целуй меня в лицо, бросай меня назло

Друзья встретились, и мгла будто спала, развеялась. Пущин любезно завёл Александра в дом, будто совсем не он тут гость. Помещение было слабо освещено; у входа валялся какой-то лоскут ткани. – Саша, подойди, – Пущин вытянул руку в жесте приглашения. Поэт не спеша подошёл к другу и оперся тому на плечо. – Ноги вытри, промокли же насквозь, небось, не бережёшь себя. Вон в столице за тебя чуть ли не драться готовы, герой ты наш, – усмехнувшись, сказал Иван. – Да чего там… – Александр отмахнулся, но всё же повиновался, хотелось угодить заботе любезного друга. – Ну, пройдёмте в кабинет, Иван Иванович, или вы еще и переодевать меня намерены? – улыбнувшись и несколько вскинув брови, обратился он к Пущину. Ваня рассмеялся, проведя рукой по своим взъерошенным с дороги волосам. – Дурак, – ответил он, и пошёл следом за Сашей. Кабинет Александра Сергеевича был довольно уютен. Свет, проникающий сквозь небольшие окна, мягко рассеивался, еле касаясь потёртых стен, окрашенных временем в неяркий, теплый оттенок. В воздухе витал едва уловимый аромат старой бумаги и дерева. Рабочий стол был завален многочисленными трудами поэта, среди всего этого выделялся сухой букет в простой вазочке. – А неплохо ты тут обустроился, – заметил Пущин, взяв как бы ненароком Сашу за предплечье. – Живу-поживаю, Ваня, – остановившись, ответил тот, растягивая губы в доброй улыбке. – Ну, рассказывай! Что там император? Что наши товарищи? Пущин опустился на стул, обитый багровым жаккардом, близ книжного шкафа, что стоял по левую сторону от рабочего стола. Пушкин же расположился в кресле напротив. Они долго говорили о политике, о несправедливости, о поэзии, зажатой в тисках цензуры. О насущном, о том, что жгло душу и тревожило сердца. Александр Сергеевич, облокотившись локтем на стол, внимательно слушал, изредка беспокойно теребя уголок какого-то не вскрытого письма. — А Жизнь бурлит… — Пушкин тяжело вздохнул,— Знаешь, я так изныл по суете светских празднеств, по… — Он умолк, взгляд, устремлённый на Пущина, был полон невысказанного. — Саша? — Ваня тут же оказался рядом, присев на пол около друга и бережно взяв его руки в свои. — Брось, — Пушкин поднялся с кресла, заставив и Пущина поровняться с ним. — Ночуешь, — сказал он утвердительно и похлопал друга по плечу. Иван хотел было что-то сказать, но Пушкин поспешил удалиться из кабинета в ближнюю комнату. — Тут поспишь? — Он указал на диванчик. — Да, конечно-конечно, — кивнув несколько раз головой, ответил Пущин. — Моя спальня, — Пушкин сделал полуоборот, указывая на дверь в соседнюю комнату, и на мгновение замер, бросив на Пущина быстрый взгляд через плечо. — Кошмары будут мучить - приходи, в беде не брошу, друг, — улыбнувшись, сказал Саша и направился к себе. … «Кошмары…» – пронеслось в голове Пущина, пока он лежал, устремив взгляд в потолок. «Кошмар – существование без тебя. Как же уснуть? Так давно не виделись… хочется говорить и говорить, бесконечно…» Он приподнялся на локтях, прислушиваясь к безмолвию ночи. — Чёрт с ним, — шепнул Ваня сам себе, вставая с дивана. Шаг за шагом он пересёк комнату и подошёл к двери спальни Саши. Пушкин сидел на кровати и курил, задумчивый, с отвлечённым взглядом, полностью погруженный в свои мысли. Пущин осторожно присел рядом, не смея нарушить эту установившуюся гармонию. — Кошмары донимают? — с едва уловимой иронией спросил Пушкин, не поворачивая головы, взгляд его оставался устремлённым в даль.