданные объятия со спины в попытках ее напугать (от которых Чарли почему-то больше довольно хихикала и потом пыталась проделать с ним) и периодически, когда она пыталась за что-то его отругать (но он видел, что Чарли не сильно злилась), бегал от нее и сидел по углам в пиццерии, провоцируя дурацкую игру в прятки; так он изучил и все здание для себя, и заработал с десяток улыбок Чарли и тихих «попался» от нее уже.       они сидят однажды в одном из уголков пиццерии, что нашли таким образом себе для уединения (не то что бы им это было для чего-то… конкретного нужно, думает с усмешкой на лице Кэссиди, однако. иногда нужно было просто обсудить что-то, чтобы не слышали дети), Чарли расположилась, закинув ноги Кэссиди на колени; в итоге он рассказывает ей очередной крайне похабный анекдот, что слышал от собутыльника отца (ну хоть зачем-то они годились), Чарли — недовольно тыкает его под ребра.       — я уже это слышала. от тебя же! — Чарли хихикает, — черт, у тебя заканчиваются шутки.       — да ни разу! — Кэссиди смеется в ответ, щекочет Чарли щиколотки, прикрытые носками, и она возмущенно дергает ногами, скидывая их с Кэссиди; тот пытается было ухватить Чарли за ногу, но она уходит от этого и показывает ему язык.       — докажи! давай, рассмеши меня. и не одной и той же шуткой десятый раз.       Чарли уже говорит это на улыбке, должно быть нетрудно, думает Кэссиди; так что выпаливает первое, что приходит в голову:       — слышала, детишки называют нас мамой и папой? — это правда, Кэссиди как-то нарвался на вопрос «почему папа с мамой опять ругаются?», что один из детей задавал другому.       — да, — Чарли тепло улыбается мысли, — а ты имеешь что-то против? они видят в нас защиту. просто в тебе… — она щелкает пальцами, ища подходящее слово, — чуть более агрессивную и наступательную.       — да я-то ничего, — ухмыляется Кэссиди, а на языке уже вертится слегка более грязная шутка, чем обычно, — короче, у детей есть папа…       — …и мама. ну так? — кажется, Чарли не совсем догадывается, в какую сторону движется эта шутка, и прекрасно.       — …а у тебя — папочка, — Кэссиди нагло подмигивает; наверное, у Чарли эта фраза должна вызвать приступ испанского стыда и смех на этом фоне, но…       кажется, ее слегка прозрачные, как и все остальное, щеки все же слегка розовеют, а она сама тихонько хихикает (Кэссиди, черт возьми, в себе не сомневался), но затем Чарли чуть подталкивает его локтем и полушепотом, все еще на улыбке, просит:       — заткнись, а?       — а все еще не придумала способа закрыть мне рот, хотя обещала, да?       она правда обещала, и, кажется, довольно давно, когда Кэссиди надоел ей в очередной раз какой-то дурацкой мыслью; но пока довольствовалась лишь всякий раз зажиманием ему рта рукой.       — а что, есть предложения? — в улыбке Чарли, как и в ее голосе, появляются хитрые нотки, она слегка наклоняется к нему навстречу; Кэссиди довольно щурится.       — пожалуй.       а затем он бесцеремонно кладет руку на затылок Чарли, слегка (не сильно, конечно) надавливая на него, и вполне себе спокойно целует ее.       только «спокойно» не получается ни хрена; Кэссиди, вопреки всем своим мыслям о том, как у него это круто и непринужденно получится сделать, моментально смущается, почти замирает посреди движения, у него не так много было подобного опыта; правда, уже Чарли не дает отстраниться, слегка двигая губами в ответ, пытается ему ответить.       выходит неловко, но так мягко и аккуратно, что Кэссиди улыбается прямо так, прямо в поцелуй; вернее, уголки губ подрагивают в попытке улыбнуться, и для Чарли это тоже не проходит незамеченным.       Кэссиди, когда Чарли отстраняется, он уверен, покраснел сам.       все-таки, какого бы он из себя знающего все о жизни не строил, девушки для него — территория слегка неизведанная.       Чарли хихикает, глядя на Кэссиди, и ему даже на мгновение кажется, что он сделал что-то не то.       — что-то не так? — Чарли улыбается, и Кэссиди прячет глаза; только теперь не потому, что в чем-то повинен.       не поэтому же?       — все так, — Кэссиди пытается напустить на себя свой облик дерзкого парня с огромным опытом, но получается едва ли; и, кажется, это смущение становится для Чарли сюрпризом, — просто мало ли я лишнего чего…       — придурок, — Чарли смотрит на Кэссиди с восторгом и одновременно с какой-то нежностью в глазах, — я сама на это напрашивалась.       а потом она берет лицо Кэссиди в ладони, смотрит на него как на того еще идиота и снова целует его — и у него такое ощущение, что он сейчас, блять, умрет повторно, только теперь от того, насколько хорошо это ощущалось.       