целуй меня в лицо, бросай меня назло

Михайловское тонуло в тумане. Дороги, скрытые под мглой, напоминали покрывало, которым дьявол закутывает новорожденного беса. Хлопья снега кружились в вихре, хлестали в лица путников – чужих, совсем чужих. Своих здесь не было. Александр Сергеевич, с закрытыми глазами, выстраивал в голове строфы очередного стихотворения. «Банальщина», – скажет один. Другой же будет перечитывать до тех пор, пока буквы не запляшут перед глазами – тема одиночества, созидания, любви наконец… Все пустое... Из дремоты его выдернул перезвон колокольчика у ворот. Кто-то прибыл. Назойливый поручик? Или денщик из соседнего села, явившийся за очередной чепухой? Пушкин, не надевая шубы, спустился по скрипучей деревянной лестнице. Во дворе стояла карета – добротная, даже барская. Кто же там? Почитаемая особа, приехавшая преклониться перед талантом или, наоборот, обрушиться с критикой? Всё равно. Но с другой стороны, кто же в такую метель рискнет ехать? Все эти пташки – посредственны, ординарны, серая масса… У них сначала – я, потом – все остальные… Пушкин так и стоял на крыльце, взгляд устремлён в никуда. Но тут дверь кареты отворилась, и в лицо ему ударил яркий свет – пространство озарилось сиянием, и он, словно светлячок, потянулся навстречу ему. Как мимолетное видение… Это был Иван. Иван Пущин. Любезный друг. – Ванечка, – прошептал поэт. – Саша, – Пущин, не обращая внимания на изумлённого кучера, стремительно подскочил к Александру, схватив того ладонями за щеки. – Мне снится аль нет? — Пушкин потупил глаза. Иван приподнял его лицо, заставив поэта встретиться с ним взглядом. Пущин горячо поцеловал Сашу. Прямо в нос. Это был поцелуй не любви, а преданности, не страсти, а глубокой, неизменной дружбы.