Марш цветов

Был июнь, и было жарко. Жара не спадала с начала сбоя: солнце палило всюду, зажаривая каждого, кто попадался под его лучи. Роботы поступали так же, и восторга это никакого не вызывало. П-3 любил лето, если летом было тепло. Можно было гулять без верхней одежды, скупать мороженое со всех прилавков и мечтать об отпуске на берегу моря. Этим летом он бродил по Предприятию в комбинезоне, скупал патроны у ремшкафа и всё равно мечтал об отпуске на берегу моря. К возвращению из Лимбо жара стала невыносимой совсем, и на Челомее он старался передвигаться по теньку. Комбинезон лип к вспотевшей коже. Мороженое никто не продавал. Роботы продолжали палить. Нечаев палил в ответ. Лазурь не море, но под водой всё равно оказалось легче. П-3 позволил себе плавать по затопленным залам «Нептуна» чуть дольше, чем было нужно, притворяясь, что осматривает закрома в поисках припасов, и охладился достаточно, чтобы почувствовать что-то, кроме палящей жары. Теперь ему было парадоксально — для того, кто не один день бродит среди трупов и роботов, которые хотят его либо убить, либо предать, и он совершенно точно не будет сейчас думать о ХРАЗе, особенно вслух — легко на душе. И немного тепло. Это было такое нежное, приятное тепло, которое напоминало ему о весне. Когда сковывающий холод и бессилие отступали, а солнце пекло пока только ласково. Тепло, которое оплетало мысли, что решения есть, что все будет хорошо, он — они — справятся, что дно, на которое они опустились, не метафорическое, а осязаемое. Подняться с него — как поднять тушку, подтягиваясь на турнике, хотя П-3 давно не пробовал. Нет смысла подниматься человеку, который теперь боялся себя человеком считать. Особенно — когда холодно. Или слишком жарко. П-3 казалось, что тепло, убаюкивающее его под водой, исходит от левой руки, и он задавался вопросом, появилось ли оно там только сейчас. Оно ему нравилось. Он звал её Катей. Помнил, что сам сказал, едва получив в мешанине нейрополимеров и воспоминаний проекцию собственного тела, а не песцовую (в пору матершинно пошутить, да пообещал уже вести себя культурнее) шубу во весь рост, что они друг другу никто. Они не были теми, кого помнила нейрополимерная Слеза, и не теми, кого видел на фото в АПо П-3. Они были никто и сами по себе, и звать их было — никак. Его так уж точно. «Сергей Нечаев» было для гражданских. Себя так он перестал называть, когда впервые увидел косые взгляды Аргентума. Говоря «Нечаев», они прятали глаза. Произнося «Серёжа», они поджимали губы. Даже бесстрастный Аргон, казалось, где-то глубоко внутри вздрагивал, с ним иногда пересекаясь. Ему было жаль. И П-3 решил, что позывного будет достаточно. Но Блесну он все равно называл Катей. Это было глупо. Он мог бы даже объяснить, почему именно это было глупо — звать сгусток нейрополимерных волн с загруженными навыками трагически погибшего при исполнении агента, именем собственной погибшей жены, которую он не помнил — ни характера, ни лица, ни звука ее голоса, — но он совсем не мог объяснить, почему продолжал это делать. Просто тепло, кажется, распространялось все дальше с каждым «Катя», которое слетало с его губ, и он надеялся, что, может быть, однажды это тепло доберется до биения сердца у него в груди. А Катя звала его Серёжей. Катя звала его Серёжей, и П-3 боялся спрашивать, не больно ли ей это говорить. Катя все помнила. Даже если эти воспоминания принадлежали не ей. Они шли рука об руку по подводным комплексам в тепле, из последних сил делая вид, что не хотят просто сесть и поговорить. Рассказать друг другу о себе. О том, как они себя чувствуют и чего боятся. О том, какие они сейчас — что изменилось с тех пор, как их цельные здоровые версии болтали в небе над Болгарией. П-3 хотел бы рассказать, что попробовал недавно грушевый