наверное — да какой наверное, точно! — он не так сильно уже раздражает Чарли, как ему казалось.       и она его…       она его тоже не настолько. ненависть в категорию теплых чувств — а эти явно теплые — не входит.       они целуются медленно, нежно и мягко; Кэссиди смеет предположить, что будь у Чарли еще сейчас теплые губы, это было бы еще приятнее.       но годится и так, более чем; это при жизни Кэссиди видел подобное в тупых мыльных операх и думал, что это скучно и что если целоваться, то только до жути страстно и, ну…       оказывается, нет.       достаточно легких поцелуев, но много-много, и ощущение от этого Кэссиди ни хрена не может описать, не знает подходящих слов.       и Чарли, как ему кажется, тоже наслаждается моментом — иначе бы не тянула его так долго.       наконец они отрываются друг от друга, и Кэссиди вжимается лицом Чарли в плечо, как будто пытаясь его спрятать; девушка мягко хмыкает.       — мне казалось, ты будешь поувереннее.       — не так много опыта, вынужден признаться, — Кэссиди снова заговаривает со своей привычной ноткой в голосе, однако, ненадолго, — но… блять, Чарли, это было…       — очень приятно, — шепчет девушка.       — я не думал, что это может быть вот так, — признает Кэссиди и этими словами как будто белый флаг выбрасывает перед Чарли, дескать, смотри, на самом деле я не такой черствый мудак, по крайней мере, для тебя, — ну, так хорошо. черт, — парень все же поднимает голову и смотрит на Чарли, что продолжает ему мягко улыбаться.       — значит, может, — пальцы Чарли каким-то неведомым образом снова перебирают волосы у него на затылке, а Кэссиди даже не заметил, что они там оказались, — а еще, знаешь, я все-таки не жалею о том, что тогда дала тебе второй шанс. ни капли.       может, вместо того, что отвечает ей Кэссиди, он мог бы ляпнуть что-то в духе «точно нет? смотри, сейчас заговоришь иначе» или вроде того, но…       — а ведь неважно, что я не просил. спасибо, что сделала это, — шепчет он, прежде чем снова прижаться губами к губам Чарли и еще какое-то время ничего не говорить.       все же эффективный способ заткнуться, ничего не скажешь — только для них обоих разом.

★ ★ ★

      Duran Duran — Come Undone       однажды ночью спустя, может, пару лет (пиццерия закрылась, но свет горит, и охрана до сих пор приходит. что Чарли, что Кэссиди чувствуют подвох) Кэссиди не совершает очередное непоправимое.       не совершает потому, что Чарли вовремя появляется за плечом и быстро (но эффективно) шипит:       — я уже проверила. это не он.       — точно уверена? — Кэссиди щурится и посылает Чарли глубоко вопросительный взгляд.       — как минимум новенький не белый, — Чарли фыркает, и Кэссиди одновременно расслабляется и напрягается еще сильнее.       снова не он. опять, блять, не он.       сколько можно?       Кэссиди трет глаза рукой и собирается было вернуться к бессмысленному сидению на полу и разглядыванию стен (или можно прихватить с собой и Чарли и как минимум пару часов скрасить хоть каким-нибудь разговором, и что, что уже заканчиваются порой для них темы), но…       из главного зала раздается музыка.       Кэссиди удивленно высовывается в дверной проем; Чарли — следом.       этот парень решил, кажется, прибраться в этой чертовой пиццерии, которой уже давно правят пыль и затхлость.       ладно, Кэссиди все же рад и не так расстроен, что Чарли успела его остановить.       быть может, если здесь станет почище, будет немного легче это место терпеть.       хоть ненадолго можно будет поверить, что оно принадлежит не только призракам детей.       незнакомый парень что-то напевает себе под нос, и Кэссиди понимает, что не знает эту песню; видимо, выпустили ее уже после их слишком ранней смерти.       он бросает взгляд на Чарли — той явно приятно слышать какие-то еще звуки, помимо тишины, детей, местами текущей и капающей крыши и, как бы он ей ни нравился (а Кэссиди знает, что нравится), его голоса.       песня медленная, может, не настолько, чтобы подходить для танцев, но…       Кэссиди все еще смотрит на слегка завороженную Чарли и, секунду поколебавшись, протягивает ей руку, на которую она смотрит вопросительным взглядом.       — чертенок, чего?..       — разреши тебя пригласить, — улыбается Кэссиди, все еще держа руку протянутой.       Чарли смущается, явно не ждав подобного действия от Кэссиди; тот приподнимает брови в ожидании ответа.       — ну? второй раз предлагать не…       — конечно, давай, — Чарли отвечает тихонько и берется за протянутую руку; Кэссиди притягивает девушку к себе, кладет ей руку на талию и в целом изображает из себя человека, который знает, что делает, — а ты умеешь?..       — не очень, — признает Кэссиди, — так что мы точно раз двадцать наступим друг другу на ноги.       — я тоже не очень. ну и ладно, — Чарли смущенно хихикает, — давай, пригласил — веди, черт.       и Кэссиди пытается. ну, нет, у него есть общее понимание, но ноль практического опыта; и все же у них что-то неловкое, свое, но начинает получаться.       правда, они действительно наступают друг другу на ноги; и Чарли хитрит, чуть приподнимается в воздух, и Кэссиди только остается кружить ее вокруг себя да довольно улыбаться.       наверное, это выглядит пиздец как глупо — но тут и некому посмеяться.       разве что в углу дети перешептываются, и Кэссиди от кого-то из них слышит:       — смотрите, как мило. мама с папой танцуют.       он улыбается этой мысли, прикрывая глаза; к концу песни он прижимает Чарли к себе в объятии, а она кладет ему голову на плечо, и они все еще покачиваются в такт затихающей музыке.       а затем он чувствует, как рука Чарли, гладящая его по спине, выводит там пальцем какой-то контур.       кажется…       сердечко. серьезно?       — Чарли, серьезно? это как-то слащаво.       — Кэссиди, заткнись, — голос у Чарли мягкий, но не терпящий возражений.       и он затыкается.       а потом на ее плече выводит такое же сердечко.       он даже может, думает Кэссиди, к этому всему привыкнуть.       и слишком сильно, чтобы потом, когда придет время отпускать, делать это через огромную боль.       он даже не хочет — впервые за долгое время — думать о том, когда это все кончится.

★ ★ ★

      — Кэссиди! — голос Чарли раскатывается по пиццерии и звучит у парня в голове; это что-то срочное, и он это знает.       убийца снова ушел от них несколько раз, так еще и разобрал практически всех аниматроников; Кэссиди не то что бы горевал по Фредберу, но попросил Чарли поставить его голову в каком-нибудь месте с хорошим видом (та хихикнула, но просьбу выполнила. все, что теперь мог Кэссиди — светить глазами этой самой головы, так что собирался этим на полную пользоваться).       а теперь…       неужели он наконец здесь задержался?       что вообще могло остановить его от ухода?       дети, понимает Кэссиди.       и Чарли.       они — невесть как, но неважно — загнали его в угол.       и, когда Кэссиди заглядывает в комнату, наконец, блять, видит своего — и их всех — убийцу.       не всего, он пытается надеть на себя уже обветшавший костюм, который Кэссиди заклеймил у себя в голове как костюм убийцы и только так, но лицо…       это и правда мужчина, средних лет, худощавый, по крайней мере, такое ощущение складывается по очерченным скулам; у него темные спутанные волосы, легкая седина на висках и…       все-таки он выглядит жутко знакомым.       в голове у Кэссиди щелкает.       это второй владелец пиццерии, Афтон-как-его-там; имя не лезет в голову.       конечно, так вот почему удавалось все так долго скрывать.       никто не подумает на мужчину, что будто бы приносил детям радость, а не страдания долгие годы.       Кэссиди не хочет думать о причинах его поступков, полагает, что в них — ни капли рациональности, лишь какое-то безумие; мужчина надевает голову на место, и перед ним — тот, кто его убил.       теперь Кэссиди и Чарли хорошо бы провернуть то же самое.       костюмы, вспоминает он, имеют пружинные механизмы, что срабатывают от сильного удара или от воды.       ударить нечем: Чарли здесь, да и вряд ли бы физической силы Марионетки, что единственная осталась целой и почти невредимой, хватило.       вода…       Кэссиди поднимает голову на потолок и, к своему неудовольствию, обнаруживает, что течет он в другом конце помещения.       может, загнать его под капли или…       но сначала Кэссиди ловит взгляд Чарли, что как бы уставше и немного грустно кивает ему, а потом — как когда-то сам Афтон — весьма неожиданно заходит к мужчине за спину.       он уже трясется от страха, глядя на Чарли, да и других детей, видимо, видит. так, значит…       — бу, — довольно гудит Кэссиди куда-то, где, по его предположению, под маской у Афтона ухо. он не знает точно, услышит ли его убийца, но надеется на это, — испугался, дядь?       Афтон, очевидно, испугался.       