Композиционная ошибка

Она думала, что великие дела можно провернуть необычайно легко, стоит лишь сделать первый изнуряющий шаг — прикрепить на стену первую пластиковую карточку с изображёнными на ней желтоголовыми дятлами, написать первое сообщение после долгого перерыва... Или переступить, наконец, высокое жёсткое ребро порожка, отделяющего мир обычных людей от немного изменённых. Когда Макс сегодня проснулась в полпервого и оглянулась вокруг, автоматически оправляя помятую старую наволочку и щурясь от безжалостной прорези в неплотных шторах, сердце почему-то билось чаще, чем обычно — как будто отлежала его, замедлив до невозможности кровоток, а потом отдала на растерзание пульсирующей боли, отдающей и долбящей кровью в мягкие продавленные виски. Она тогда не решила, будет ли усиленно готовиться к предстоящей вечеринке, а затхлый запах душевой привёл её в чувство уже в кабинке, заставляя облокотиться голой кожей на приятный холодный кафель и наклоняя голову под тяжестью надутых водяных струй — когда они беспорядочно хлестали ей под корни волос и вынуждали зябко водить узкими плечами, ей ничего не оставалось, кроме как приобнять себя, поглаживая чувствительную от множественных прикосновений кожу цвета корня имбиря. Почему-то тем утром ей навязчиво вспоминалась одна мысль — она вертелась в кружащейся голове, не давая покоя остальному телу и, что в особенности было подло, тому, что нельзя ощутить пальцами. В жизни каждой девочки наступает момент, когда хочется, чтобы кто-то трогал, говорила как-то мама на кухне в ответ на вопрос её об отце, что крепко сжал место ниже маминой поясницы. Макс тогда отмахнулась от этого так легко, как отворачиваются от навязчивых советов по-северному меланхоличные хипстеры — казалось, чушь мать хочет оправдывать какими-то биологическими факторами и установками, ха. Как банально. Почему ей уже давно не кажется это бредом, хотя она так и не решилась по-настоящему всё же почувствовать это, хотя бы попробовать ощутить изнуряющие прикосновения, полученные не от себя, а от абсолютно чужого человека? Как часто мы говорим с почти незнакомыми одноклассниками, коллегами или хотя бы людьми схожих с нами интересов о том, что ты хочешь в данный момент почувствовать — может, всё же прикоснуться к человеку, что напротив тебя, даже не подозревающему, что сейчас в твоей голове зародилась одна небольшая мыслишка... Мы, конечно, не имеем этой смелости — если мы не недостаточно эмпатичны для такого акта. Что, если всё же попробовать, подумала она, прижимаясь голой спиной к безразличному камню и внимательно прислушиваясь, пока клала ладонь на сухую горячую промежность, проводя одеревеневшими пальцами вдоль. Освежающе, если не сказать большего. Она может так делать в любой момент, независимо от других, дома и на улице, сквозь плотную ткань или уединясь в уголке кровати... Но это не ново. В чём интерес делать одно и то же из раза в раз, надеясь на лучший результат, может, на лучший пик тончайшего удовольствия, что висит на невесомой игле внутренних противоречий? Она не может заставить сделать это Хлою — слишком давно они друг друга знают, это, думается ей безапелляционно, будет скучно, лишь немногим веселее, чем в одиночку. В тот момент, когда открывается широко входная дверь в общий душ и она слышит громкие возгласы девушек поопытнее — ей хочется выйти прямо так наружу, не скрываясь ни от чего и не стремясь угодить всем вокруг; но у неё здесь почему-то не хватает сил, воли сделать задуманное — Макс лишь ускоряет темп, в судороге перекладывая вторую ладонь на узкую плоскую грудь, проводя по соску еле заострённым ногтем, неровной кромкой которого нежная кожа царапается особенно чувственно. Когда соседки подходят к зеркалу, они заглядывают сначала в зеркало немного в стороне от твоей приватной каморки, и ты с облегчением выдыхаешь прерывистый поток воздуха, что заставляет тебя бледнеть ещё сильнее под хлëсткими колючими струями — но то замазано какой-то полукрасной дрянью, сраной черри-бомб, и две смеющиеся девушки становятся прямо напротив тебя — ты можешь в щёлку между занавеской и плиткой наблюдать за их внимательным взглядом в зеркало, положив горящую жаром щеку на индукционную плиту — и порочащее осознание, что они видят тебя такой, пробивает насквозь, будто ты же себе сейчас и вгоняешь с каждым новым движением горящий тонкий прут; но это лишь пальцы, а ты лишь за хлипкой синтетической тряпочкой, прикрывающей стыд, но не избавляющей от обессиливающего желания, заставляющего коленки трястись от слабости, а спину выгибаться в приступе сладостной судороги. Наконец, когда они заканчивают чистить зубы или увлажнять лицо, подруги поворачиваются к тебе вполоборота, чудом не заметив твой