штрудель, и теперь он нравится ему даже больше шарлотки. Он хотел бы рассказать, как однажды в рамках реабилитации — когда Сеченов отправлял его на реабилитацию за реабилитацией, надеясь, наверное, что он-таки реабилитируется, — поехал на рыбалку и перевернул лодку, грохнувшись в реку и распустив всех пойманных рыбешек. Он хотел бы рассказать о вечерах, которые проводил в квартире, лениво крутя в пальцах сигарету, о тренировках с Аргентумом, на которых на него смотрели, будто на чумного, о холодной пустоте, которая сковывала его в каждое время года, словно весна никогда не наступала. Он хотел рассказать больше хорошего, но ничего не находил, и, спрашивая у перчатки на левой руке, всё ли с ней в порядке, начинал задумываться о том, чтобы найти что-то хорошее впереди. Где-то в весне, наверное. — А ведь мы знакомы меньше дня, — задумчиво произнесла Катя, разглядывая кольцо на металлическом пальце Левой, — без учета не поддающегося измерению времени в Лимбо. Но ты уже делаешь мне предложение. Она повернулась к нему, склоняя голову, прежде чем добавить: — У прошлого Сережи это заняло больше времени. П-3 хмыкнул. Посмотрел вдаль, туда, где над кромкой воды к их штилю приближалась буря. Сжал и разжал левую руку. — Он, наверное, в романтике получше разбирался. Они отошли от остальной группы выживших метров на пятьсот, давая им возможность обсудить, что они собираются делать дальше. П-3 хотел посмотреть на волны. Катя почему-то пошла за ним. Должно быть, в этом состояла вся их новая связь — быть рядом, когда могли разойтись по своим телам и побыть хоть немного наедине. Катя могла бы перенести все данные в Близняшку или попросить Самоделкина сделать ей тело, которое не бередило бы воспоминания, и заняться чем-то, чего ей хотелось. Но она пошла за П-3. — Он так не считал. П-3 думал спросить еще. Про Плутония. Про Катю. Про семью Нечаевых, историю которых перекодировали в полимерные волны, доступные полимерной Кате и недоступные ему. Он думал попробовать притвориться тем, кем не является. В голосе Кати ему слышался смех. Он пытался представить ухмылку на лицевой пластине, блеск в веселом прищуре глаз — получалось как-то мультяшно, словно они снова оказались в Лимбо, но ему нравилось. Он не хотел думать хуже о Кате, — той Кате, которая была Плутония, а не Блесны, — но мог бы сказать, что эта нелепая картинка была ему роднее милой девушки с фотографии в доме бабы Зины. Той Кате, которая стояла перед ним сейчас и звала себя Блесной, она тоже была ближе. Они оба шаг за шагом принимали себя настоящими — чудовищами, вышедшими из-под скальпеля прогресса. Симптомами-синдрома-спасателя-своего-создателя. П-3 подходит ближе и кладет руки Кате на плечи. Чувствует себя глупо, как девчонка, и тянется выше. Медленно касается губами места, где должны были бы сейчас улыбаться её губы — почти; немного не дотягивается. Медленно опускается ниже и правее, трепетно прижимается к острому плечу. Катя замирает на месте, глядя в сторону воды. Поднимает правую руку и кладет ему на голову. Пальцами проходится по затылку. Туда — и обратно. Туда — и обратно. Как волны Лазури. Как море, которое ему так хотелось посмотреть. Серёжа отстраняется, не отрывая взгляд от места, которого только что касался губами. — Меньше дня, — повторяет Катя, и её голос звучит совсем тихо, — ты был прав. Мы ведь даже не знакомы друг с другом. На это он улыбается ей — теплой улыбкой человека из плоти и титанических протезов. Выпрямляется, делает шаг назад и протягивает вперед левую руку: — Майор Нечаев! Можно Серёжа. Она стоит неловко пару мгновений, а затем ведет по воздуху плечом, словно давая ветру пройтись по следу поцелуя, и протягивает руку в ответ — тоже левую: — Блесна. Затем хмыкает: — Но можно и Катя. В груди теплится весна.