а затем происходит…       не совсем понятное Кэссиди: воды рядом нет, нечему спровоцировать поломку замков, и однако…       убийца кричит от боли, пока может, а затем, видимо, механизмы прошивают ему горло, и остается лишь хрип, что так и так затихает; хруст ломающихся костей застывает у Кэссиди в ушах, а перед глазами у него встает пелена.       наверное, это все, думает он, когда делает шаг в сторону и оказывается бок о бок с Чарли; та берет его за руку, что-то говорит, и Кэссиди пытается читать по губам; хрена с два, он никогда не был в этом хорош, так что последнее, что он сделает в загробной жизни (или первое, что сделает в настоящей загробной жизни, если она все же есть) — отругает себя за то, что слова Чарли так и не услышал.       Афтон бьется в агонии от всепронизывающей боли, и Кэссиди довольно улыбается; дети за их спинами приходят в умиротворение, их голоса стихают, и он сам закрывает глаза.       только вместо того, чтобы, ну, упокоиться— как это должно было почувствоваться? Кэссиди почему-то думал, что будет тепло, — он все еще чувствует холод и стены вокруг себя.       он привык к ощущению стен. черт возьми…       значит, это не все?       правда, когда Кэссиди открывает глаза, вокруг него — пусто.       лишь Афтон в костюме полулежит на полу, и Кэссиди отчаянно пытается его пнуть; нога проходит сквозь металл, и парень хватается руками за корни волос, сжимая до боли — ну, до того ее максимума, что он может ощутить.       — блять! — его голос раскатывается по всей пиццерии; он не понимает, что они сделали не так, он не понимает, он…       он прищуривается, глядя на костюм; в глазницах маски вспыхивают две белые точки.       — сволочь! — орет он что есть силы, топая ногой, — сволочь! серьезно?! им всем хватило?! это же так не работает?! хрена с два так можно умереть!        и, кажется, он кричит долго-долго — до хрипоты голоса, до его срыва, если бы мог так кричать, он же мертв, он не может сорвать голос, но Кэссиди кажется, что голос он сорвал.       а потом — спустя, как ему кажется, вечность — его плеча касаются пальцы.       он их узнает. он узнает их, кажется, еще десять, двадцать, тридцать лет спустя, если придется столько прожить.       — Чарли? — голос у Кэссиди тихий, хрипловатый, уставший; он поворачивается, и правда.       девушка перед ним, слегка зависшая в воздухе; она одна, детей с ними и вправду, кажется, уже нет, Кэссиди не ощущает их присутствия.       он протягивает руки и сгребает Чарли в самые, кажется, крепкие объятия, что у них были; она, в ответ, обхватывает Кэссиди что ногами, что руками, буквально на нем висит.       а затем они целуются — слегка более отчаянно, чем обычно; Кэссиди думал, что в последний раз они сделали это несколько часов назад, но нет — он был не последний.       далеко нет.       он цепляется за Чарли, пока не успокаивается окончательно, пока не пропадает желание ругаться и кричать; и лишь потом тихо спрашивает:       — почему ты здесь?..       — все ушли, — констатирует Чарли, — им хватило того, что он пострадал.       — но не умер окончательно, — шипит Кэссиди, — знаешь, я уж подумал, что справляться с ним останется мне одному.       — я же не могу оставить тебя одного, — Чарли слабо улыбается, снова чуть крепче прижимаясь к Кэссиди, — и, к тому же, я обещала, что провожу каждого, за кого взяла ответственность. так что…       — тебе просто будет без меня скучно, даже если там есть загробная жизнь, — заявляет Кэссиди, и Чарли издает недовольный звук — но он попал явно в точку.       — не думай об этом сейчас, помолчи, — возмущается Чарли, — я все еще здесь. я с тобой.       — Чарли? — Кэссиди тихонько зовет ее куда более спокойным голосом; имя произносит со всей нежностью, на которую способен.       — да?       Кэссиди пальцем касается спины Чарли под лопаткой и выводит контур сердца.       и, прежде чем она успевает ответить таким же жестом, добавляет:       — переставь голову еще разок. только подальше от этого урода. мы тут, кажется, надолго.       Чарли хихикает.       — сделаю, чертенок.       а потом все же тоже «рисует» сердечко — чуть отстранившись, у него на щеке.       и все это настолько хорошо, насколько может быть — пока из угла не раздается третий, крайне раздраженный голос:       — какого черта вы такие слащавые?! ладно ты, Чарли, с таким папочкой ты бы другой не выросла, но этот пацан, как его помню…       — заткнись! — кричат они оба, не сговариваясь, хором.       блять, думает Кэссиди, это время все-таки покажется чертовой вечностью, если этот придурок здесь и будет составлять им компанию.       но, в конце концов, это не они заперты тут с Афтоном — а он с ними.       и они все еще есть друг у друга.