бледный, задирающий тяжёлую голову кверху силуэт — и с губ доносится протяжный тихий стон, даже не клишированно сладкий, а будто ты с упорством стараешься перестать, но не классическим способом — просто убрав руку с горящего пространства между бёдер, а запуская внутрь себя чуть ли не кулак, создав пальцами форму вроде бутона тюльпана. Фотографам легче — они волей-неволей видели в жизни такие эротические снимки, что кровь стынет в жилах, а потом бьётся о черепную коробку в затылок, оглушая и заставляя расстегивать рубашку, потирая саднящую шею. Она не была исключением — ей по воле случая попадали в руки эротические подборки, и она, закрыв лицо руками и создав пальцами небольшую щель, пролистывала красивые снимки, отличающиеся качественной цветокоррекцией — когда красная слабая лампочка освещает сильные мужские руки, покрытые густым тёмным волосом, которые берут и пропускают сквозь сильные пальцы податливую женскую грудь среднего размера, она не могла не заворожиться красотой, не заразиться энергетикой, излучаемой от этого набора пикселей, случайно собравшихся в что-то настолько умопомрачительное и обезоруживающее, что... Ты в начале хочешь сделать похоже. Чисто профессиональный интерес — и кто не думает о своей работе в душе? Но потом ты всё больше чувствуешь, глядя на это переплетение кожи и плоти, что это наверняка было сочным моментом, тут уж как ни глянь — фотограф должен видеть, обязан вживаться в искусственную инсталляцию, которая даже на фотографии выбивает из тебя последний дух. Тогда ты понимаешь: величайшая сила фотографа — в запечатывании момента собственного блаженства. Она не могла думать ни о чём другом на последних уроках фотографии — выдумывая из головы постыдные композиции, она ставила в своей голове свет так, чтобы он бликовал на чересчур увлажнëнной от пота груди; представляла изгибы своего худого обнажённого тела, что красиво переливались, находясь на грани света и таинственной темноты фона — выгнутая внутрь спина и натянутые от вожделения или перенапряжения бёдра, аккуратный зад, слегка отсвечивающий в полутьме подвальной студии; и натурально блестящие глаза, когда её берёт за острые скулы чья-то рука... Рука мужская, с ужасом дëргала она головой, заламывая в беспокойстве пальцы — это мысли не её. Но такой аргумент перестал казаться значимым с каждым днём, проведённым в этой обители подростковой драмы и типичного незрелого бунта — а пока Виктория тянула руку, стараясь покрасивее вывилять задом перед невзрачными оппонентками, Макс взрослела сама в себе — и это ей очень не нравилось. И это уже были её мысли — Макс годовалой давности упрямо бы помотала головой; мол, фотография это не похоть. А похоть — не любовь. Да, может и так, думала Колфилд в середине призрачного октября, обертывая уставшее тело в мягкое шершавое полотенце, щекочущее плоский живот и в особенности самый его низ, но это не значит, что она перестанет думать о своей последней, наиболее значимой и трепетной миссии. Заполучить в коллекцию фото Нейтана Прескотта. Фото с ним. Фото под ним. От воспоминаний о парне кружилась голова, и Макс прекрасно её понимала — ведь когда Нейт приходил на их совместные уроки фотографии, а в последнее время и не только на них, она не могла перестать стрелять беспокойным взглядом на его обнажённые мускулы на руках, когда он снимал куртку — его плотная широкая грудь приводила её к тонкой черте. Она не знала, как действовать в таких ситуациях — вернее, знала, но не понимала, как же сделать это наиболее грамотно, так, чтобы он не заметил ничего; чтобы каждый в аудитории думал, что Макс Колфилд лишь в очередной раз уплыла в край своих несбыточных фантазий... Но эта фантазия — не призрачный мираж, твердила себе девушка, аккуратно поглаживая себя внизу, украдкой бросая взгляды на скучающе меняющуюся фигуру Прескотта. Наверняка, часть её хотела, чтобы он заметил это, может, даже дал бы определённый знак — но она должна была признаться во всём сама, это лишь её мираж, и она не виновата в его возникновении. Ведь есть люди, для которых то, что они увидели в горячечных грёзах, становится реальностью непременно, а если это происходит не само по себе — то и они ускоряются навстречу ей, этой жаркой придумке. Макс, конечно, не умела выразить этого так изящно, как хотела бы при их первой встрече непременно лицом к лицу — может, неловкий разговор, неосторожно брошенная ей в ответ грубая фраза и слегка намокшая внизу ткань; или как он неосознанно хватается за её корпус, блуждая руками вдоль, вниз и вверх, ощупывая кости её выступающих рёбер. Сидя на фотографии и мечтательно глазея вокруг, Макс никогда не замечала, как украдкой делает её снимки телефон одного парня, что опустил руку под парту.

