Пепельные Крылья

***

Зима. Небо выжжено кровавым заревом, словно оно само — открытая рана. Ледяной ветер рвал плащи солдат ДорКарина. Внизу, в долине, племя Безымянных — тех, кого в ДорКарине дорого ценили за силу и выносливость — встречало свой конец. Шатры из шкур животных, бывшие для кого-то кровом, пылали. Пламя лизало обугленные тела стариков, чьи кривые посохи — символы мудрости кочевников — валялись сломанными. Дети, с лицами, залитыми не детскими слезами, а черной кровью, ползли к матерям, чьи руки уже не могли их обнять. Воины бились отчаянно, до последнего вздоха защищая родных, пронзая напавших тварей копьями и лезвиями охотничьих ножей. Но те оказались живучими — только разъярились, переламывая им кости мощными челюстями. Безумие. Командор Галастон стоял на холме, сжимая эфес меча так, будто хотел его сломать. За спиной топтались двадцать карателей — ветеранов, видавших многое. Но даже они бледнели. "Рейнер Азхарас… проклятый параноик." — Галастон вспомнил лицо диктатора: желтые глаза, в которых мерцал страх даже перед тенями. "Ему мало страха, что сеем мы. Ему подавай монстров, что пожирают саму землю. И все ради чего?" Внизу один из Искаженных — гибрид волка и медведя с огромными саблезубыми клыками — разорвал беременную омегу. Галастон знал, что идти сейчас и вмешаться — самоубийство. Цель экспедиции заключалась в том, чтобы испытать тварей в условиях реального боя и собрать новый товар. А не в том, чтобы уничтожить их всех и лишиться своих бойцов в процессе. — Ждем! — рявкнул он. — Пусть наедятся до рвоты. — Но клетки пусты, командор! — солдат сглотнул, крепче сжимая копье и указывая на повозки и лошадей, ждущих груз. — Нас же засмеют в ДорКарине… Галастон повернулся, и солдат отшатнулся, будто от удара. — Алхимики Черного Трона обещали послушных псов, а выпустили голодную нечисть. — Командор ткнул перчаткой вниз, туда, где подросток с перебитыми ногами пытался отползти, волоча за собой окровавленные внутренности. — Видишь этого щенка? Он, может, и выжил бы на арене, стал бы гладиатором. А теперь? Мясо для тварей, которых даже цепи не удержат. "И за это мы платим налоги?" — Галастон вспомнил алхимиков верхнего уровня: их надменные улыбки, когда они докладывали о "прогрессе". Насытившись, Искаженные, рыча и дергаясь, разбежались в степь. Теперь они — проблема дикой природы. Поселение, где еще час назад кипела жизнь, лежало в руинах. Воздух гудел лишь треском пламени и хрипами раненых. — Собирайте уцелевших, — приказал Галастон, спускаясь в долину. Сапоги вязли в снегу. — У кого руки-ноги целы — в железо. Раненых — добить. Солдаты ДорКарина спустились вниз — не как победители, а как стервятники. Они рыскали среди руин. Вытащили парня, прикрывавшего маленького ребенка своим телом — мальчик выжил, но лишился глаза. Подростка, с обломком копья в руках, оглушили, когда тот попытался ударить. Галастон наблюдал, как девушку, застывшую в немом ужасе, волокут к повозке. "В шахтах и на плантациях всегда нужны рабы. Арена требует зрелищ. А знати — развлечений." У раздавленной телеги лежал мальчик лет шести. Его правая нога была откушена по колено, но он жил, стонал, сжимая в руке обгоревшую куклу-волка. "Слабость — смерть." — мантра ДорКарина. Меч взметнулся. — Ничего личного. — клинок свистнул, отсекая голову. Среди руин лежали тела. Много тел. Воины и дети, которых было больше всего: маленькие фигурки, застывшие в попытках спрятаться под повозками, под телами родителей, под снегом… — Как скотня. — проворчал Грот, один из армейцев, пиная ногой обгоревшую колыбель. Из-под пепла выкатилась деревянная игрушка — волк, вырезанный с любовью. Солдат раздавил его сапогом. Ренн шел чуть позади, всматриваясь в дымку. Его взгляд цеплялся за детали, словно подсчитывая убытки: "Сколько можно выручить за выживших? Сколько голов уже не поднять?" Внезапно он замер. На опушке леса, где росли редкие сосны, мелькнуло движение. — Гляди-ка, — он ткнул локтем