★ ★ ★

      так проходит еще…       очень, очень много лет, предполагает Кэссиди.       здание приходит в запустение, но все еще не идет под снос; даже Марионетка, что всегда казалась Кэссиди какой-то постоянной, слегка ветшает.       Чарли, однако, все еще прекрасно может ей управлять; потому они таскаются по пиццерии периодически (вернее, Марионетка таскает голову Фредбера), ищут, куда еще переставить пристанище Кэссиди; ну и, конечно, отмахиваются от Афтона, что пытается то ли вывести их из себя, то ли что.       периодически Кэссиди в ответ, вспоминая спонтанную смерть Афтона, интересуется у мужчины, не обоссался ли он случаем в костюм от страха.       это работает: Кэссиди матерят так, что он думает, что явно всему искусству ругаться при жизни не обучился (а еще думает, что он прав), а он громко смеется и рассказывает мерзкие шутки до тех пор, пока у Афтона еще на какое-то время не отпадает желание спровоцировать его и Чарли на разговор.       у Чарли решение более прямолинейное и простое.       Марионетка пугает Афтона, и тот отстает куда быстрее.       и все же наличие мужчины порой портит Кэссиди настроение: то, что могло бы быть их с Чарли спокойным временем наедине, периодически портилось ненужными попытками Афтона выйти на конфликт.       а еще настроение портит то, что конца-края теперь не видно их страданиям: так хоть какая-то цель была, довести Афтона до кончины, а оказалось…       что эти тупые, бесящие Кэссиди (впрочем, как и любые другие) правила применяются и к нему в том числе.       наверное, так проходит еще невесть сколько; и Кэссиди вдруг приходит к мысли, что будет очень грустно, когда им с Чарли все же предстоит…       расстаться? как это назвать?       наверное, это самое удачное слово, других нет. даже если есть загробная жизнь — за свои шестнадцать лет да за все время здесь он и вправду заслужил себе персональный ад.       Чарли? боже, блять, она чертов ангел во плоти (ну, не совсем). хотя бы взять то, что она в состоянии была спасти детей — хотя сомнительное это, конечно, спасение.       удивительно, что они вообще смогли упокоиться.       но Кэссиди не говорит об этом вслух. он вообще ни в чем теперь не укоряет Чарли: знает, что она хотела и хочет как лучше, и даже в какой-то мере ее за это уважает.       а еще…       любит Кэссиди ее, сука, любит.       это для него, не любившего никого, потому что не любили его, концепция инородная и странная.       и он об этом помалкивает — потому что вроде как предполагает, что они об этом друг между другом знают.       такие дела. наверное, все, кто так к друг другу относятся, знают об этом — Кэссиди, честно, не в курсе.       короче, идет время, они раздражают Афтона и хорошо успокаивают и поддерживают друг друга; они настолько срослись, кажется, вместе, что Кэссиди от нее придется отрывать с силой и, сказал бы, с мясом.       а не думал, что с ним такое будет. и неважно, что не в жизни.       их снова перевозят: Марионетка вцепляется в голову Фредбера так, что не расцепят при большом желании, люди, что приходят за ними, скорее удивляются, но увозят вместе. Афтона пока не находят, и это Кэссиди то ли удручает, то ли дает понять, что у них еще есть время вместе — а еще ставит вопросы.       куда?       оказывается, в какой-то лабиринт ужасов или вроде того — так они с Чарли слышат, когда, держась за руки, исследуют их очередное пристанище. откроется через несколько недель, ищут еще «что-нибудь»; Кэссиди шипит сквозь зубы, когда понимает, чему именно этот «аттракцион» посвящен.       — они смеются над нашими смертями, Чарли, — хрипит он, — это не смешно. ни хрена. делают из этого развлечение для подростков. таких тупых, каким я был сам.       — чертенок, не трогай их, — Чарли гладит Кэссиди по руке, старается успокоить — и у нее получается.        — тронуть — не смогу, — он как бы сменяет гнев на милость, а как бы не до конца, — а вот…       глаза головы Фредбера резко зажигаются, раздается тихий, хриплый, глубокий смех — и работник, который вешает наверняка даже не оригинальный плакат, подпрыгивает и визжит как девчонка.       Кэссиди снова появляется рядом с Чарли, шумно смеясь; та закатывает глаза и пихает его в плечо.       — ты придурок.       — эй, это забавно! слышала, этот болтал что-то про ночную охрану? — Кэссиди тыкает пальцем в прибежавшего на крики темноволосого парня в бейсболке, — так-то среди них уже нет нужного нам идиота, но попугать…       — ладно, — Чарли наконец хихикает, хватая Кэссиди за рукав и оттаскивая в сторону; парень в бейсболке идет прямо на них, и стоять на пути, пусть он и просто пройдет сквозь них, не хочется, — все, все. не обещаю, но поглядим, что будет.