***

Ребро порожка больно бьёт её по пальцам на ноге, и Макс жмурится даже не столько от пронзающей боли в ступне, сколько от выбивающих мозги басов, стучащих с завидной периодичностью вокруг — чем-то эти большие колонки напоминали её истрепыхавшееся сердце, что не унималось в хрупкой грудной клетке. Её на мгновение замутило от обилия освещения, со всех сторон проливающего свет на красиво бликующую поверхность воды, но пару секунд спустя она свыклась и синхронизировалась с ритмом окружающей среды — теперь сердце билось почти в такт незамысловатой музыке, а глаза привычно блуждали по светящемуся и переливающемуся залу — привычные компашки никак не привлекали её. Макс с трепетом решилась на продвижение ближе к вип-зоне — если где-то и быть ему, то только в той области, где всё разрешено, а её тёмные мысли надёжно скрыты за плотной тканью занавеса, отделяющего два мира. Она не особо смотрела по сторонам, стараясь не поскользнуться на залитой водой дорожке, что словно рамка окружала глубокий резервуар — хотя она и не могла с неким разочарованным стыдом не отмечать, как некоторые парочки ускользают вглубь технических помещений, хватая друг друга за руки и наклоняясь в поцелуе к лицам. Макс начала отчаиваться, когда заметила, что вход в ту зону, как и полагалось, был охраняем с помощью стола, через который можно было пройти только с пропуском — она словно выдохнула с облегчением, но в звуке её приглушённого голоса больше выделялось отчётливое разочарование. Горечь отложенной встречи сжимала сердце и пьянила мозг — от здешней атмосферы резь в глазах стала усиливаться, а шум в голове — повышать свою громкость... Она почувствовала, как хваткие пальцы ухватили её локоть, не больно, но чересчур настойчиво — лицо Макс исказило неудовольствие, и девушка попыталась вырваться из незнакомого захвата. Из-за этого её закрутило вокруг своей оси, так как человек, по всей видимости, не собирался её упускать — тело её ощутимо ударилось о жёсткую стену, напоминающую чем-то кафель душевой. Где-то у её лица раздался тихий смешок — девушка приоткрыла глаза и окинула взглядом парня, стоящего перед ней, резко вдохнув и, казалось, на веки задержав дыхание. Перед ней стоял Нейтан Прескотт, слегка ехидно улыбавшийся ей, что сквозь призму её розовых очков казалось ей чем-то вроде доверия напополам с его привычной нелюдимой заносчивостью. От него несло табаком и пропитавшим одежду химическим запахом травы, но не так резко, чтобы Макс продолжала задерживать дыхание, не наслаждаясь этой смесью диаметрально противоположных углов палитры знакомых ей запахов — её замутило от всего этого: осознания его поражающей, словно осколки, близости, дурманящих запахов и этого настойчивого, почти насильного прикосновения. — Я знаю, зачем ты здесь, — прошептал он горячую фразу, наклонившись к самому её уху и перехватив её руку повыше. Горячее дыхание, как ни странно, больше притягивало, нежели заставляло чувствовать себя уязвимой. — А ты знаешь ли? — Я... — протянула она, едва сдерживаясь, облизывая ссохшиеся губы. — Отпусти. — Да? — недоуменно поднял он правую бровь, из-за чего улыбка его стала больше напоминать ухмылку того, кем он является для всех остальных. — Погоди пока с этим. Он протянул к ней вторую руку — его шершавая ладонь прошлась по её шее, почти что переходя на грудь. Наверное, в таких обстоятельствах подобные прикосновения уже можно было рассматривать как домогательство, но Макс было плевать — она лишь для приличия, сама не зная зачем, начала извиваться у него в руках, будто хотела утечь из этой уязвимой позы... Но Нейтан продолжал водить ладонью вдоль, поглаживая судорожными пальцами её тонкую шею, и ей приходилось признать — что это пиздец как приятно. — Не-ет, я знаю тебя лучше, чем ты сама себя, — Прескотт опасно наклонился к ней, заставляя Макс прогибаться под нависающим над ней телом — она упёрлась головой ему в подбородок, не стремясь вырваться, а лишь вернуть прежнюю позу, но тело плохо её слушалось. — Успокойся? — Сейчас? — невпопад горячо плеснула она ему в лицо слово, заливаясь беспричинной краской; они находились в укромном месте, и всё случилось так быстро, что она даже не могла