Грота, заставив того споткнуться. — Целые. Два силуэта метались меж редких деревьев. Широкоплечий альфа, волок за собой мальчишку лет шестнадцати. Юнец спотыкался, ноги путались в снегу, словно в паутине. — Бегут, как олени. — хрипло рассмеялся Грот, поднимая арбалет. Ледяной ветер завывал в его ржавых латах. — Нет! — Ренн схватил его за оружие. — Приказ был — всех в железо. Всех. Они двинулись следом, сапоги проваливались в снежную кашу, увязая по колено, будто сам лес пытался их удержать. Следы беглецов вились змеей, петляя между замерзших ручьев и валунов, покрытых ледяной коркой. На опушке, где скалы вздымались, словно клыки из земли, снег алел — капли крови. — Видать, товар наш кровит, — прошипел Грот, сжимая рукоять копья. — Далеко не уйдут. Настигли наконец, да только одного. Альфа сидел, прислонившись к скале. Волосы чернее черного, кожа бледная. Правая рука прижимала бок, откуда сочилась алая кровь. Лицо — молодое. Глаза закрыты, голова безвольно свисала. — Конченый, — сплюнул Грот, пнув альфу сапогом. Тот не очнулся. — Зря тащились. Уходим. Ренн присел, сорвал рукавицу. Кривые пальцы впились в шею беглеца в поисках пульса. — Живой, — прошипел он, и в его глазах вспыхнул огонь азарта. — Шрамы… Видал такие? — он оттянул одежду из шкуры животного, обнажив грудь альфы. Перекрещенные рубцы. — Это не скотовод. Воин. Или вождь. За него дадут втрое. Грот фыркнул, оглядывая следы юнца, уводящие вниз с холма, вглубь леса. — Второй-то удрал. — Холод прикончит. — махнул рукой Ренн, уже накидывая цепи на запястья Альфы. Металл, холоднее льда, впился в кожу мертвой хваткой. Тело поволокли обратно, и снег под ним стал розовым. Жан — его сознание тонуло в черной пучине — не чувствовал боли. Лишь жар в ране и гул ярости, бившейся в висках. Он не слышал, как солдат матерился. Не слышал, как его младший брат, убегая, упал в снег и рыдал, пока голос не растворился в вое ветра. У повозок царил хаос. Лошади рвали упряжь, их ноздри дымились паром. Клетки гудели: дети визжали, старики шептали молитвы, возможно, духам природы, молодые лежали без сознания. Одна из женщин вцепилась в прутья. Руки кровоточили, но она не отпускала, крича так, будто ее слова могли сжечь мир: — Ваши дети сгниют в утробах матерей! Вы — твари в человечьей коже! Ваши боги вас покарают! Солдат у повозки ударил по прутьям копьем. — Заткнись, сука. Пока зубы целы! — он оскалился. — Наши боги это мы сами. Ренн протащил альфу мимо, волоча его, как тушу. — Целитель! — рявкнул он, швыряя тело к ногам старика в засаленной рясе. — Латай. Умрет — твою башку на пику. Лекарь вздрогнул, словно его ударили кнутом. Руки, покрытые шрамами от ожогов и старых цепей, сжались в кулаки. Он опустился на колени. Вылил на рану альфы отвар из бутыли с треснувшим горлышком. Жидкость пахла ромашкой и чем-то горелым. Альфа дернулся, когда жидкость впилась в плоть. Его губы дрогнули, словно он пытался что-то сказать, но лишь хрип вырвался наружу. — Выживет? — спросил Ренн. Лекарь медленно поднял глаза. — Дней пять, — буркнул он, затягивая повязку из грязной ткани, — если боги есть — умрет раньше. — добавил он тихо. — Богов нет, — хохотнул Ренн, затем резко схватил лекаря за горло. — До ДорКарина две четверти луны. Чтоб не подох, понял? — прошипел он, впиваясь ногтями в желтую кожу. — Или я тебя сам освежую. Альфу перебросили в клетку — полупустую. Ведь некого было захватывать. В углу, привалившись к стенке, лежала девушка — ее лицо, испачкано грязью и запекшейся кровью. Рядом, скорчившись, сидел старик. Его мутные глаза смотрели в никуда, а губы шевелились, повторяя одно и то же: "Мои внуки… мои внуки…". И девочка лет четырех. Ее худенькие ручонки вцепились в рукав альфы, а глаза, полные слез, искали ответа на вопрос: — А мамочка где?… Жан не ответил. Его взгляд утонул в кровавом небе. Впереди, за туманами и холмами, уже ждали башни ДорКарина. Город, где надежду заковывали в кандалы, а звон цепей заглушал стоны.