★ ★ ★

      происходит дважды неожиданное: Кэссиди настаивает-таки на своем, а охранник не пугается.       то есть, серьезно: не подскакивает, не хватается за телефон на столе (хотя, может, тот и для красоты стоит, но откуда ж Кэссиди знать точно), не кричит даже — и они уже знают, что не кричал, когда к нему пытался подкрадываться внезапно ходячий Афтон, которого спустя пару недель после них тоже достали из «комнаты безопасности» (и орали хором «настоящий, настоящий!», как будто не замечая неестественных глаз в костюме и торчащих из него же кишок).       смотрит на Марионетку, что застыла в воздухе в проеме, пожимает плечами и снова прячется в тени.       Кэссиди в своей призрачной форме выглядывает из-за ее спины, хочет было позвать Чарли — а охранник лениво хмыкает и вдруг зовет своим тихим и, не побоится сказать Кэссиди, пустым голосом:       — ну? иди сюда. чего стоишь?       — пиздец?! — вскрикивает Кэссиди, и с ним рядом возникает ровно такая же напуганная Чарли и подскакивает на месте.       — не пиздец, а Майкл, — отвечает охранник и поднимает голову; в темноте светятся два белых глаза с пустым зрачком.       — Кэссиди, он не жив, — тихо бормочет Чарли, вглядываясь в чужое лицо (и ничего не видя).       — а я тебя знаю, — фыркает некто Майкл; он шарит рукой по столу, где стоит лампа, и наконец включает ее, руша мигом весь «антураж» аттракциона.       вот только вместо лица у него — фиолетовая, лучше не сказать, каша; сплошное трупное, блять, пятно, и, наверное, с соответствующим запахом, но знать Кэссиди не может никак.       Кэссиди ругается, длинно и крайне витиевато, Чарли морщится и машет на охранника руками; Майкл выключает лампу, и они снова погружаются в зеленоватый полумрак.       — я тебя тоже, — с сомнением в голосе шепчет наконец Чарли, — Майкл… Майкл Афтон? — и как узнала?..       — блять, гнида, — рычит Кэссиди и хочет было кинуться на охранника; Чарли с сомнением, слегка заторможенно, но хватает его за капюшон, и он действительно останавливается.       да и не сделал бы ему ничего. наверное, просто бы не смог физически.       — не отрицаю, виноват. во многом. в смерти брата, — ах да, думает Кэссиди, тот мальчик был еще одним сыном Афтона, — и в том, что этого урода не поймали вовремя, может, тоже виноват, — жмет плечами, оказывается, сынок того Афтона, что бродит тут по коридорам, — но я здесь, чтобы доделать то, что уже давно должно быть сделано.       — то есть?.. — Чарли поднимает бровь, и Кэссиди в защитном жесте прижимает ее к себе, обнимая за плечи; ага, вдруг еще этот придурок не на их стороне, хрена с два он так поверит тому, по сравнению с кем творил в восьмидесятых у «Фредбера» совсем невинную хрень.       Майкл обводит комнату вокруг себя рукой, показывает за стеклянное окно на стене — и тихо, но жестко говорит:       — сжечь это все. я думаю, вы уже поняли, что не поможет никакая разборка на части, никакая… жестокая смерть, — он со скрипом стискивает то ли остатки зубов, то ли и вовсе десна, — я думаю, вам тоже хочется на свободу.       Кэссиди с Чарли переглядываются и молчат.       ее рука находит его руку, на тыльной стороне ладони выводя большим пальцем контур сердца; Кэссиди сжимает руку Чарли и делает то же самое.       это путь к свободе. но никому из них легче не становится.       поджатые губы Майкла складываются в слабую улыбку.       — ребята, серьезно?       — а что? — Кэссиди вскидывает голову, как бы говоря «а тебя ебет?», — нам тут было сидеть сорок лет, глядя в стену?       — нет, конечно, — Майкл даже по-доброму усмехается, — оно и хорошо…       а затем, недолго помолчав, Майкл щелкает вытащенной из кармана зажигалкой, по-быстрому освещая свое лицо (Чарли снова морщится при его виде), затем обращаясь к ним тихим и серьезным голосом:       — вам нужно время?       — что? — Чарли поднимает бровь, смотря на него, — для чего?       — попрощаться, — горестно вздыхает Майкл, — я не знаю, как по ту сторону, но, сдается мне, точно более мрачно и холодно. и одиноко.       Чарли обнимает Кэссиди, кажется, даже чуть раньше, чем он успевает осознать смысл этой фразы.       