сообразить — стоит ли строить из себя недотрогу или всё же прорвать эту пелену. — З-зачем ты это делаешь? — Что? — ещё больше развеселился он. Макс почувствовала жжение внизу — парень уже залез ей под футболку, проводя свободной рукой по вжатому животу, пока всё ещё держал её за грудь, всё менее аккуратно. — Ходишь передо мной в этой... Школе, — набравшись смелости, прошептала она, ощущая, что жар уже нестерпим — настолько, что она уже сбрасывала кофту, небрежно уронив её на пол вместе с сумкой. — Какого... — Ти-ихо, — протянул он, аналогично сдергивая через верх свою куртку, дав девушке пару секунд на передышку. — Знаешь, я очень... Очень польщён. На меня никто никогда так много не смотрел. — он приблизил свои губы опасно к ней. Колфилд долго смотрела на них, а Прескотт не торопил — лишь внимательно следил за ней, её ходящим ходуном горлом, едва прикрытой растянутой футболкой грудью. Наконец, она резко подалась вперёд, вдавливая неподатливые сухие губы в его — пахло ожидаемо сигаретами с каким-то ярким вкусом, может, он даже подготовился. От этой мысли ей захотелось лишь сильнее вжаться в него, ощущая, как облапывают её сзади его неуступчивые руки — приятно, необычно, чувствительно. Макс обняла его за шею, следуя за его головой и не разрывая контакта — парень тем временем стремительно расстегивал ускользающие из трясущихся пальцев пуговицы на джинсах, проводя языком в её рту, а она, к собственному странному сожалению, была и вовсе не против этого. Он уловил её мысли, видимо, ощутив ослабевший напор. — Ты ведешь себя как шлюха, Феми-шлюшка, — отрезал Нейтан, тяжело дыша — тонкая слюна между ними разорвалась с этими словами. Он вновь волнующе прошептал ей на ухо, заставляя трепетать и изгибаться, из-за чего одна грудь у неё оказалась видна. — Знаешь, я сегодня добрый за бесплатный сеанс. Чего ты сейчас хочешь? Вопрос выбил её из себя — у неё как-то не было доминантного желания, в голове была лишь неразборная каша из них — по итогу она выплюнула первое, что пришло на ум. — Я хотела сделать... Фотографию, — тихо и хрипло призналась она словно в страшном грехе, снимая с него рубашку. Он сделал то же самое, и она оказалась почти беззащитна перед басами и людьми, которые под них ебутся. Макс не хотелось, чтобы их кто-либо увидел. Вроде не хотелось. — Ну да. Конечно, — ещё более хрипло ответил парень, наскоро запуская руку в её штаны, минуя преграды и ощупывая гладкую поверхность над набухавшей киской, проникая в неё одним пальцем, заставляя девушку протяжно и мягко застонать. — Хорошо... Отсюда как раз ракурс хороший. Он нащупал где-то внизу её допотопную, пережившую уже кучу ситуаций камеру, неглядя нажимая на спуск — Макс могла только догадываться, каким вышло её лицо на ней, и от осознания этого где-то внутри заклокотало. На самом деле, её здесь больше не было. Вот так эксперимент. — Как ты думаешь... — вновь тяжело выдохнул он, после того как разорвал очередной затяжной поцелуй и схватил её за напрягшуюся задницу. — Хватит тебе сегодня? Видимо, она промычала что-то невразумительное, так как сразу почувствовала, что он поставил её тело на колени. Какой-то щелчок, и ей в губы тут же уперлось что-то очень твёрдое и разгоряченное — по наитию ей стало очевидно, чего от неё ждут. Не сильно колеблясь, она закрыла глаза и объяла его губами, двигаясь медленно, но настойчиво, кладя головку на впадину на языке. Она не знала, сколько минут это продолжалось — до неё лишь доносились невесомые стоны от Нейтана и собственные подавленные утробные звуки; но, наконец, она почувствовала, как он стремительно вытаскивает его — густые капли упали ей лицо, чудом не попав в глаза. Она смахнула их одним движением и устало рухнула на пол, уже там подтягивая штаны, чувствуя, что ей, похоже, на сегодня точно хватит. — Воу, хиппи, — упал рядом с ней Прескотт — Макс взглянула на его лицо и увидела яркие глаза, уставшие, но довольные. Лицо его сделалось каким-то неимоверно простым и умиротворенным. — Теперь я понял, почему в тихом омуте... — Заткнись, — выдохнула она и настойчиво положила его руку себе на плечи, прижавшись к нему начинающим остывать телом. — Не думай, что так просто отделался.