это все. ну, все-все.       совсем.       дальше? пустота. или ад. и без Чарли.       блять.       — пары дней хватит, — надломленным голосом выдавливает из себя он, — надо покончить с этим. и тебе тоже.       — у меня еще дохрена дел, — качает головой Майкл, — вы такие не одни.       — не одни?.. — Чарли после этих слов выглядит раздавленной, и пришло время уже Кэссиди ее успокаивать: кладет ей руку на затылок, прижимает к себе покрепче.       — я разберусь с этим, — жестко припечатывает Майкл, — не волнуйтесь.       повисает неловкая тишина; да даже не неловкая, некомфортная.       потому, что сейчас прямо в этой комнате у Чарли и Кэссиди — реальный шанс наконец уйти в мир иной; а лично Кэссиди бы с удовольствием им не пользовался.       они расходятся, так и не проронив больше ни слова; Кэссиди и Чарли проводят еще неопределенное время в объятиях друг друга.       эти выделенные им пару дней превращаются в пять или шесть; Майкл тихо по углам портит проводку, чтобы пожар был как можно менее подозрительным, а они с Чарли прячутся от него и от реальности вдвоем.       здесь куда меньше спокойных уголков и днем по аттракциону все еще ходят люди; Кэссиди даже не тратит время на то, чтобы их пугать.       когда Майкл приходит и говорит, что все готово, Чарли тихо просит:       — сейчас.       она не уверена в этой просьбе, Кэссиди тоже; и однако все нужно заканчивать.       он помнит начинающийся тихо пожар, что постепенно разрастается; Чарли хватает Кэссиди за руку, мягко сжимает пальцы и вдруг говорит:       — чертенок, я тебя люблю.       голос Кэссиди дрожит, когда он говорит, наверное, последнюю фразу в своей жизни:       — я тебя тоже люблю, знаешь?       а потом, когда все, казалось бы, начинает темнеть, раздается шумный всплеск воды.       блять.

★ ★ ★

      сначала Кэссиди кажется, что все наконец случилось — потому что Чарли не оказывается рядом.       ну и что, что все вокруг — пожарище, кое-как затушенное противопожарной системой; и что, что он все еще чувствует себя раздраженным и где-то посреди жизни и смерти, как и последние лет сорок.       Кэссиди проводит на этом пожарище неопределенное количество времени; наверное, это время больше не имеет смысла, но и уйти он все еще не может — попытался уже.       и все равно через время раздаются звуки шагов; отдаленно знакомый голос зовет его:       — пацан… как тебя? Кэссиди? ты здесь?       — угу, — Кэссиди высовывает голову из кучи мусора, которую изучал уже не в первый раз (полурасплавленные старые маски аниматроников), — ну?.. ты заберешь меня в загробную жизнь или?..       — надеюсь, что да, — в поле зрения обнаруживается, блять, Майкл, и Кэссиди чуть ли не воет от разочарования, — помоги мне найти эту башку. Чарли мне и своему отцу уже все нервы ей истрепала.       — Чарли?! — Кэссиди подрывается с места, вспоминая, куда была поставлена голова Фредбера, — она?..       — короче, — сипит Майкл, пока они обходят коридоры обгоревшего аттракциона, — оказывается, у Генри Эмили — ну, отец Чарли — был и свой план на этот весь случай… я не продумал все достаточно. забыл про эти брызгалки, — Майкл указывает на полурасплавленный датчик на потолке, — а он придумал целое здание, чтобы закрыть в нем всех. и все сделать. понимаешь?..       — когда ж уже это дерьмо закончится, — делано ворчит Кэссиди, но в голове у него лишь понимание, что он сможет увидеть Чарли в последний раз, попрощаться с ней так, как она того заслуживает, пусть и ничего никогда не будет достаточно, — я надеюсь, у вас все готово.       — ага, — Майкл приподнимается на носки и снимает голову со шкафа, пытаясь засунуть ее под мышку, — вот… только тебя не хватает.       Кэссиди следует за Майклом молча; кажется, у него трясутся руки.       он едва ли не бросается Чарли навстречу, как только может; она стоит не подле Марионетки, как было ей привычно, но подле черного костюма медведя, и то ли бежит, то ли «подлетает» к нему; они так сильно сжимают друг друга в объятиях, как только могут.       — Чарли, блять, — Кэссиди вдруг прорывает, и ему становится плевать что на Майкла, что стоит рядом и слышит разговор, что на седого мужчину, облокотившегося на стол неподалеку (наверное, это отец Чарли, думает он; все повзрослели и состарились, кроме, блять, них. как же это дерьмово и нечестно), — чтоб ты знала: если бы мы сейчас могли отсюда выйти, свалить на все четыре стороны и так далее — я бы тебя повел на свидание. да хоть куда, хоть в какую дешманскую забегаловку — наверное, только на нее бы и были деньги.       Чарли грустно усмехается ему куда-то в изгиб шеи, куда утыкается лицом; Кэссиди гладит ее по волосам, целует в макушку и зачем-то еще спрашивает:       — ты же услышала, что я тебе сказал? перед пожаром?       — да, чертенок, — Чарли отстраняется, кладет руку Кэссиди на щеку, гладит ее, — слышала. но не думала, что услышу вообще.       — это еще почему? — возмущается Кэссиди.       — потому что ты — это ты, — хихикает она, — да и я не лучше. я думаю, что мы с тобой этого друг другу не говорили, потому что знали и так.       — да, — Кэссиди хочет сказать что-то еще, но Чарли его мягко перебивает — беря его лицо уже двумя руками и целуя, мягко, но уверенно; Кэссиди прикрывает глаза, но периферическим зрением замечает Майкла, который отводит от них взгляд и, видимо, пытается объяснить стоящему рядом с ним мужчине, что именно сейчас наблюдает.       сказать можно еще много чего, очень много, но очень уставший Генри в ответ просит Майкла «всех поторопить»; тот бросает на Чарли и Кэссиди виноватый взгляд.       так что Кэссиди ограничивается вот чем — потому что признания уже услышаны:       — я очень рад, что тебя встретил. все бы отдал, чтобы это случилось при каких-то… более благоприятных обстоятельствах.       — я тоже, чертенок, я тоже, — Чарли вздыхает; дальше ей, кажется, уже тяжело говорить.

★ ★ ★

      этот пожар оказывается последним; Кэссиди, сидя в вентиляции подле Чарли и тех груд металла и ткани, что были долгие годы их пристанищами, наконец закрывает глаза в последний раз.       последний раз должен был случиться еще больше сорока лет назад — но Кэссиди благодарен Чарли, что это было не так.       он успел обдумать очень, очень многое — и многое понять.       пусть уже и поздно — этот опыт уже будет ему не нужен.       и однако: лучше поздно, чем никогда.       уже в темноте рука Чарли находит его и выводит на тыльной стороне ладони сердечко; Кэссиди едва-едва, но успевает такое же на ее руке прочертить в ответ.       мелочь, глупость, сказал бы он из восьмидесятых.       он сейчас говорит — ценил бы это сразу, будь у него с Чарли хотя бы несколько «живых» месяцев.       все бы отдал — цени его кто так при жизни.       вот чего ему, блять, не хватало.       тепла. заботы.       любви.       звуки кругом сходят на нет, все чувства постепенно выключаются; остается лишь тихий гул.       нет ни света, ни жизни, мелькающей перед глазами.       есть только темнота. спокойная и обволакивающая.       единственное, о чем грустит сейчас Кэссиди — о том, что больше не чувствует Чарли рядом.

★ ★ ★

      Кэссиди закуривает за пиццерией, у служебной двери, наслаждаясь уже не так светящим в лицо медленно садящимся солнцем и вечерней прохладой — и, лишь успев сделать пару затяжек, слышит шорох кедов по асфальту — а затем руку на плече.       она легкая и теплая; вторая такая же рука весьма нагло пытается отобрать у него сигарету.       — эй, а попросить? — недовольно бурчит Кэссиди.       — я не хочу, — отвечает звонкий, девчачий и, к слову, весьма недовольный голос, — но ты же в курсе, что здесь нельзя курить?       Кэссиди все же поворачивается, отводя руку с окурком в сторону; там — светловолосая девчонка в платье со слегка раздраженным, но не неприятным лицом.       — и кто ты такая, чтобы приставать ко мне с этим? иди куда шла.       а девчонка поджимает губы — а затем, на удивление Кэссиди, протягивает ему руку.       — Чарли.       — Кэссиди, — бурчит он, закатывая глаза, и сжимает чужие пальцы.       невероятно глупая мысль. ему почему-то кажется, что где-то он эту Чарли уже видел.